Текст книги "Орден Скорпионов"

Автор книги: Айви Эшер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 48 страниц)

– Ее убили во время восстания. Похоже, жители Полуденного Двора не обрадовались тому, что король устроил пышный бал в честь рождения законного ребенка, пока они голодали, страдали и наблюдали, как их собственные дети болеют и умирают из-за этих торжеств. – Я покачал головой в отвращении. – Я был в кузнице моей матери, точил наконечники для стрел и хотел сделать все, чтобы заслужить ее одобрение. Она встречалась с гильдией, чтобы прикинуть, что нужно сделать в следующие пару месяцев. И они стали первыми, кого разорвала толпа.

Осет кивает, но, к счастью, ничего больше не говорит. Мы оба знаем, что это бессмысленно. Все сложилось так, как сложилось, и никакие жалость или сочувствие этого не изменят.

– Я забрал чакру, которую мы нашли в твоем желудке, – внезапно выдаю я.

На ее лице мигом появляется недоумение – так же быстро, как в моей груди рождается удивление. Понятия не имею, зачем я вообще ей в этом признался, но теперь уже ничего не поделаешь, так что я продолжаю:

– Я хотел расплавить его и использовать для твоего оружия. Еще не знаю, что именно я сделаю – посмотрим, во что превратится металл, – но я подумал, что ты должна знать.

– О, – только и говорит Осет, словно не зная, что на это ответить.

Она смотрит на меня, ее дыхание снова стало ровным, а глаза ищут что-то. Я надеюсь, что в моих глазах она нашла повод доверять мне, но я знаю, что заслужить ее доверие будет сложнее, чем мне хотелось бы.

– Что нас не убивает, делает сильнее, – мягко говорю я.

Мы смотрим друг на друга, теперь я глажу ее медленнее. Мне кажется, что какая-то ее часть тянется ко мне, и что-то во мне хватается за нее и клянется никогда не отпускать.

– Мы можем взять эти вещи… – Мой голос становится глубже, нас теперь связывают особое отношение и общая цель. – Затем расплавить их и переделать так, чтобы они работали на нас, а не против. Затем, когда у нас будет оружие, а не раны, мы заставим этих ублюдков заплатить за то, что они с нами сделали.

Я наблюдаю, как мои слова разжигают в Осет что-то первобытное. Неуверенность исчезает из ее глаз, и остается только яростная решимость. Сила, которую она демонстрирует, стойкость, они отзываются в каждой клетке моего тела, связывая нас вместе так, как я и не думал. И все же она лежит здесь, хватаясь за каждое мое слово, будто это спасательный круг, в котором она отчаянно нуждается, несмотря на все ее заявления о том, что ей никто и ничто не нужно.

– Они заплатят, – шепчет она, и хотя слова эти произнесены тихо, сила, заключенная в этом заявлении, неоспорима. – Они заплатят, – клянется Осет, и хотя она смотрит на меня, как будто я тоже в этом списке ублюдков, я не могу ее винить.

Я сгорю дотла, если Осет того хочет, – и восстану из пепла и заберу все, что мое по праву. Я киваю, надеясь, что она видит, что я более чем готов к любому ее выпаду.

Какое-то время мы оба молчим, погруженные в свои мысли. И не успел я оглянуться, как тридцать минут прошли.

– У тебя получилось! – Мой голос наполнен гордостью за Осет и уважением.

Я снова достаю молоток и вижу, как на ее лице появляется улыбка.

– Да, получилось, – соглашается она, и кажется, что в этом признании есть нечто более важное, более глубокое, чем просто способность пережить лежание в гипсе.

Пока я вытаскиваю гвозди из оставшейся части ткани и снимаю верхний слой формы, я молчу. Стараюсь держать свои мысли при себе, потому что единственная фраза, что вертится в моей голове – это «Да, это моя девочка!». И несмотря на то, что произошло сегодня в мастерской, я знаю: пока ничего подобного Осет слышать не хочет.

«Скоро захочет», – говорю я себе, прислоняя верхний слой формы к стене.

Я поднимаю Осет из рамы, и ее руки обвивают мою шею. Я ставлю ее на ноги, и она слишком быстро отпускает меня и делает шаг назад.

«Скоро» – это все, о чем я думаю, пока она уходит в умывальную комнату, чтобы переодеться.

Очень скоро.

28

Осет

Я просыпаюсь, чувствую, что задыхаюсь, и резко сажусь. Сразу же я оглядываюсь в поисках угрозы, о которой предупреждает меня мое подсознание. Адреналин прогоняет сонливость прочь, но все, что я вижу, – это затянутые пеленой ночи стены и мебель в тени.

Я ищу, где притаилось то тревожное нечто, но ничего нет. В ушах гулко стучит пульс, а разум медленно гонит смятение прочь. Я пытаюсь отстраниться от шума в ушах и сориентироваться.

Я вновь оглядываюсь, ожидая увидеть потные тела, лежащие повсюду – кто-то отдыхает, кто-то – нет, но рядом нет никого. Обычно ночной воздух наполняют тихий храп и чье-то бормотание во сне – я засыпала под эту музыку с тех пор, как себя помню, но я больше не в Приюте. Здесь нет рабов. Никто не ворочается во сне в попытках поудобнее устроиться на каменном полу. Никто не хмурится от кошмара, не слышно осторожных шагов, когда кто-то пробирается в туалет, чтобы облегчиться или тайно с кем-то встретиться.

Я одна.

Я так долго об этом мечтала, но теперь, когда моя мечта наконец исполнилась, в груди поселилось неприятное чувство тревоги. Стоит мне оглянуться, я натыкаюсь взглядом на неясные очертания мебели кругом. Из окна слева в комнату проникают тихий звук волн, бьющихся о берег, и полоски лунного света.

Я лежу на полу, а луна, висящая высоко в небе, купает меня в своих лучах, исцеляя. Вокруг – гнездо из мягких полотенец, а простыня лежит комком где-то у лодыжек, как будто я сама, разгневавшись, запихнула ее туда ночью. Пульс потихоньку успокаивается – я довольно скоро прихожу к выводу, что в комнате нет ничего, что представляло бы какую-либо угрозу.

Здесь только я.

Я и пустая кровать, слишком мягкая, чтобы на ней спать; высокий шкаф, заваленный аккуратными, сложенными стопками одинаковых верхних и нижних вещей, и темная, пустая купальня.

Я глубоко вздыхаю, закидываю руку за голову и вновь укладываюсь на пол из темного дерева, рассматривая серебряный свет, проникающий сквозь чистые высокие окна. И я чувствую умиротворение. Не знаю, что меня разбудило, но я в безопасности и, судя по ощущениям, уже залечила раны и травмы после сегодняшней тренировки.

Я собираюсь улечься спать, рассматриваю каменный потолок, но ни с того ни с сего мой желудок издает глубокий, возмущенный рык.

Я тут же сажусь и смотрю вниз на свой живот – его тон мне совсем не нравится.

– Солнце уступило место на небосклоне луне всего пару часов назад, а ты уже требуешь еды? – Желудок вновь булькает что-то требовательное и нетерпеливое, и я прижимаю к нему руку.

Я качаю головой с усмешкой, но все же, словно выполняя приказ желудка, поднимаюсь на ноги и на цыпочках направляюсь к двери. Медленно, осторожно толкаю толстую деревянную преграду и выглядываю в темный коридор.

«Скорпионы» дали понять, что я – не их пленница и вольна приходить и уходить, когда захочу, но я все равно пробираюсь к лестнице, беспрестанно оглядываясь по сторонам, словно один из них выпрыгнет на меня в любую секунду.

Но никто не выпрыгивает.

Когда я шла здесь этим утром, то думала, что рабы дома, должно быть, еще спят или, может, им приказали не высовываться или держаться от меня подальше. Но оказалось, что у «скорпионов» попросту нет рабов дома.

По словам Тарека, где-то в замке живет семейство бесят, и их магия как-то с ним связана. Так что поддержание дома в хорошем состоянии им выгодно – как и «скорпионам». Однако, Тарек также заметил, что никто никогда не видел бесят за работой – и он не думает, что мне когда-нибудь доведется. И даже если доведется, я вряд ли смогу сказать, что они работают.

Единственный бес, которого я знала – это Фигг, и она – явно не лучший представитель своего рода. Мне трудно представить себе несколько тучных и ворчливых Фигг, занимающихся чем-то столь трудным, как уборка целого замка. Да она едва справлялась с сортировкой нашей одежды в Приюте.

Когда я рассказала об этом Курио, он поведал, что на самом деле существует огромное множество различных бесов, и каждый клан черпает силу из того, что их окружает.

Я понятия не имею, каким именно бесом была Фигг, но я полагаю, что она черпала энергию из постоянного нытья и препираний с другими без всякой необходимости.

По пути к кухне не случилось никаких происшествий, но вокруг была лишь странная, предвещающая что-то нехорошее тишина, в груди все сжималось от тревоги.

Я много думала о том, что же я почувствую, как только окажусь подальше от Приюта, но одиночество в список этих ощущений не входило. Мне-то казалось, что после всех этих лет, проведенных в слишком тесной спальне, купальне, столовой и в тренировочной бок о бок с толпой фейри, я буду наслаждаться тишиной дома «скорпионов» – но ничего успокаивающего в этой тишине не было. Я думала, что тут же успокоюсь, стоит мне окунуться в эту тишину, но все, что я чувствую в ней, – это угроза.

Похоже, я не создана для спокойной жизни, как я надеялась.

Меня встречает большой, тихий холл, ведущий на кухню, и я стараюсь вызвать в воображении образ какой-нибудь заброшенной хижины в далеких землях. Там, на крыльце, сидя в большом кресле, я безмятежно наблюдаю за проходящими неделями.

В этом видении – моя идеальная жизнь, когда я наконец обрету свободу и найду свой путь в этом мире. Больше никакой смерти. Не будет больше насилия. Никакого бесконечного шума или повседневности, настолько переполненной проблемами, что в ней почти не осталось места для меня.

Я бы прожила остаток своих лет в покое, я бы просто расслабилась, как и полагается. Однако по мере того, как безмятежная, но гнетущая тишина сгущается вокруг, мне кажется, будто все давно продуманные мною планы сгорают в реальности, и языки этого пламени хохочут над всеми моими наивными фантазиями о том, что я когда-нибудь смогу позволить себе нормальную, спокойную жизнь.

Мне неприятно это признавать, но, пробираясь по темному, тихому замку, я чувствую, что мне хочется шума, хаоса, чего-то опасного, потому что это мне кажется знакомым и правильным.

Я вхожу в кухню, изо всех сил стараясь отбросить эти полуночные беспокойства. Возможно, я просто устала. Я здесь всего день, а этого чудовищно мало для того, чтобы привыкнуть к многочисленным различиям между этим местом и всем, что я когда-либо знала. Но я все же не могу не задуматься: мне нравится вкус разрушения, потому что меня пичкали им слишком долго, или оно мне действительно необходимо? Возможно, еще не время пытаться ответить на этот вопрос, но подумать определенно стоит.

Я очень стараюсь не вспоминать свои первые месяцы в Приюте, но ничего не могу с собой поделать. Вспоминаю, как я относилась к тренировкам, как влилась в ту повседневную жизнь, как ручей в реку.

Я всегда считала, что выживала в Приюте, но что, если это было не совсем так? Что, если я была создана для смерти и просто не смогла увидеть этого за цепями, плетьми и жестокостью учителей?

От этой мысли я отмахиваюсь. Может быть, дело в том, что я наконец-то оказалась вдали от Тиллео и Приюта, и мне кажется, что я должна ответить на все вопросы прямо сейчас, хотя это и не так?

Впервые я оказалась вдали от хаоса – и к этому нужно привыкнуть. Мне нужно быть к себе терпимее – это я точно, на хрен, заслужила.

Отбросив наконец беспокойство и нерешительность, я открываю холодильник – он замаскирован под обычный шкаф. Холодный воздух целует мое покрасневшее от волнения лицо, я заглядываю внутрь и оглядываю содержимое.

Глядя на полки, заставленные едой, я вынуждена сдержаться, чтобы не издать победный клич. Но я молчу и быстро хватаю тарелку, на которой лежат красноватые полоски, похоже, сушеного мяса. Желудок одобрительно урчит, а я хватаю все новые тарелки и горшки с едой: мой полуночный пир складывается вполне удачно.

Дверцы холодильника захлопываются, и я перевожу взгляд на одну из духовок. Мне опять приходится сдержать восторженный визг, что вот-вот сорвется с моих губ: на решетке в духовке лежат несколько буханок хлеба. Я быстро вынимаю одну и иду к ящику, из которого, как я видела, Риалл доставал ножи.

Выбираю длинное, тонкое, острое лезвие. Сердце при виде него замирает от волнения так же, как и при виде еды, но я стараюсь не заострять на этом внимание.

Я не осуждаю себя – уверена, многие фейри ценят искусно выполненное оружие, хоть на кухне, хоть где. Это не какой-нибудь знак судьбы. Это естественно.

Я закрываю ящик и с нетерпением возвращаюсь к своему занятию, но вдруг чувствую, что воздух позади меня неуловимо изменился. Это, вероятно, ничего не значит для обычного фейри. Легкий ветерок, который можно проигнорировать, но я рабыня клинка, и волосы у меня на шее встают дыбом от тревоги.

Не раздумывая, я поворачиваюсь, чтобы встретить угрозу лицом к лицу. Нож, который только что был в моей руке и заставлял сердце чаще биться от восторга, летит в сторону того, кто появился у меня за спиной.

Я понятия не имею, кто или что пробралось сюда, но, когда я разворачиваюсь и метаю нож, понимаю: Риалл без рубашки не был в списке моих предположительных врагов.

Он перехватывает нож в воздухе – в миллиметре от своего горла. И выходит у него это так легко и непринужденно, что я на мгновение застываю, пораженная его мастерством, – хотя должна быть в бешенстве из-за того, что он так ко мне подкрался.

То, что я чуть его не убила, кажется, его вовсе не расстраивает. Риалл просто перехватывает нож так, чтобы рукоятка легла в ладонь, а затем принимается рассматривать его. На его пухлых губах играет задорная улыбка.

– Какого хрена? – рычу я: мое раздражение наконец-то достигло предела и требует выхода.

Его ореховые глаза смотрят прямо на меня, тени в комнате ласкают его высокие скулы и прямой нос. Лунный свет мерцает в его взгляде и стекает по бороде, течет каплями по телу, подчеркивая мускулы, ярко прорисовывающиеся на его руках, плечах, груди, животе – черт, он словно весь выточен из камня! Каждый сантиметр его тела отточен, подтянут и готов к бою.

Я сглатываю, во рту пересохло: влага разом испаряется с моего языка и собирается… в других местах. Мне кажется, что Риалл читает мои мысли – или понял что-то по выражению лица, или еще что-то меня выдало, – но его ухмылка становится еще шире, и он подходит ближе.

– Не могла уснуть? – спрашивает он мягко, взгляд скользит от меня к запасам еды, разложенным на стойке позади меня, а затем возвращается обратно.

Риалл выглядит смертоносно, в его взгляде – намек на опасность, но в то же время в нем проскальзывает какая-то неуверенность. То же я видела и в других «скорпионах», и эта неуверенность – словно бальзам для моей растревоженной души.

Узел в моей груди неожиданно исчезает, и я делаю глубокий вдох – кажется, что до этого я не могла нормально вздохнуть. Я медленно погружаюсь в его присутствие, и натянутая струна, звеневшая внутри меня от волнения и беспокойства, ослабевает.

Риалл – прикосновение хаоса, которого я так жаждала, и это осознание бьет меня наотмашь.

Я хочу отступить, установить дистанцию между нами, между смущающими меня мыслями и непрошеной реакцией моего тела на его внезапную близость. Но кухонная стойка впивается в мой позвоночник, и я не хочу, чтобы Риалл понял, что волнует меня не то, что он застал меня тут в столь поздний час, а нечто иное.

– Так лучше спится, – неубедительно вру я и киваю через плечо, будто Риалл еще не разглядел каждую вещь, что я вытащила из их холодильника. – А ты что тут делаешь? – В голосе моем звучит нечто, похожее на обвинение, и я стараюсь не поморщиться.

В глазах Риалла мелькает веселье, он протягивает нож мне. Я не решаюсь взять его сразу же, и из широкой, крепкой груди мужчины вырывается тихий смех.

Я раздраженно выгибаю бровь: он смеется надо мной. Это очевидно, и я сама даю ему для этого повод – веду себя как какая-то дурочка, волнуюсь и хлопаю глазками.

Я откашливаюсь и выхватываю нож из чужой ладони – пальцы касаются его теплой, мозолистой руки, и я едва сдерживаю мурашки, что готовы взбежать по рукам и спине.

– Да, так лучше спится, – произносит он в ответ, его глаза не отрываются от продуктов позади меня.

Нет.

Теперь его взгляд скользит вниз по моему телу, с жаром оглаживает складки туники. Риалл томно рассматривает мои голые ноги и ступни, а затем вновь смотрит мне в лицо. Желание льется из его взгляда, густое и горячее, и я чувствую его повсюду, хотя изо всех сил стараюсь не делать этого.

Риалл не в первый раз смотрит на меня так. Я знаю, в какие игры он любит играть, но почему тогда его взгляд, полный жажды и желания, неприятно отзывается внутри – как будто зуд от болячки, которую просто необходимо почесать. Почему я начинаю тяжелее дышать и борюсь с желанием сжать бедра, чтобы мне стало легче?

У меня никогда не было проблем с удовлетворением своих плотских желаний, но тут не Приют, а Риалл – не Лето. Я не знаю, опасен он или нет. Я не представляю, чего он захочет.

Риалл пристально рассматривает меня, его взгляд горячий, открытый и манящий. Его теплые ореховые глаза полны обещанием прогнать мое одиночество.

Я пытаюсь отмахнуться от этих мыслей, сказать себе, что эти «скорпионы» опасны, что плотское желание может запросто превратиться в настоящую необходимость. Я не представляю, что «скорпионы» могут меня воспринимать не только как способ удовлетворения своих нужд. По каким-то пока неясным мне причинам, они кажутся жуткими собственниками, а такое ни к чему хорошему не приведет. Судьба никогда не бывает ко мне благосклонна.

– Так почему ты здесь? – спрашиваю я, одновременно пытаясь разобраться в собственных сумбурных мыслях.

– Я запечатал кухню заклинанием, чтобы знать, если ты сюда спустишься. – Риалл звучит так, будто это не должно меня волновать.

– Что? Но з-зачем? – шиплю я, крепче сжимая нож.

Как, звезды меня побери, я не заметила заклинание?

– Боялся, что я ограблю вас ночью и смоюсь? – Я с удовольствием позволяю ярости просочиться в душу, чтобы смыть то смущающее желание и непрошенную страсть, поднявшиеся во мне. – Я дала Тареку слово. Для вас, «скорпионов», это может ничего не значить, но для меня это серьезно.

– Расслабься, – мурлычет Риалл, и его веселая ухмылка раздражает меня еще больше, чем обычно. – Я ничего такого не имел в виду. Просто Тарек хранит в холодильнике некоторые продукты, которые могут выглядеть съедобными, но на самом деле это далеко не так.

Он наклоняется ближе ко мне, задевает руку, и сердце у меня в груди замирает. Я перестаю дышать и понимать, что вообще происходит или что, как я надеюсь, произойдет, но Риалл берет со стойки банку с чем-то светло-зеленым.

– Вот. Похоже на квашеную капусту, но я гарантирую: ты не захочешь добавить это к своему ночному перекусу, – уверяет Риалл и ставит банку с, как я теперь подозреваю, червями или, быть может, мозгами, на стойку, подальше от остальных продуктов. Он такой высокий, а его руки такие длинные, что ему даже не нужно отодвигаться от меня, чтобы проделать это.

– О. – Я глупо киваю, едва сдерживая желание отойти подальше от этой банки Тарека.

В ореховых глазах Риалла танцуют смешинки, но он не выпускает их на свободу и не смеется.

– Я подумал, что тебе может понадобиться помощь в следующие пару дней. Например, тебе стоит рассказать, что стоит или не стоит класть в рот.

В моем животе снова разливается тепло, и я уже не уверена, что мы все еще говорим о еде. Я бросаю на Риалла суровый взгляд, но эффект портит мой дрожащий вздох и короткое движение ему навстречу – я не успеваю себя остановить.

Риалл подвигается ближе, как будто видит во мне то, чего я еще не вижу сама.

– Конечно, если есть что-то еще, с чем я могу помочь тебе, – его голос внезапно становится глубже, превращаясь в шепот. Он обращается к тем моим частям тела, которые, вообще-то, не должны откликаться на его зов, – то все, что тебе нужно сделать, – это попросить.

Я хочу закрыть глаза, упиваясь его чувственным голосом и заманчивым предложением. В нем, правда, нет абсолютно никакого смысла, потому что это все – не про меня. Я не рискую, не становлюсь слабой и хрупкой, стоит мне увидеть симпатичного парня, что осмелится намекнуть мне на неприличные и восхитительные вещи, которыми можно заниматься ночью. И все же я делаю именно это. Всего лишь несколько дней назад я покинула Приют, а та, кем я считала себя все эти годы, уже исчезла.

– Прекрати, – требую я, выпрямляясь и стараясь противостоять притяжению Риалла.

Я пытаюсь игнорировать покалывание в деснах от клыков и тяжесть в животе, которая не имеет ничего общего с голодом.

Темная, пепельная бровь Риалла изгибается, на его лице написаны одновременно любопытство и вызов.

– Что прекратить, Звереныш?

– Все это, – восклицаю я, указывая между нами и вокруг, как будто один этот жест сможет объяснить, что я имею в виду.

Риалл же воспринимает его как приглашение подойти еще ближе.

Секунда – и он оказывается на расстоянии не больше толщины лезвия от меня, мое сердце пускается в галоп, как будто за ним гонятся, и я пытаюсь не начать жадно глотать воздух.

Риалл не прикасается ко мне, но он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать тепло, исходящее от него. Если бы я позволила себе, я могла бы исчезнуть в тенях, что рисуют косые линии над нами в этой темной кухне. Кухне, которая внезапно кажется мне слишком маленькой.

Он смотрит на мое горло, и мой учащенный пульс, вероятно, говорит ему о многом, о том, что я предпочла бы скрыть. Я сжимаю губы и сурово смотрю на него.

– И с чего бы мне прекращать, а, Звереныш? – Его голос звучит так мягко, что больше напоминает мурлыканье.

– Потому что с меня хватит! – огрызаюсь я, каждая клеточка тела напряжена до предела, чтобы выдержать еще и растущее напряжение между нами. – Достаточно того, что вы трое смотрите на меня, как на трофей, который вам хочется завоевать. Я не ваша собственность, Риалл. И никогда ею не буду. – В голосе моем звучит твердая решимость, и я благодарна, что она может подкрепить мои слова. Я боялась, что голос охрипнет, а фраза прозвучит как приглашение.

– И с чего ты взяла, что кто-то из нас хочет владеть тобой? – Снисходительная улыбка не сходит с лица Риалла, он разглядывает мое лицо, будто ищет что-то, скрывающееся под моим разочарованным хмурым взглядом.

– Разве не так все это работает? Мир, в котором мы живем? – Звучит как издевка над тем, что ранее говорил Тарек.

– Я бы с удовольствием показал тебе, как все это работает, Звереныш, но тебе придется отбросить все дерьмовые предубеждения, которые у тебя есть о нас… и о себе, – говорит Риалл, и последнее меня немного поражает.

– О себе?

– Да, о себе, Осет. Ты живешь в мире, где ужасные вещи случаются со всеми, и все же у тебя каким-то образом есть это корявое представление о том, как должно выглядеть добро. Но когда с тобой происходило что-то хорошее? Или с нами, или с кем-то еще, кого ты знала? Тебе лучше знать, Звереныш. И ты знаешь, чего ты хочешь. Это то, что заставляет твое сердце биться от возбуждения, а желание – течь по твоим бедрам. Но это ведь не то твое хорошо и правильно, не так ли? Ты просто пока не желаешь признать правду.

– Ты ни черта обо мне не знаешь, – отвечаю я, и сама слышу, как слабо звучит этот аргумент.

– Тебе хочется так думать. Но это еще одна вещь, в которой ты слишком боишься себе признаться, – рычит он в ответ и прижимает ладони к столу по обе стороны от меня. – Я не встречал существа ни в этом, ни в других королевствах, которое бы не забирало то, что ему необходимо. Такова наша природа. Ты поняла, что тебе нужно, чтобы выжить в Приюте. Теперь, когда ты на свободе, тебе вновь придется подумать и понять, что же тебе нужно.

Его горячий взгляд пьянит меня, и, несмотря на все мои протесты, внутри разливается тепло. Я хочу притвориться, что это всего лишь злость, но его мускулистые руки едва касаются моих, губы приближаются к моим с каждым вдохом… и притвориться – значило бы солгать.

Я пытаюсь отстраниться от его слов, отделаться от его близости и давления – и тут же прижаться, чтобы доказать: он ошибается. Я не боюсь ни в чем признаться – мне просто не в чем признаваться. Но в тот момент, когда я прижимаюсь к твердости его тела и теплу его кожи, понимаю, что совершила ошибку.

Внезапное прикосновение пронзает меня вместе с внезапным осознанием этой ошибки, и я потрясенно выдыхаю. Следующее, что я помню: наши губы сливаются в неистовом, страстном поцелуе.