Текст книги "Собственность Таира (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20

– Что он оставил? – напираю, голос срывается. – Мам, это важно! Ты не понимаешь, насколько это важно!

– Да что важного такого?! – морщится она. – Сивцев не имеет к нам никакого отношения! Он просто…

– Просто! Конечно! Просто купил квартиру. Просто испарился. Просто попросил тебя что-то сохранить на будущее, да? И ты – конечно, как разумная женщина – согласилась. Ну раз он посторонний, раз он вообще никто – какая, мать твою, разница, что он там оставил? В чём проблема мне это отдать? Или… Или он попросил сохранить это? Специально? На будущее?

Мама выглядит так, будто я только что расплескала ей на колени кипяток. Её губы поджимаются в линию, руки сжимаются в замок, пальцы побелели.

– Валентина, – вздыхает она. – Немедленно прекрати этот фарс. Я не собираюсь обсуждать это дальше. Неважно, что оставлял Сивый или когда. Это не имеет значения. Нужно вычеркнуть это и забыть.

Сивый?!

Дыхание перехватывает, мне кажется, что у меня начались звуковые галлюцинации.

Сивый. Она сказала «Сивый»!

Не «Сивцев». Не «он». Не «этот человек». А именно Сивый.

Я не говорила ей этой клички. Точно. Клянусь всем Уголовным кодексом и даже учебником по нотариату – не говорила.

Не говорила же?!

Мозг начинает бешено обрабатывать информацию, будто прокурор зацепился за важную улику в показаниях свидетеля.

Значит, она знала кличку? Знала, кем он был. Знала, что не просто Сивцев, а Сивый?

Сердце бухает на пределе возможностей. Кровь гудит в висках. Я смотрю на мать, и внутри меня загорается что-то яркое, злое, сверкающее.

– Отдай мне то, что оставил он, – голос звучит резко, почти отрывисто. – И я не буду спрашивать, откуда ты знаешь его кличку.

– Что? Нет… – мама теряется. – Ты сама сказала…

– Нет. Не говорила.

Наверное. Возможно. Но это неважно, потому что у меня, наконец, появилось преимущество.

Мамино лицо слегка искажается. Губы поджимаются, глаза бегают, будто ищут камеру, свидетелей, адвоката.

Вот она – растерянность. Лицо у неё бледнеет, щёки теряют румянец. Она пятится, будто я её ударила.

Она попалась.

Я чувствую этот момент всем телом. Гордость плещет через край, словно в меня влили весь запас прокурорской уверенности за год.

Я хочу закричать от ликования, но вместо этого сохраняю каменное лицо.

Покерфейс, Валя. Только покерфейс.

– Будешь родную мать шантажировать? – шипит она. – До чего ты докатилась, Валентина?

– Буду, – не моргнув, отвечаю. – Потому что это очень важно. Для меня. Для моей жизни. Для понимания, кто я.

– Да что важного в какой-то старой, потрёпанной книге?!

Книга. Он оставил книгу.

В груди поднимается горячая волна – настоящая, трепещущая надежда.

Может быть, это послание? Записка? Или просто знак, что он думал обо мне?

– Покажи, – прошу. – Мама, пожалуйста, покажи сейчас же. Мне нужно это. Я должна…

– Ладно, – мама закатывает глаза. – Покажу. Только одно условие: ты больше не поднимаешь эту тему. Ни разговоров, ни расследований. Это тёмное пятно, которое нужно вычеркнуть. Поняла?

– Хорошо. Когда отдашь книгу – ничего спрашивать не буду.

Я киваю. Горло пересохло. Мне всё равно. Забери меня хоть спецназом потом – я должна это увидеть.

Мы выходим в коридор. Таир стоит у стены, говорит по телефону.

– Минуту, – бросает в трубку.

Он не сбрасывает, но и не говорит больше ничего. Видимо, опасается, что кто-то услышит о его тёмных делишках.

Мама двигается по коридору дальше, а я оборачиваюсь. Даже не скрываю победной идиотской улыбки.

Внутри всё ликует. Мне хочется поделиться. Даже с этим надменным, хищным зверем в костюме.

Я поднимаю два больших пальца вверх. Таир закатывает глаза. Выразительно.

Сноб!

Мы входим в мою комнату. Здесь? В комнате, где я росла, всё это время хранилось что-то от отца?

Ох, боже. Я даже не знала. Даже не догадывалась.

Мама открывает дверь на застеклённый балкон, где обычно хранится всё, что ненужно, но жаль выкинуть.

– Только не надейся, что это что-то особенное, – ворчит мама, задвигая пару коробок. – Не понимаю твоего воодушевления.

– А что он тогда сказал? Когда отдавал? – осторожно спрашиваю.

– Мы договорились. Ни слов об этом. Хватит вопросов.

Я мысленно цокаю. Обещание уже перестаёт быть важным, потому что я хочу знать. Всё!

Каждый фрагмент. Каждую крошку информации, что осталась от него.

– Мы договорились молчать, когда ты дашь мне книгу, – говорю я, глядя ей в спину. – А ты ещё не дала.

Мама вздыхает. Глубоко, демонстративно, с той самой театральностью, с которой она умеет подавать раздражение, как французский сыр.

– Вот умеешь ты, Валентина, – бормочет. – Всё перекрутить, выкрутить, повернуть.

– Сочту это за похвалу.

– Это была не она, – пф-ф. Ну да. Как будто я ещё не поняла, что похвалы не будет. – Ты слишком поверила в свои возможности находить лазейки.

– Ты же сама настаивала на юрфаке. Я что, не имею права задать простой вопрос?

Мама не отвечает. Продолжает шарить в старом пластиковом ящике, кряхтя и шурша.

– Да ничего он не говорил, – наконец хмыкает. – Да где же она? Он вообще эту книгу просто забыл.

– Забыл?

– Да. Приехал тогда, документы на квартиру привёз, спешил куда-то. Встревоженный был, суетной. Всё носился с этой книгой, из рук не выпускал, а потом – положил на полку, пока обувался, и ушёл. Ну, я и оставила на всякий случай. А он не вернулся. Значит, не такая ценная книга была.

Забыл? Или специально оставил, надеясь, что мама не выбросит ту книгу?

И ведь не выбросила! Мама её сохранила, берегла.

Мама, которая выкидывала старые открытки с моих дней рождений, потому что «захламляют пространство», вдруг сохранила книгу случайного знакомого?

И мне так много хочется спросить. О чём он говорил. Почему торопился. Что было между ними. Чем это закончилось.

– А, вот она, – вдруг вскрикивает мама.

Я вздрагиваю, как будто в комнате прозвучал выстрел. Оборачиваюсь. Мама закрывает ящик, держа в руках книгу.

– Дай, – шепчу.

Почему-то мне кажется, что в этой потрёпанной книге хранятся ответы на все мои вопросы.

Мама протягивает книгу. Без слов. Но с выражением лица, будто я попросила урну с прахом.

Я беру её бережно. Словно в руках не книга, а фарфоровое сердце, которое может расколоться от одного неверного движения.

Пальцы касаются корешка – шершавого, стёртого. Края обложки потрёпаны, как у солдата, вернувшегося с войны.

Мои пальцы медленно разворачивают обложку. Хруст – тонкий, сухой, хрупкий. Бумага старенькая, но крепкая. Чуть шершавая, с желтоватым оттенком.

На полях страниц – пометки. От руки. Мужской почерк, чуть резкий, угловатый.

Я замираю. Это папа писал? Его заметки?

Судорожно переворачиваю страницы. И вдруг, на десятой что-то выпадает. Я ловлю на лету.

Картонка. Плотная. Чуть потрескавшаяся по краям. Похоже на старую визитку, которую использовали как закладку.

Я сжимаю визитку, как последний билет в прошлое. Как ключ или компас.

– Это он оставил закладку на этой странице?! – вскрикиваю, голос дрожит. – Мам?

– Мы договорились, Валентина, – цедит мать, вытянувшись как струна. – Хватит вопросов.

– Это последний, – пока что. – Мне просто интересно. Вот ты говорила, он с этой книгой носился. Интересно, где остановился.

– Это я читать начала. Но не поняла, что в ней такого стоящего, чтобы таскаться с ней повсюду. Слишком… Тяжёлая. Заумная. Всё про какие-то поиски смысла, страдания, то да сё.

– Я думала, ты любишь высокоинтеллектуальные произведения?

– Где это уместно. Здесь же… Мысли ради мыслей. Но Саше, видимо, нравилось.

Мать чуть дёргает уголком губ, отворачиваясь. Скрывает эмоции, но я их вижу.

Это сквозящая нежность в мужском имени. Эта подрагивающая лёгкая улыбка.

Ох, как бы мама не врала, они не были случайными знакомыми. Не были посторонними.

Между ними было что-то глубокое, сильное. Если даже спустя столько лет у мамы такая реакция на Сивцева.

– А не помнишь, где была закладка? – уточняю. – Он всю прочитал? Или это твоя визитка?

– Не моя. И не помню. Где-то на главе с неподобающими картинками. Ужасными.

– А…

– Довольно.

Мамино лицо становится каменным. Она резко разворачивается, чеканя шаг. Оставляет меня одну.

И, странным образом, я не чувствую злости. Не сейчас. Потому что я добилась большего, чем могла ожидать. Я держу в руках то, что было в его руках.

Я прижимаю книгу к груди. Словно сердце. Словно амулет. Закрываю глаза. И у меня кружится голова.

– Закончили?! – резко звучит голос.

Я вздрагиваю так сильно, что книга чуть не выпадает из рук. Распахиваю глаза, резко разворачиваюсь к двери.

На пороге стоит Таир. Его фигура, обычно массивная и уверенная, сейчас кажется напряжённой и какой-то сжатой.

Он входит в комнату, окидывает её снисходительным взглядом, будто инспектор, пришедший оценивать порядок.

Я чувствую, как щёки начинают гореть от смущения. Господи, детская комната!

Моя старая, крошечная комнатушка с мультяшными обоями, на которых всё ещё висит маленький плакатик из какого-то подросткового журнала.

Кровать с розовым покрывалом, плюшевый медведь, жалобно свесивший лапы с полки, старенький письменный стол с облезшим краем. Окно с занавесками в цветочек.

Я краснею, словно снова четырнадцатилетняя девчонка, застигнутая в неловком положении.

– Миленько, – хмыкает Таир, кривя губы в почти незаметной усмешке.

– Я здесь не живу! – выпаливаю зачем-то. – Давно уже. Это…

– Неважно. Я здесь не для критики дизайнерских решений. Нам нужно ехать.

– Что-то случилось?

Я смотрю на него внимательнее. Его лицо словно посерело, потеряло обычную живость и уверенность. Щетина выглядит жёстче, уголки губ опущены вниз.

Он стоит неподвижно, кулаки сжаты, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент броситься в бой.

Что могло случиться? Что его так напугало?

– Что такое? – повторяю я, голос срывается, становясь тревожным. – Таир?!

Он молчит несколько мгновений, сжимая челюсти, а потом выдавливает тихо:

– Ничего. Просто срочные дела и новости. Нам нужно ехать. Тебе удалось что-то узнать?

– Вроде? Наверное. Я не уверена. Возможно, если я останусь…

– Нет. Потом вернёмся, если потребуется. Но сейчас нужно ехать.

Я слышу в его тоне что-то такое, отчего у меня по позвоночнику пробегают холодные мурашки. Внутри становится вязко и тоскливо от неопределённости.

Что произошло? Что за срочные дела, о которых он говорит с таким видом, словно они касаются жизни и смерти?

Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно. Я начинаю чувствовать себя, словно перед прыжком с обрыва.

Дурное предчувствие буквально раздирает изнутри. В горле ком, который не получается проглотить.

Таир выходит из комнаты, и я, словно привязанная, иду за ним следом. В прихожей уже ждёт мама.

Она мгновенно расправляет плечи и надевает свою самую обворожительную улыбку, адресованную исключительно Таиру.

– Уже уезжаете? – мягко произносит она. – Чай заварился…

– Срочные дела, – резко обрубает он, но почему-то слишком пристально изучает её лицо. – Сожалею.

– Ох, ничего-ничего. У важных людей всегда важные дела. Понимаю, конечно. Хорошей вам дороги. Валентина, – мама поворачивается ко мне. – Будь осмотрительна, хорошо? Я знаю, как ты любишь заниматься глупостями, но стоит держать себя в руках, когда ты в определённом обществе. Манеры это важно. Подумай над этим, дорогая, это просто совет.

Совет, от которого у меня внутри всё болезненно сжимается. Мамины советы – это всегда тонкие, точные удары в самые больные места.

Каждый раз она умудряется подать своё неодобрение в красивой обёртке заботы.

– Вы правы, манеры важны, – внезапно соглашается Таир. – Удивительно даже, что Валентина так хорошо воспитана, учитывая, что вы не лучший пример.

– Что?! – мама буквально задыхается от возмущения, её глаза широко раскрываются.

– Вроде как главное правило воспитанных людей – не указывать другим на их ошибки. Особенно в присутствии посторонних. Особенно если их не просили. Иначе это выглядит как не очень удачная попытка самоутвердиться за счёт других. Подумайте над этим. Просто совет.

Глава 21

Таир резко поворачивается и выходит из квартиры, не давая никому времени ответить. Я семеню за ним, оглядываясь через плечо на мать.

Она стоит в прихожей, словно в неё бросили ведро ледяной воды. Причём железячкой и приложили для надёжности.

Её обычно безупречное лицо покрыто пятнами раздражения и возмущения, глаза округлились от шока.

Она возмущена. Оскорблена до глубины души. И совершенно, абсолютно растеряна.

Я никогда не видела маму такой. Всегда собранная, неприступная, она сейчас выглядит так, будто в её кофе плюнули.

При ней же!

И я не могу сказать, что менее растеряна. Потому что Таир заступился за меня!

Никто. Никогда. Такого. Не делал.

Ощущение такое, словно земля вдруг начала вращаться в другую сторону. Невозможно.

Внутри всё горит, эмоции бурлят, смешиваются в яркий коктейль из изумления, благодарности, гордости и странной, непонятной радости.

Я тороплюсь за Таиром, который уже нажимает кнопку лифта. Не знаю, как начать разговор, как выразить то, что сейчас внутри.

Да и вообще – стоит ли благодарить его?

Этот наглый, бесцеремонный, невыносимый тип сам сотни раз издевался надо мной!

С его постоянными угрозами, с насмешками, с его язвительными фразочками…

Он же тиран! Тиран и хам. Но сейчас он тиран, который только что мастерски защитил меня от самой большой угрозы моей самооценке.

Я смотрю на его широкую спину, на напряжённые плечи и вздыхаю про себя.

Ну и что мне теперь с этим делать?

– Спасибо, – всё же выдыхаю я, заходя в лифт. – Хотя ты и не обязан был вмешиваться.

– Я делаю то, что считаю необходимым, – отрезает Таир, даже не поворачиваясь. – Твоя мать явно напрашивалась.

– Это так на тебя новости подействовали?

Таир резко разворачивается ко мне. Я отшатываюсь на полшага от неожиданности. Его взгляд пронзает как молния.

И при этом видно, что мужчина насторожен. Внимательно скользит взглядом по моему лицу.

Божечки, он встревожен или что?

Что настолько ужасное случилось, что его – этого титана, этого безэмоционального броневика на ногах – вывело из равновесия?

Государственный переворот? Крах мировой экономики? Или, о боже, у него закончился кофе?

Таир смотрит так, словно вырезает лезвием мои мысли. Я сжимаюсь. Глотаю воздух. Сердце бьётся оглушительно громко.

– Что ты знаешь об этих новостях? – Таир цедит это, делая шаг ко мне.

– Да ничего! – восклицаю, мотая головой. – Но ясно, что что-то случилось. Ты ведёшь себя странно. Это по работе? Что-то серьёзное?

– Вроде того.

– Это касается меня?

В этот момент двери лифта разъезжаются. Таир выходит первым, молча. Не отвечает.

Мой разум носится в панике, цепляясь за каждую веточку паранойи. Уже вырисовываю себе будущее, где меня на кусочки растягивают.

Я буквально бегу за мужчиной. Выскакиваю на улицу, и утренний воздух обрушивается на меня, как ушат с ледяной водой.

– Таир! – выкрикиваю, – Это меня касается?! Да?!

– Нет, – хмыкает. – Мир не крутится вокруг тебя, кис.

– Но… Ты не отвечаешь…

– Это семейные дела. У брата новые проблемы. Нужно решить.

– О.

– И ничего более.

Таир отрезает, давая понять, что наш разговор для него закончен. Он забирается в машину, и я следую его примеру.

Но сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Всё внутри дрожит. Случившееся за эти часы клубится где-то под рёбрами, не отпуская.

Я бережно прижимаю к себе книгу. Пальцы скользят по обложке, гладят бумагу.

Машина трогается, и я, покосившись на проносящиеся мимо улицы, пытаюсь устроиться поудобнее.

Спина уже ноет от долгого сидения, а впереди ещё чёрт знает сколько километров.

Косым взглядом ловлю Таира. Он сидит напряжённо, стиснул руль, брови сведены. Что-то явно не так.

Наверное, опять кто-то кому-то что-то не то передал или не туда поставил. Ну или кого-то снова нужно сломать, закопать и забыть.

У этих ребят «семейный круг» – это не обнимашки с пледом, это ближе к подкопу и мешкам для тел.

– Что? – хмыкает мужчина.

– Ничего, – я качаю головой. – Я просто думаю… Ну… Если я снова усну и вдруг… Лягу на тебя случайно…

– Я уже понял, что ты всеми силами пытаешься отсосать мне, кис. Подход ценю, но не нуждаюсь.

Что?!

Меня током шибает. Лицо вспыхивает, наверняка покрываясь красными пятнами. Я ловлю воздух губами, как выброшенная на берег рыба.

В голове пусто. Вообще. Ни одной колкой реплики. Ни намёка на остроумие.

Я скриплю зубами, отворачиваюсь к окну, кусаю щеку изнутри, чтобы не заорать.

– Но поспать сможешь в нормальных условиях, – вдруг спокойно произносит Таир.

– Что?

– Мы заедем в ближайший нормальный отель. Я не буду сейчас тащиться обратно. Поработаю и отдохну. А ты… Займёшься чем-то полезным. Или поспишь. Сейчас мне не до тебя.

– О. Отлично. У нас, наконец, будет время отдохнуть друг от друга.

Я натягиваю улыбку, делаю голос максимально довольным. Господи, я смогу просто выдохнуть.

Получу хотя бы немного времени для самой себя, чтобы перевести дыхание и подумать обо всём, что творится.

Мне нужна пауза. Пространство без Таира или его подручных охранников. Жизнь прекрасна!

Блаженно улыбаюсь, представляя, как буду развлекаться в пустом номере и…

– Нет, – резко произносит Таир. – Жить мы будем в одном номере.

И недолго длилась моя прекрасная жизнь.

В одном? В каком, прости господи, одном?! Я на такое согласие не дам даже после крепкой амнезии и полной потери вкуса к жизни!

Меня переклинивает.

Я аж дёргаюсь на месте. Мышцы лица чуть подёргиваются от переизбытка эмоций. В голове начинает шуметь, как будто внутрь всыпали кипящую воду.

Это не просто бред – это уголовщина! Правонарушение против моей личной жизни и душевного спокойствия.

Я не буду с ним ночевать в одном номере! Это вопиющее нарушение всех моих гражданских, женских и любых других прав!

– Что, неужели все номера заняты? – спрашиваю, морщась, будто мне предложили ночевать в конуре с барсуком. – Прям все?

– Почему заняты? – искреннее удивляется этот нахал.

– Ну, раз в одном жить, то… Не осталось номеров или что?

– Номеров предостаточно. Не поэтому ты будешь жить со мной.

Ага, понятно. Он просто зажлобил деньги на второй номер! Решил, что можно сэкономить. Или…

Или он реально думает, что это нормально?!

Я смотрю на него, как на человека, который сказал, что сейчас будет пить воду из бензобака, потому что «она блестит».

– А зачем тогда вместе жить?! – спрашиваю почти тихо, осознавая, что истерика где-то рядом. – Таир?!

Но он уже снова залипает в телефон. Просто молча. Как будто я и не существую.

Потрясающе.

А я ведь правда надеялась, что у нас наконец будет перерыв. Что я вдохну полной грудью, не ощущая этого хищного взгляда рядом.

Мои надежды, как ни грустно, только что на полной скорости влетели в кирпичную стену.

Реанимации не будет.

Мы приезжаем к огромному отелю. Шикарная стеклянная вывеска сверкает, сообщая, что это отель из очень дорогой сети.

Едва мы заходим внутрь, как нас тут же встречает девушка, улыбающаяся во все тридцать два.

– Господин Исмаилов, ваш номер на верхнем этаже, как обычно. Всё уже готово. И, конечно, вас ждёт приятный комплимент от отеля. Мы очень рады, что вы снова с нами.

Я морщусь, едва сдерживая кривую гримасу. Почему все и везде его узнают, словно он звезда мирового масштаба?

Или у нас бандиты новые рок-звёзды?!

Хотя чему я удивляюсь? Исмаилов это буржуазный сноб, который, наверное, при виде недостаточно мягкого матраса просто плакать начнёт.

Мы поднимаемся на нужный этаж, я медленно следую за Таиром и девушкой, не желая спешить.

Почти ползу. Может, если я буду идти с темпом умирающего улиточного дедушки, я смогу избежать этого чудовищного акта – проживания в одном номере.

Ладно в доме! Там хоть места много! Я могла бы спрятаться в какой-то тумбочке.

Или нащупать проход в зачарованную страну в шкафу!

А здесь – маленький номер на двоих! Как в самых дешёвых и клишированных любовных романах, где просто нет других мест.

Только здесь – всё наоборот. Здесь никто не ошибался. Этот гад сам настоял. Экономщик хренов!

Не удивлюсь, если он ещё скажет, что ему нужно расслабиться после тяжёлого дня и предложит совместный душ, потому что «вода дорогая».

Администраторша тем временем подносит карточку к замку, щёлкает замок, и я слышу тот самый звук, как в кино: бз-з-дзынь. Дверь отеля открывается.

Я захожу внутрь, попадая в огромный зал с огромными панорамными окнами до самого пола. Свет льётся щедро, отражается от мраморного пола и белоснежных стен.

Всё как в модном журнале: мягкий диван, стеклянный столик, кресла, даже вазочка с орхидеями на полке. И всё это – явно не для простых смертных вроде меня.

– А где… – я нервно оглядываюсь. – А кровать-то где?

– Там, – администраторша указывает ладонью направо. Там стеклянные, но затемнённые двери. – Это малая спальня. Она оборудована анатомическим матрасом, системой климат-контроля, отдельным гардеробом и интеллектуальным освещением.

– Ага…

Я выдыхаю. Ну вот и всё. Решено! Скромненько, с достоинством займусь диваном. А Таиру достанется кровать.

Он, судя по всему, к матрасам трепетно относится. Вон, какие взгляды одобрительные кидает.

Ну а что? Ему явно за тридцать, стареть начинает!

– Погодите, – я спохватываюсь. – Малая спальня?

– Да. Большая там, – администраторша поворачивается и указывает в противоположную сторону. – Я предполагала, что в ней остановится господин Исмаилов.

– Верно, – коротко подтверждает Таир. – На этом всё. Свободна.

– Разумеется, – улыбается администраторша. – Если понадобятся что-либо – просто дайте знать. Мы работаем для вас. Приятного отдыха.

Девушка уходит, мягко прикрыв за собой дверь, и в комнате на секунду повисает тишина.

Растерянность быстро сменяется такой радостью, что мне хочется отплясать джигу прямо по этому дурацки мягкому ковру.

Две спальни!

Я готова заплакать от облегчения и радости. Потому что мне не придётся выкладывать минное поле посреди кровати, чтобы этот нахал не приставал!

– Почему ты сразу не сказал?! – оборачиваюсь к Таиру, возмущённо вскидывая брови. – Ты заставил меня думать, что нам придётся драться за кровать!

– Не хотел лишать тебя надежды раньше времени, – лениво бросает он, проходя вглубь номера.

– Надежды?!

– Именно. Хотя будет занятно понаблюдать за тем, как ты теперь постараешься попасть в мою кровать.

Я задыхаюсь от негодования. Вот же мерзавец! Нахал! Пошлый извращенец!

Я скоро начну адское пламя извергать от его заявлений!

Нечего со мной шутить, Исмаилов!

Когда-то я найду те самые точечки на шее, которые тебя вырубят!

Найду и отомщу! В розовый костюм наряжу!

– Мечтать не вредно, – морщу носик. – Но я уверена, что из твоей кровати обычно с криком сбегают.

– Хочешь проверить?

Таир самодовольно ухмыляется, поворачиваясь ко мне лицом. Он стягивает пиджак, бросая его на кресло.

А после…

Мамочки!

Он начинает расстёгивать пуговки рубашки, медленно оголяя загорелую кожу. При этом не сводит с меня тяжёлого взгляда.

В голове мелькает тысяча сценариев, и ни один из них не заканчивается чтением книжки в отдельной спальне!