Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Рина Зеленая
КУЛЬТПОХОД

…А когда мы утром пришли, учительница сказала, что арифметики не будет, а будет культпоход в крематорий. А Борька сказал, что хорошо, что арифметики не будет, потому что он все равно ее не знает.

А когда мы сели в трамвай, Настя и Вова остались на остановке. А когда мы на другой остановке хотели сойти, кондукторша сказала, что на другой остановке нет остановки.

А когда уж мы вернулись на ту остановку обратно, их уж там не было, а учительница сказала, что мы на трамвае не успеем, и мы все выстроились по парам и побежали.

А Борька сказал, что он уже в крематории был с папой. и все равно неинтересно, когда тебя жгут, потому что как тебя крышкой заколотят, так ничего не видно. А когда мы прибежали в крематорий, там уже был перерыв на обед, а учительница сказала, что тогда мы пойдем в кино, у нас билеты на завтра, но, может быть, нас сегодня пустят.

А в кино самый главный сказал, что картина сегодня для нас неподходящая, она для старшей группы, а что он нас устроит в ихний клуб на расширенный пленум с концертом.

А Борька сказал, что он с папой на расширенном пленуме был. и все равно неинтересно. А там долго не начиналось, а потом один вышел и сказал, что сегодня ничего не будет, потому что отменяется.

А когда мы на улицу вышли, уже темно было и дождь шел, мальчики еще шли, а девочки в лужи падали.

А тогда учительница сказала, что все могут идти домой, потому что все равно сегодня культпохода не будет.

Михаил Кольцов
ПОХВАЛА СКРОМНОСТИ

Будто бы в городе Казани на Проломной улице, жили по соседству четверо портных.

Заказчиков мало было, конкуренция злая. И чтобы возвыситься над соперниками, портной Махоткин написал на вывеске: «Исполнитель мужских и дамских фасонов, первый в городе Казани».

А тогда другой взял да изобразил: «Мастер Эдуард Вайнштейн, всероссийский закройщик по самым дешевым ценам».

Пришлось третьему взять еще тоном выше. Заказал огромное художественное полотно из жести с роскошными фигурами кавалеров и дам: «Всемирно известный профессор Ибрагимов по последнему крику Европы и Африки».

Что же четвертому осталось? Четвертый перехитрил всех. На его вывеске было обозначено кратко: «Аркадий Корнейчук, лучшей портной на етай улицы».

И публика, как утверждает эта старая-престарая история, публика повалила к четвертому портному.

И, исходя из здравого смысла, была права…

Бывает, идет по улице крепкий, храбрый боевой полк. Впереди полка – командир. Впереди командира – оркестр. Впереди оркестра – барабанщик. А впереди барабанщика. со страстным визгом. – босоногий мальчишка; и из штанишек сзади торчит у него белый клок рубашки.

Мальчишка – впереди всех. Попробуйте оспорить.

С огромным разбегом и напором, собрав крепкие мускулы, сжав зубы, сосредоточив физические и моральные силы, наша страна, такая отсталая раньше, рванулась вперед во всех областях – в производстве, потреблении, в благосостоянии и здоровье людей, в культуре, в науке, в искусстве, в спорте.

Курс взят наверняка. Дано направление без неизвестных. Социалистический строй, отсутствие эксплуатации, огромный народный доход через плановое хозяйство и прежде всего сам обладатель этого дохода, полный мощи и энергии советский народ, его партия, его молодежь, его передовики-стахановцы, его армия, его вера в себя и в свое будущее – что может устоять перед всем этим?

Но хотя исход соревнования предрешен, само оно, соревнование, не шуточное. Борьба трудна, усилий нужно много, снисхождения, поблажек нам не окажут никаких – да и к чертям поблажки. Пусть спор решат факты, как они решали до сих пор.

Оттого досадно, оттого зло берет, когда к боевому маршу примешивается мальчишеский визг, когда в огневую атаку путается трескотня пугачей.

Куда ни глянь, куда ни повернись, кого ни послушай, кто бы что бы ни делал – все делают только лучшее в мире.

Лучшие в мире архитекторы строят лучшие в мире дома. Лучшие в мире сапожники шьют лучшие в мире сапоги. Лучшие в мире поэты пишут лучшие в мире стихи. Лучшие актеры играют в лучших пьесах, а лучшие часовщики выпускают первые в мире часы.

Уже самое выражение «лучшие в мире» стало неотъемлемым в словесном ассортименте каждого болтуна на любую тему, о любой отрасли работы, каждого партийного аллилуйщика, каждого профсоюзного Балалайкина. Без «лучшего в мире» они слова не скажут, хотя бы речь шла о сборе пустых бутылок или налоге на собак.

Недавно мы посетили библиотеку в одном из районов Москвы. Там было сравнительно чисто прибрано, хорошо проветрено. Мы похвалили также вежливое обращение с посетителями. Отзыв не произвел особого впечатления на заведующую. Она с достоинством ответила:

– Да, конечно… Это ведь лучшая в мире по постановке работы. У нас тут иностранки были, сами заявляли.

Этой струе самохвальства и зазнайства мало кто противодействует.

А многие даже поощряют. Особенно печать. Описывают вещи и явления или черной, или золотой краской. Или магазин плох – значит, он совсем никуда не годится, заведующий пьяница, продавцы воры, товар дрянь, или магазин хорош – тогда он лучший в мире, и нигде, ни в Европе, ни в Америке, нет и не будет подобного ему.

Еще предприятие не пущено в ход, еще гостиница не открыта, и дом не построен, и фильм не показан, а бойкие воробьи уже чирикают на газетных ветках:

– Новые бани будут оборудованы по новому, усовершенствованному принципу инженера Ватрушкина, а именно: будут обладать как холодной, так и горячей водой. Впервые вводится обслуживание каждого посетителя индивидуальной простыней. Впервые в мире будут радиофицированы и телефонизированы парильные отделения, благодаря чему моющийся сможет тут же на полке прослушать курс гигиены, навести по телефону любую справку или подписаться на любой журнал.

– В смысле постановки дела гостиница равняется на лучшие образцы американских отелей, хотя во многом будет их превосходить. Каждая комната в гостинице снабжается индивидуальным ключом, которым можно как запереть, так и отпереть дверь. Каждый жилец сможет вызвать по телефону такси. Пользуясь почтовым ящиком, специально установленным на здании гостиницы, проживающие смогут отправлять письма в любой пункт как СССР, так и за границу.

– По производству ходиков советские часовые фабрики прочно удерживают первое место в мире.

– После окраски фасадов и установки дуговых фонарей Петровка может стать в первом ряду красивейших улиц мира, оставив за собой Унтер-ден-Линден, Бродвей, Елисейские Поля и Нанкин-род.

И, принимая у себя репортера, киномастер в шикарных бриджах цвета птичьего гуано рокочет уверенным басом:

– Наша первая в мире кинематография в лице своих лучших ведущих представителей готовится дать новые великие фильмы. В частности, лично я напряженно думаю над сценарием для своей ближайшей эпопеи. Сюжет еще не найден. Но ясно одно: по своей новизне этот сюжет не будет иметь прецедентов. Не определились также места съемок и состав актеров, но уже имеется договоренность: район съемок будет самым живописным в мире, а актерская игра оставит за собой все, что мы имели до сих пор в данном столетии…

Если какой-нибудь директор небольшого гиганта по утюжке штанов отстал от жизни и недогадлив, тот же репортер, как дрессировщик в цирке, умело равняет его на искомую терминологию.

– Реконструкция брючных складок производится у вас по методу «экспресс»?

– Безусловно. А то как же. Как есть чистый экспресс.

– Любопытно… Чикаго на Плющихе… Растем, нагоняем. А это что? Там, на табуретке?

– Это? Да как будто газеты, «Вечерочка».

– Н-да, маленькая читальня для удобства ожидающих… Ловко!

И цветочек рядом в горшке. Небольшая, уютно озелененная читальня дает назидательный урок американским магнатам утюга, как надо обслуживать выросшие потребности трудящегося и его конечностей… Ведь так?

– Безусловно. А то как же.

Эта глупая трескотня из пугачей особенно обидна потому, что тут же рядом идет подлинная борьба за мировое первенство, и оно подлинно достигается на подлинных цифрах и фактах…

Мы вышли на второе место в мире по чугуну, по золоту, по рыбе.

Сосредоточив все мысли своей молодой головы, Ботвинник добился первого места на международном шахматном турнире. Но место пришлось поделить с чехословаком. А все-таки Ботвинник собирает силы, готовит новые битвы за международное, за мировое первенство.

Наши рабочие парни-футболисты пошли в бой с лучшей буржуазной командой Франции. Пока проиграли – факт. Но проиграли более чем прилично. Мы верим, что скоро отыграются. Но и это будет признано только на основе неумолимого факта же: цифры на доске футбольного поля должны будут показать это, и никто другой.

Парашютисты Советского Союза держат мировое первенство своей ни с чем не сравнимой храбростью. Три молодых героя побили рекорд подъема на стратостате, но заплатили за это своими жизнями, – разве не оскорблением их памяти звучат зазнайство и похвальба людей, зря, без проверки присваивающих своей работе наименование «лучшей в мире».

А проверку мирового качества надо начинать со своей же собственной улицы.

Московское метро, по признанию всех авторитетов, несравнимо лучше всех метро на земном шаре. Но оно и само по себе хорошо здесь, в Москве, для жителей своих же московских улиц. Москвич усомнился бы в мировых качествах своего метрополитена, если ему, москвичу, езда в метро доставляла бы мучение.

Вот представим себе такую картину.

Часовой магазин. Входит покупатель, по виду иностранец, солидный, важный, строгий. Требует карманные часы. Только получше.

– Вам марки «Омега» прикажете? Прекрасные часы, старая швейцарская фирма.

– Знаю. Нет. Что-нибудь получше.

– Тогда «Лонжин»?

– Лучше.

– Что же тогда? Может быть, Мозера последние модели?

– Нет. Лучше. У вас ваших московских, «Точмех», нет?

– Есть, конечно. Но ведь очень дороги.

– Пусть дороги, зато уж на всю жизнь. Все эти швейцарские луковицы я и у себя могу достать. А вот из Москвы хочу вывезти настоящий «Точмех».

Мы ждем, что эта волшебная картина скоро станет четким фактом.

А пока не стала, будем, среди прочего, крепко держать первое место в мире по скромности.

Михаил Светлов
ПЕРЕКЛИЧКА

 
Мы знамена несли
Высоко в Октябре, —
Отгремели оркестры.
Отзвучали парады,
Наступили рабочие будни…
Встав на заре,
Говорила Москва
Ленинграду:
– Я давно уже скинула
Старую барскую спесь.
Я бы все барахло,
Я б сложила богатства свои
В огромный мешок
И пустилась бы в путь.
Как бы ни был путь мой далек,
Я пришла бы к тебе и сказала бы:
– Здорово, браток!
 
 
Но мешает нагрузка.
Понимаешь ли, некогда мне,
Я с работой срослась,
Я приказы даю по стране,
Значит, в первую очередь
Я выполняю приказ.
Значит, все мои будни
Стоят перед страной напоказ:
Как же дышишь ты, друг,
Петербург-Петроград-Ленинград?
Ты менял имена.
Ни разу не глядя назад.
Я ж Москвою осталась.
Я в одном неразрывном ряду
С Ленинградом и Харьковом,
С Ростовом и Минском иду.
 
 
– Это факт несомненный! —
Вмешался Ростов в разговор. —
Мы, как брат и сестра,
Неразрывно живем до сих пор…
– Это факт абсолютный! —
Заговорили Баку. —
Привет Ленинграду!
Горячий привет старику!
Пролетарский привет Москве.
Столице горячий привет!..
 
 
Голоса городов
Пронеслись над страною чуть свет
И горячим дождем
Пролились под пургой снеговой
Над столицей страны —
Над пролетарской Москвой…
Ленинград приподнялся
Под блеском осенней зари,
Дав Исаакию строгий приказ:
– Поднимись, посмотри,
Встань на цыпочки, старый колдун.
И взгляни:
Откуда привет.
Голоса и огни? —
Исаакий-старик
Из-под купола хмуро взглянул.
Он узрел города,
Услыхал нарастающий гул.
Лицезрел Сталинград,
Увидал за Магнитной горой,
Как огромными домнами
Дыбится Магнитострой.
 
 
Исаакий сощурил
Подслеповатые окна.
Приподнялся еще
И увидел, едва не упав,
Аджаристанского хлопка
Густые волокна.
Урожая разгул
И зелень бушующих трав.
Он слезу уронил
На подол износившейся рясы.
– Перед Тракторостроем,
Перед верстами штреков Донбасса… —
И тогда Ленинград,
Отстранив с дороги ханжу,
Закричал в рупора:
– Эй! Послушайте! Я вам скажу!
Я вношу предложенье:
Давайте-ка вместе споем
О Советском Союзе,
В котором мы дружно живем.
 
 
Он запел эту песню.
Слова на лету подхватив.
Каждый город запел
На один большевистский мотив…
 
 
После работы,
После горячих трудов
Этой песне высокой
Мы учимся у городов.
 

Арго
ТОВАРИЩ БЕРАНЖЕ

I

 
Ваш юбилей в литературном цехе
Прошел под знаком нынешнего дня.
Вы думаете: «Говорят о смехе, —
Так позабыть не могут и меня!»
И правильно: забытого поэта
На вольный воздух волокут уже,
И смех цветет, с улыбки сняли вето, —
Вам нравится ли это,
Товарищ Беранже?
 

II

 
И вот проделан творческий анализ
И выявлено ваше мастерство!
А прежде как о вас же отзывались!
«Малоформист – и больше ничего!
Писал себе какие-то куплеты
О бодрости, любви и мятеже!
Ему в большом искусстве места нету».
Вам нравилось ли это,
Товарищ Беранже?
 

III

 
Поэты наши намудрили вдосталь,
А ваша простота – сегодня клад!
Идти за вами – это значит просто
Идти вперед, а вовсе не назад!
Нет, ваша песенка еще не спета,
Она претит педанту и ханже,
В ней много ласки, и тепла, и света.
И нравится нам это,
Товарищ Беранже!
 

IV

 
Вы как поэт честны и бескорыстны.
Вот он, Париж Киаппа и Тардье,
Они для вас должны быть ненавистны
При вашем на мошенников чутье.
Идите к нам, одна шестая света
Вас перечтет в повторном тираже.
Вот предложенье от Страны Советов, —
Вам нравится ли это,
Товарищ Беранже?
 

V

 
Поверьте мне, что, с нами поработав.
Вы молодость узнали бы опять,
Вы указали б на «Искариотов»
И «червяков» смогли бы отыскать.
Вы притянули б пошляка к ответу,
Нашли бы всех примазавшихся «лжек».
Работа есть, – на правду нет запрета!
Вам нравится ли это.
Товарищ Беранже?
 

Д’Актиль
КОЛЕСА И ПОЛОЗЬЯ

«Зима. Крестьянин, торжествуя…»

1

 
Живя мечтою: жать, не сея.
Без задних мыслей на уме,
Бывало, старая Расея,
Кряхтя, готовилась к зиме.
Да и какая подготовка?
Уж так от дедов и отцов:
Была бы темная кладовка
Полна соленых огурцов;
Да чтобы шуба в нафталине.
Да чтобы с лета на малине,
Ароматичный и густой
Хмелел испытанный настой;
Да чтобы сменою телеге
Стояли легкие в разбеге
Утехою морозных дней
Все разновидности саней.
 

2

 
Вопрос восходит к печенегам,
К далеким дням,
К замшелым пням.
Пришел апрель – разгул телегам!
Пришел ноябрь – простор саням!
Не раз говорено и пето
Про то и в шутку и всерьез:
Вопрос зимы и лета – это
Вопрос полозьев и колес.
Морозный ветер, злясь и дуя,
Слепит глаза и студит грудь,
И вот «крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь».
Но мы отцам своим не ровни:
Делам и планам нет числа.
Проблема транспортная – дровни —
Для нас давно переросла.
Уж нам колеса на полозья
Менять не стоит и труда:
Эпоха наша – паровозья!
Телеги наши – поезда!
Мы в сокрушительном разбеге
Летим навстречу бытию:
Не нам победы на краю
Скользить на льду и вязнуть в снеге.
Менять нам надо не телеги
А психологию свою!
 

3

 
«Зима. Крестьянин, торжествуя…»
Нет! Вас, читатель, не зову я
(Мне на традиции плевать)
Заранее торжествовать.
Пообождем. Еще не время.
Сначала надо скинуть бремя
Подготовительных трудов,
Чтобы движенью поездов
Преград не ставили метели:
Чтоб над землей они свистели,
Не обрывая проводов;
Чтобы глубокие сугробы
Не прерывали нам учебы;
Чтоб и в столице и в селе
Страна зимой, как летом, пела
И чтобы в жилах кровь кипела
На реомюровском нуле!
 

4

 
В судьбе страны своей не волен.
Крестьянин был уж тем доволен,
Что мелкой рысью – как-нибудь —
Он обновлял на дровнях путь.
Но должен круто повернуть я
И углубить проблему. Глядь:
Нам все пути и перепутья
Сегодня надо обновлять.
Мы на полозья смотрим косо…
Еще бы! Вперекор всему —
Мы жизнь саму!
Мы жизнь саму
Умело ставим на колеса.
 

Михаил Пустынин
ГОТОВЬТЕ КАБИНЕТ!
(Письмо литератора Мальбрука,
собравшегося в культпоход)

 
Меня мобилизнуть хотите вы? Чудесно!
Ну, что же, я готов вполне.
Мне закалиться интересно
На производственном огне!
Заводы, фабрики, цеха и мастерские
Меня, конечно, вдохновят…
Но… виноват!
Условия нужны мне знаете какие?
Работать КОЕ-КАК я не согласен! Нет!
Вы дайте мне уютный кабинет.
Чтоб лился в окна свет не слишком резкий,
Мне тюлевые дайте занавески.
Моя организация тонка!
Я не могу писать на уголке станка!
Чтоб написать две-три частушки,
Потребны мне диванные подушки.
Чтоб я работать мог, тая в душе покой,
Мне нужен кабинет, хотя бы вот такой.
Чтоб я спокойно мог писать свои стихи там,
Отделайте камин и стены малахитом!
Тогда я напишу вам два иль три райка.
Готовьте кабинет! Я буду ждать!! Пока!!!
 

Виктор Шкловский
ИСТОРИЯ ЖЕНЩИНЫ,
ВЕРНУВШЕЙСЯ НА РОДИНУ
(Служит эта история
для обозначения границ СССР)

Мой друг инженер так моложав, что не выглядит даже бритым.

Проектировщик, и хороший.

В комнате, где он живет, кроме него и жены, находится еще четверть кариатиды, которая когда-то поддерживала потолок зала.

Жена у него очеркистка, хорошая журналистка. Оба они могут засвидетельствовать истину рассказа. У жены за границей много лет жила мама. Эти мамы, живущие за границей, как-то романтичны.

Мама в Лондоне жила еще до революции и там осталась. Вышла замуж, овдовела.

Сперва посылала посылки, потом письма только.

Потом она стала жаловаться.

Дочка посоветовалась с мужем и написала:

«Мама, приезжайте».

Лондон недалеко: мама скоро приехала.

Она узнала кариатиду, потому что жили в ее квартире.

Но не плакала и говорила:

– Вот и хорошо. Я всегда говорила покойному мужу, что у нас слишком большая квартира, только покажите, где моя комната?

Она привезла подарки: войлочный маленький валик на пружинке под носик кофейника, чтобы кофе не капал на скатерть, прибор, состоящий из рамки с туго натянутыми струнками, служащий для разрезания вареных яиц, лавандовую соль для ванны и еще какую-то мелочь.

Когда все сели и сто# был накрыт, старуха сама разлила кофе и сказала:

– Наконец-то я дома, дети, наконец-то я в своей стране!

Посмотрела в окно.

– А где теперь та улица, которая здесь была?

Подумала, засмеялась, глотнула кофе.

– Нет, я все понимаю, вы строитесь. И какой у тебя муж. Маня, он совсем европеец! И вы не думайте, милые, что я буду жить на ваш счет!

– Ах, что вы, – сказал инженер. – что вы. мама, мы ведь вас так любим!

– Нет, – сказала мама, – я сама либералка и все у вас понимаю. Днепрострой, Магнитострой, Кузнецкстрой. У вас все должны работать, я читала книжку Ильина о пятилетке. Пейте кофе, чтобы он не простыл. Я сейчас принесу свой диплом.

Принесла сверток.

Диплом лежал в футляре.

– Я специально окончила курсы. Вы понимаете по-английски?

Инженер понимал, прочел.

Это было удостоверение об окончании школы медиумов.

Кроме обычных подписей, на документе была подпись Конан-Дойля, подпись собственноручная – загробная.

Павел Васильев
ТЕРНОВСКАЯ ОКРУГА

 
Черные земли – небу в упор.
Травы и травы
И снова травы.
На этой округе с давних пор
Тенью плыло
Крепостное право.
Орел двуглавый
Тяжким крылом
Край прикрывал,
В землю осевшие.
Уцелели.
Здесь процветал
Подъяремный труд —
Войны, болезни людей пололи;
В этой округе
Еще поют
Песни о горести и неволе.
Пороховой, кровавый туман
Плыл здесь когда-то.
Мужичье тело
Помнит разгул
Антоновских банд,
Шаткие виселицы и расстрелы.
Стоят в округе который год
Глухие,
Сдавшиеся не сразу,
Еще пригодные для работ
Кулацкие мельницы
И лабазы.
Но ты узнала свой передел,
Терновская пасмурная округа.
Услышав имя:
Политотдел —
Железное имя
Вождя и друга.
Грудь к груди
С землею люди сошлись.
Не снизиться силясь.
Между Тамбовом и Орлом
Черные земли расположились.
В этой округе.
Где огоньки
Изб слепых
Глядят сквозь метели.
До сих пор
Барские особняки,
С черной землей,
Перемытой кровью!
Пшеница работает на социализм.
На молодость нашу
Не прекословя.
На месте хат
Дома прорастут;
Все меньше песен
О горькой доле.
В округе этой песни поют
О красном знамени
И комсомоле.
Здесь сытно живут!
И пусть!
И пусть
Пошире от щей разносится запах;
Кулацкое брюхо
Колхозный гусь
Несет к реке
На сафьяновых лапах.
И гусь колхозный
Жирен недаром.
Недаром мычат
Стада коров…
Мы и запахом щей
С густым наваром
Глушим сегодня
Наших врагов!
 

Борис Горбатов
ВОПРОС ДОКЛАДЧИКУ

Я закончил доклад.

Подобного я не делал никогда в жизни. То была сборная солянка из повестей и впечатлений. Зимовщики хотели услышать все о Большой земле, я изо всех сил старался все рассказать. Но мы долго не понимали друг друга. Для них Большая земля была далекой, чудесно-сказочной страной, для меня, только что прилетевшего оттуда, – будничной, обыкновенной, с давкой в трамваях и дождем в январе. Я рассказывал им о важнейших событиях международной и внутренней жизни, но они без меня все это знали: слышали по радио.

Наконец я понял, чего от меня хотят. Они ждали, что я принесу с собой аромат Большой земли: чудесный запах столицы, шумной, асфальтной, морозной; шелест автомобильных шин на гудроне, дрожание огней на мокром асфальте; неоновые солнца в ночном небе большого города; шум толпы; теплый запах московского дождя; смех карнавалов в парках культуры и отдыха; скрип коньков по льду катка; блеск витрин – все то, чего не услышишь, чего не увидишь по радио.

Я понял. Я повел их за собой в метро, которого они еще не видели. Я описывал эти мраморные дворцы словами старинных персидских сказок. Честное слово, я становился поэтом: они так чудесно слушали. Я распахнул настежь московские улицы, поднял мосты, воздвигнул здания. (– Вы не узнаете Охотного ряда. – Да, Охотный ряд! – тихо воскликнул кто-то.) Я вводил их в московские магазины, в запахи апельсинов, аппетитных колбас, ароматного хлеба и розовой рыбы; мы вваливались в шумные московские кафе; мы погружались в изобилие богатеющей столицы. Они чудесно слушали, я становился фламандцем. (– Я забыл, как покупают, – засмеялся радист. – Я отвык от денег.)

Я рассказывал им, как живет Москва, как выглядят люди на улице, о чем поют, что говорят, я рассказал, как проходили сквозь Красную площадь физкультурники в июле, как праздновала Москва Великий Октябрь.

– А в кино? Что в кино?

Я сказал о картинах, которых они еще не знали. (– У нас в следующем году будет своя передвижка. – похвастался механик.)

– А в МХАТе? Что Качалов?

– Он здоров и хорош по-прежнему.

– Как он прекрасен в «Воскресении», – вздохнул гидролог.

– А «У врат царства»! – подхватил повар, не успевший снять колпак.

– Простите, – смущаясь, обратился ко мне молодой радиотехник. – Может быть, я не о том. Но все же спрошу: кто сейчас держит футбольное первенство Союза: москвичи или ленинградцы?

Оправдываясь, он объяснил:

– Видите ли, я ленинградский болельщик.

Я сказал и о футболе. Туг уж было недалеко до парашютисток, они в ту осень были «гвоздем сезона». Мы поговорили и о парашютистках.

Не знаю как, но разговор зашел о танцах. Я, смеясь, сказал, что сейчас вся Москва танцует. В новогоднюю ночь плясали в магазинах, на стоянках такси, на улицах.

Красивый юноша в форменном кителе нахмурился.

– Мы приедем отсюда дикарями, – пробурчал он с досадой, – мы не сможем никуда выйти. Придется месяц дома учиться танцевать.

Потом наступила пауза. Совсем такая, как в беседе давно не видавшихся друзей. Казалось, не переговоришь всего, и вдруг замолчали оба. И есть еще о чем спросить, и есть еще что рассказать, а друзья все сидят молча, задумчиво хлопают друг друга по коленкам и изредка мечтательно произносят: «Так, так-то вот! Да, так!» Эта пауза красноречивее слов.

Я прихлебывал кофе из стакана.

– Да… Москва… Так-то… – задумчиво произносили мои собеседники…

Мне показалось, что женщины еще хотят о чем-то спросить меня. Они смущенно перешептывались между собой и хихикали.

– Ну, спрашивайте, спрашивайте.

Они совсем смутились: Нет, нет, это мы так.

Но одна, осмелев, все-таки спросила, глядя мне прямо в лицо:

– Скажите, товарищ, что носят сейчас женщины на Большой земле?

Что носят? Я растерялся. Я не ждал такого вопроса.

Товарищи, я не был подготовлен к нему. Это, ну… не по моей специальности. Если б я знал, я захватил бы с собой журнал мод.

Я честно признался: не знаю. Мои слушательницы были явно разочарованы. Они отвернулись. А задавшая вопрос (радистка, как я узнал потом) в отчаянии спросила вновь:

– Ну, вспомните. Ну, какие моды сейчас в Москве? Ну?

Мне бы очень хотелось ответить ей. Я подумал немного и сказал:

– Знаете что? Я закрою глаза и представлю себе знакомых московских девушек. И как они одеты. И я отвечу вам.

Я закрыл глаза. Я вспомнил знакомых девушек. Мне вспомнились парашютистки в синих комбинезонах и кокетливых черных беретах. Нет, не то. Я вспомнил тогда девчат в метро. Они были действительно царицами московских улиц. Как гордо они шагали по тротуару, заложив руки в карманы своих ватных штанов! В брезентовых шляпах, в теплых фуфайках, в резиновых сапогах, забрызганных грязью, бетоном, глиной. Они были настоящей московской модой 1935 года. Но это не то. Я вспомнил тогда самую красивую девушку столицы, ее пронесли через Красную площадь на огромном шаре, она была в алой майке и трусах. Но и это, кажется, не то, чего ждет от меня модница с 73-й северной параллели. Я вспомнил политотдельских девчат в бараньих кожушках, подпоясанных ремнями, трактористок в огромных кожаных щегольских рукавицах, знатных колхозниц, приезжавших в Москву, шелковые платки на них хрустели, как резина; я вспоминал девушек, которых видел в театрах, в кафе, на улицах. Они одевались красиво, изящно, женственно. Но – странное дело – каждая по-своему. Каждая подчеркивала то красивое, что было в ней. Но мода, черт подери, какая мода царила у нас в Москве?!

Я открыл глаза. Я увидел зимовщиц в ватных штанах и грубых, но теплых фуфайках. Мне захотелось рассмеяться и сказать им:

– Милые модницы в ватных брюках! Я не знаю, какая в Москве мода. Я не знаю, какой длины допускаются юбки и какой конструкции шляпки. Но, честное слово, не стоит горевать: вы не отстанете от советской моды и на 73-м градусе северной широты. И если даже вы появитесь в самом шикарном кафе столицы вот такими, какие вы сейчас: в меховых сапогах, расшитых бисером, в ватных штанах и оленьих малахаях, – лучшие женщины Москвы с восхищением и завистью будут глядеть на вас и на ваш наряд: «Это полярницы, – будут шептать они. – Как бы мы хотели быть на их месте!»