Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Зиновий Паперный
ЗАЛЕЗАЯ В ДУШУ…

Особая разновидность литштампов – эссеизмы. Под «эссе» подразумевают стиль вольный, привольный, порой фривольный и всегда – лирически растрепанный. С годами он треплется все больше и больше, становясь уже просто невыносимо задушевным Интиму в эссе – навалом. В каждом литературно-критическом жанре это проявляется по-своему.

Начнем с писательского портрета. Еще не очень давно он вполне мог выглядеть так:

«Писатель Имя-Речкин родился тогда-то. Его родители – такие-то. После школы поступил туда-то, оттуда его послали туда-то. Печататься начал тогда-то. В общем, то-то, того-то, туда-то, тогда-то».

Если портретируемый писатель – в преклонных годах, то, в каком бы состоянии он практически ни находился, следовало обязательно отметить, что именно сейчас он молод, бодр и свеж как никогда, полон неслыханных творческих возможностей, у него все впереди.

Это кажется уже старомодным. Писательский портрет сейчас выдерживают в иных тонах:

«Не помню, кто сказал: чтобы разгадать душу писателя – надо побывать у него па родине. Вот и село Нижние Котлы, где прошло босое (вариант – голоногое) детство Василия Имя-Речкина. (Примечание: при описании детства хорошо идет деталь – цыпки на ногах. Это – верняк.) Я назвал Василия – Василием, но для меня он Васютка, Васятка. Василек если хотите, даже Васек. Я пришел в его село в тот неповторимый час, когда уже рассвело, но еще не начинает смеркаться. На душе было сторожко и неторопко, хрупко и хрустко.

И вот мы сидим с Васьком на крылечке (на пеньке, на облучке, на завалинке). Он легко расправляет могутные свои плечишки и выталкивает – на полном выдохе, с азартом, нахрапом, от всего своего щедрого сердца:

– Эх!

Немало слыхивал я и «ахов», и «охов», и «ухов», общаясь с братьями писателями, но такого знойкого, бередящего и опаляющего душу «эх» не слышал никогда и нигде».

По-другому проявляется интим-эссе со слезой в жанре критической рецензии. Раньше ее нередко писали так:

«В таком-то номере такого-то журнала за такой-то год опубликована повесть такого-то… В центре повествования… Основной конфликт… С одной стороны… С другой стороны… Главная идея исчерпывающе высказана главным героем… Метко сказано…»

Кто теперь так пишет? Разве что литературные мастодонты и динозавры. Сейчас все больше норовят творить в манере эмоционально взбитой, душевно всклокоченной и взбаламученной. Манеру эту можно назвать дамской. Но речь идет далеко не только об одних дамах-критикессах. В век бурной эмансипации женщин происходит широкое распространение дамского стиля, его влияние на мужскую часть пишущих. Если в жизни женщины переняли у мужчин брюки, то в литературной критике многие мужчины тянутся ко всякого рода литюбочкам, оборочкам, фестончикам и прочим кружавчикам.

Вот образец дамской (в широком смысле) манеры рецензирования:

«Я живу у метро «Электрозаводская». Место тихое, нелюдимое, уединенное. Разве что грохочут поезда, тарахтят грузовики, шумят автобусы, шебуршат троллейбусы. Рядом – киоск «Союзпечати». Милая такая, уютная киоскерша с круглым, доверчиво открытым лицом. На днях, торопясь в метро, я увидела: лицо у киоскерши светилось изнутри. Вся она выглядела по-хорошему взбудораженной.

– Что с вами?

Вместо ответа она протянула мне очередную книжку очередного журнала. Я сунула в сумку и тут же о ней забыла. Но вдруг какой-то глухой внутренний толчок заставил меня потянуться к журналу. Я раскрыла наугад – повесть!.. Что было дальше – не помню. Я бродила по оврагам и чащобам вместе с героями, жила с ними одной жизнью, вместе с ними росла, зрела, мужала, наливалась соками, творчески колосилась, вместе с ними я… (дальше – по ходу сюжета)».

Прежде рецензии нередко заканчивались словами:

«Все сказанное дает полное основание для вывода о том, что рецензируемая повесть представляет собой новый шаг (крупный вклад, большой успех, немалое достижение, бесспорную удачу, творческую победу – кому что нравится)».

А в наши дни?

«Я закрыла книжку, закрыла глаза. И мне как-то до боли блаженно подумалось о писателе: одним верным другом у меня стало больше…»

Или:

«Что я чувствовала к автору? Читательскую нежность? Критическое влечение? Человеческую симпатию? Нежную или, проще сказать, вековую нашу бабью благодарность? А может, все вместе взятое? Кто знает!»

Такого рода концовки, вырывающиеся непосредственно, как междометия, сейчас в большом ходу: «Еще бы!.. Счастливо!.. Так держать!.. Копать глубже!»

Неплохо идут финальные строки, претендующие на афористическую крылатость: «Дорогу осилит идущий… Талант свое возьмет… Без мастерства роман не сваришь… Не забывать мыслить образами…»

Интимизация и эссеизация критики дает себя знать даже в жанре издательской справки-аннотации. Сухо и монотонно звучала она раньше:

«Читателя заражает то, что, верно отображая, автор глубоко выражает мысль о том, как преображают…»

То ли дело теперь.

«Смутное томление девичьей души на ранней непуганой зорьке, перепады и переливы любовных порывов и позывов, трепет первого трудового успеха, страстная до беспамятства борьба с авралами и штурмовщиной на производстве и в семейной жизни – вот что волнует ненасытную, беспокойную душу автора книги, которую ты сейчас открываешь, бесценный ты наш читатель, друг и зазноба!»

Хочется пожелать новых успехов критикам-эссеистам, рецензентам-интимистам, эмоционалам-умельцам, мастерам невольной слезы!

Людмила Петрушевская
ДВЕ СКАЗКИ

ПУШИНКА

Летела по свету Пушинка.

Это была волшебная Пушинка, она могла возвращать то, что потеряно.

Летела Пушинка по свету и села на голову корове.

А данная корова единственно что потеряла за последние пять минут, так это лепешку. И тут же корова благодаря Пушинке нашла свою лепешку и вступила в нее, и ничего хорошего не произошло.

В следующий раз Пушинка села на голову человеку, который потерял ключ от квартиры. Этот человек уже шел покупать новый замок, потому что слесарь взломал старый замок и испортил его. Пока что дверь заколотили кривым гвоздем. Придя за новым замком в магазин, человек благодаря Пушинке нашел старый ключ в кошельке, куда полез за деньгами, и очень стал ругаться. Опять ничего хорошего не вышло.

Пушинка тогда снялась с головы человека и села на плечо к старушке, которая пришла из магазина и обнаружила, что на одном валенке нет калоши. Старушка в сердцах выкинула оставшуюся калошу в мусоропровод, а затем надела сапоги. Выйдя в сапогах из дому, старушка благодаря Пушинке обнаружила предыдущую калошу прямо посреди двора и чуть не заплакала о предыдущей калоше, которую она выкинула. Затем старушка подобрала калошу и пошла к уборщице ругаться, чтобы ей дали ключ от мусоропровода – искать калошу номер один, и на этом Пушинка ее оставила. Опять ничего хорошего не получилось.

После этого Пушинка плюнула и двинула на вокзал, где, как известно, многие люди теряют то одно, то другое, и за короткое время там нашлось пять чемоданов, а затем муж вдруг нашел свою жену, которую ему совершенно не хотелось в данный момент видеть, потому что он приехал не один; муж получил от жены свою оплеуху, и ничего путного из этого не образовалось.

Но затем Пушинка села на плечо одной мамаше, и она нашла своего ребеночка, и вот тут начался всеобщий праздник, и плакали от счастья даже сотрудники детской комнаты милиции, где этот ребенок провел последние два часа и сломал там пишущую машинку, мусорную корзину. замок несгораемого шкафа и козырек фуражки, которую тетя милиционер уронила с головы.

МОЛОДОЙ ОСЕЛ

Жил-был молодой Осел, у которого было четыре уха. Он слышал каждый звук за несколько километров. И если, скажем, кто-то в соседней деревне чихал, то Осел кричал:

– Зачем вы так громко стреляете из пушек?!

И в конце концов все начали смеяться над ним. Приходили специально в его деревню, стучали, кричали, били по железу и т. д. Осел очень мучился и в резудьтате решил бежать в город. Он надел шляпу, чтобы спрятать свои четыре уха и чтобы не было слышно ни звука, пошел по полю, миновал лес, перебрался через речку. И вступил в город.

Город этот был необычайный. В нем жили одни четвероногие. На молодого Осла все пялились, особенно на его шляпу. И молодая корова по имени Муму так сказала Ослу:

– Что вы делаете сегодня вечером? Приходите ко мне на день рождения.

У Осла была всего одна горбушка хлеба. И он с удовольствием согласился. Вечером оказалось, что у Муму стол ломится от яств. Там были блюда салата из свежего сена. Там стояло три ведра помоев и целый поднос сухих корок. Молодой Осел долго пировал у Муму. Хозяйка ему сказала:

– Не могли бы вы оказать мне любезность и пожить у меня некоторое время? У меня двухэтажный хлев.

Ослу все равно некуда было деваться, и он согласился. Вскоре в его хлев повалил разный народ: коровы, лошади, овцы, верблюды, пони и даже один крокодил Дядя Коля. Все они приходили посмотреть на диковинную шляпу молодого Осла. И после их визитов Ослу приходилось убирать вилами домик, потому что народ приходил к нему несдержанный. В деревне такого не случалось. В деревне все ходили чистые, в случае необходимости удалялись на гумно, и молодой Осел уже затосковал по родине. Вскоре корова Муму зашла к нему в стойло и сказала:

– Все очень волнуются, почему вы никогда не снимаете шляпу. Одни говорят, что у вас под шляпой растут рога, причем ветвистые. Другие говорят, что у вас там дыра до самого желудка. Третьи считают, что ваша голова поросла травой.

Тут молодой Осел скинул шляпу, и его уши развернулись, как куст лопуха.

– Как красиво! – закричала Муму.

И молодого Осла от этого крика просто передернуло. Он сказал, что уезжает к себе на родину. Тут же притащили ему телегу подарков, где было все – и сено, и корки, и пойло для свиней, а над всем возвышалось любимое лакомство – кипа старых газет. Осел впрягся в телегу и поволок ее в родную деревню, а там его встретили и сказали:

– Без тебя тут установилась такая тишина! Никто не кричит, не стучит, не колотит по железу. Мы поняли, какое это благо – тишина, и решили назначить тебя главным хранителем тишины. Зарплата – что пожелаешь.

И Осел сел в кабинет управлять тишиной. И если кто чихнет за три километра, то тому полагается штраф. Три умножить на один равняется три ведра отходов плюс пачка старых газет, к которым Осел сильно пристрастился в бытность свою в городе четвероногих, и не может прожить без газет ни единого дня. И даже собирается научиться читать.

Владислав Победоносцев
ТО ДА СЁ

Захожу в гастроном. Смотрю, а там Рука Руку моет.

– Вы что ж это, – говорю, – сукины дети, делаете?

Засмущались.

– А ничего, – говорят, – мы такого особенного не делаем. Обычные, извините, трудовые будни. А если что не так, то мы умываем руки.

– Извините, – саркастически передразниваю их, – на этот раз умывайте не умывайте – сухими из воды не выйдете. Кто из вас Правая рука?

– Я – Правая.

– А где тут ваш главный разбойник окопался, покажь, где его логово?

Подводит меня Правая рука к обитой кожей двери с табличкой «Директор». Я дверь настежь и с порога:

– Вот ты где пригрелся! – говорю. – Корчишь из себя синьора-помидора – предводителя продуктов общественного питания!

А он нахально:

– Позвольте, – говорит, – узнать, чем, собственно, обязан и кто вы такой будете?

– Я-то, – говорю, – буду, а вот ты, – говорю, – будешь ли на этом месте в обозримом будущем – не знаю!

Ну, он видит – дело серьезное.

– Может, – говорит, – вас кто из продавцов обидел? Так мы сейчас все уладим, виновного накажем, а если хотите, так и в жалобную книгу напишите, мы не против…

Это они-то не против! Да у них этот фолиант хоть зубами рви – зубы себе вырвешь, фолиант – нет! А тут, нате, сам предлагает, вот до чего сдрейфил. И начал я его дожимать.

– Промашка, – говорю, – у вас вышла, не за того меня приняли. Свой бумажный кирпич предлагайте этим лопухам-простофилям, что в торговом зале толкутся Со мной этот номер не пройдет, я вас насквозь без рентгена вижу. И по мордасам вашим вижу, чем вы здесь живете!

Туг он смекнул, что я в курсе дела, и залепетал:

– У нас накладные в порядке, вот они, пожалуйста, проверьте…

Я, конечно, этот дешевый маневр пресекаю на корню:

– Ты, – говорю, – мне свои накладные-перекладные не суй. Знаем мы ваши дебеты-кредиты, брутто-нетто – не первый год с вашим братом знакомы.

Он сразу обмяк, на стульчик уселся, накладные в сторонку сдвинул, пригорюнился. И вдруг как встрепенется:

– Слушайте, – говорит, – а может, вам чего нужно?!

«Слава тебе, господи, – думаю, – наконец-то дошло!» А вслух равнодушно так:

– А что… завезли… что-нибудь?

Он даже из-за стола выскочил:

– Помилуйте, – говорит, – каждый день завозят, как же иначе!

Тогда уже спрашиваю с нажимом:

– А то… есть?

– В общем-то, – говорит, – нету, но для вас найдем.

– Асе… есть?

Замялся.

– Вообще-то тоже нету, но для вас… постараемся.

– А то-сё?

– Вообще-то… но ради вас… конечно…

– А того не найдется?

– Верьте слову – не та категория снабжения… Впрочем, если вы очень настаиваете…

– А сего не сыщете?

– Да ведь это ж… Зачем же грабить средь бела дня?! Ну, хорошо, хорошо…

– А как насчет того-сего? – Чувствую, что перехожу грань, но остановиться уже не могу.

– Побойтесь бога!..

– Так есть или нет? – спрашиваю сурово.

– Есть, – обреченно выдыхает он.

– Одевайся, идем!

– Куда?! – ужасается он. – У меня семья, дети…

– В складские помещения, – говорю непреклонно.

Он облегченно вздыхает.

Через час, выходя из гастронома, еле протискиваюсь в двери: взятые напрокат баулы сделали меня втрое шире. Сзади с такими же баулами кряхтят руки – Левая и Правая. Мне помогают…

«Вот ведь злодей!»– подумали вы про меня. И я не в обиде: можно так подумать. Но я не злодей. Просто у двух чудаков предстояла свадьба. И мне поручили добыть, достать, извлечь из-под земли то-се, а также того-сего… А я от природы не умею ничего ни добывать, ни доставать, ни извлекать. И работников прилавка боюсь прямо-таки до смерти. Спросите, как же я отважился на всю эту жуткую комедию? А что прикажете делать, если один из тех чудаков – я сам?

Ян Полищук
ВОСХОЖДЕНИЕ

Мой приятель Динко укладывается в постель обычно после основательной порции телевизора, что-нибудь за полночь. Но раз в три месяца, накануне выходного дня, рано удаляясь в свою комнату, он отчаянно возвещает:

– Приглушите звуки. Завтра я осаждаю Витошу!

– О! – благоговейным хором откликается семья. – Завтра он осаждает Витошу!

Выключив телевизор и укутав телефонный аппарат пышно взбитой подушкой для смягчения внезапного звонка, весь дом прислушивается к командам Динко.

– Одеяло здесь… Кеды тоже… Компас на месте… Термос?.. Куда, черт вам в бочину, девался мой термос?

Тесня друг друга, все бросаются искать термос. Как и следует ожидать, он стоит на письменном столе, уже источая головокружительный аромат плиски.

…Сигаретный слоистый туман стоит над славной Софией, когда Динко, приторочив с помощью домкрата к плечам рюкзак вещеизмещением в две тонны, выступает в поход. Сметливо ориентируясь по компасу, он выходит к остановке троллейбуса, доставляющего пассажиров прямо к подножию горы. Трудно описать ярость горновосходи-телей, с какой они осаждают салон, чтобы провести несколько минут в комфортабельном кресле и таким образом сберечь энергию перед предстоящим штурмом Витоши. Динко едва втискивается со своим рюкзаком внутрь, при этом выдавливая с передней площадки шестерых конкурентов Они с проклятиями выстреливаются на улицу, словно шарики из деревянного пистолета-хлопушки.

Наконец троллейбус, кренясь на виражах под тяжестью груза, добирается до подошвы Витоши. Предстоит новый сложный этап путешествия. Преодолев метров двадцать, Динко перебирается в рейсовый автобус. Натужно урча, автобус увозит наверх по терренкуру очередную когорту путешественников. Из открытых окон до оставшихся долетает удалая корпорантская песня: «Витоша, Витоша, виташа!» (что, очевидно, в переводе со студенческой латыни означает: «Витоша, Витоша, ты жизнь – и этим все сказано!», – а может, и что-то иное).

Где-то на полпути к вершине предстоит новое испытание – пересадка в вагончики фуникулера. Но путники и здесь не утрачивают боевого запала – песня звучит с прежним шиком: «Витоша!» Когда до пика остается не больше сотни шагов, вагончики притормаживают. Обстановка требует самостоятельных действий и, главное, арктического мужества, чтобы устоять перед райскими искусами.

Из разбросанных вокруг шатров выглядывают продавцы в тирольских шляпках с перышками и, демонически усмехаясь, предлагают отведать освежающего оранжада или пепси-колы. Над охотничьей избушкой вьется дымок, в котором угадываются нежные кабабчата и поджаренный на углях сладкий перец-чушка…

Но это все удел каких-нибудь бонвиванов. Динко же, как истинный подвижник, сбросив с помощью трех добровольцев с изнуренных плеч свой рюкзак, подкрепляется домашними бутербродами и незаменимой плиской. Когда рюкзак заметно тощает, Динко начинает штурм вершины по истоптанной тропе.

О, это не легкие шаги к небу, доложу я вам! Бутерброды отягощают желудок, и, чтобы не завалиться, надобно то и дело цепляться за пожухлые кусты на обочине тропы. И все же Динко неукротимо идет и идет вперед и даже пытается промурлыкать фрагмент из бравой песни.

И вот вершина покорена! Победа, черт вам в бочину, виктория, триумф! Прислонившись к дереву, на оголенном стволе которого было начертано традиционное: «Здесь побывали любители природы…» – и следовало несколько размытых автографов, Динко разделывается с остатками плиски. Незабываемые мгновения торжества и печали. Торжества человека над стихией… Печали – при воспоминании о тоскующих под кроватью домашних туфлях– бабушах с загнутыми носками…

…В воротах дома нашего триумфатора встречают супруга и дети, молитвенно воздевающие руки:

– О! Он одолел Витошу! Надо срочно отбить депешу дядюшке в Габрово!

Вадим Полуян

ЗАСУХА

 
Закат сгорает от стыда
за день, что так беспечно прожит.
Бегут от пастырей стада
по пыльной палевой пороше.
Рюкзак мой полон.
Я – порожен!
Вон, кисти красные сцепив,
рябины ждут в пьянящих позах.
А клен колеблется в степи,
как странник, уронивший посох…
Ночлегом гостя награди!
Но хутор в запустенье светлом,
он забулдыжничает с ветром,
скрестивши руки на груди.
Ни капли неба нет в колодцах,
как сострадания в колоссах.
Пророк, громами огорошь!
Твой дождик жаждущих излечит…
Лежит без речек, как без речи,
сухой земли огромный грош.
Рога вонзаются в зенит
над шляхом, шляпками поросшим.
В молочных струях зной звенит.
Стакан мой полон.
Я – порожен!
 

САМОСПАСЕНИЕ

 
Давно не приносили вы икорки,
недужны телом, духом смятены…
Трамваев апельсиновые корки
к окраинам московским сметены.
Нас с вами тоже вымели из центра,
как гвозди, что отторгли от доски.
Счастливых лиц оранжевая цедра
ненастно зеленеет от тоски.
Придется приохотиться к рублям,
к упитанным базарным кораблям
и плавать их эскортом в их эскадре,
наглея в белофартучной обшивке.
О Магелланы, о рублеискатели,
примите Дон Кихота по ошибке!
Не похудею я, а разжирею.
Я разведу цветов оранжерею.
Я розы превращу в букет банкнот,
посею авторучку и блокнот.
Но ведь из них не вырастет ни строчки,
посев взовьется ложью молодой…
И ваших рук осенние листочки
не попадут в мою ладонь.
 

ДЕТИ ПОЛНОЧИ

 
Собеседники – ты да жена.
Лампа старая дожжена.
Ноша новая тяжела.
Что ты скажешь нам, тишина?
Но у кумушек-черепах
неизвестное в черепах.
Утопили лунный черпак
в том колодце, что порчей пропах.
Дети полночи
просят помощи:
«Милосердные самаряне,
устилайте свой путь соболями!»
Для кого-то там, за морями,
в небе, знойном от стрекоз,
зреет солнца абрикос…
Ах ты, кровная,
коронованная,
драгоценная пустота!
Мрут в соленом степу стада…
У цветка на фламинговой ножке
Стали ржаветь листочки
и летит с лепестков сожаленье,
словно стеклышки с ожерелья…
Чей же перст нас еще осенит?
Вздулось дно, и упал зенит.
Занавесьте замочные форточки:
подозренье присело на корточки!
 
 
Дайте мне чужие очки,
чтоб ничего не чувствовать.
 

ЭЛЕКТРОПОЕЗД

 
Ты укачал меня почти,
электропоезд…
Твои колеса мне прочли
электроповесть.
Синели окнами твои
телеэкраны.
И речи каплями текли,
как телеграммы…
Над спектром матерщинных брызг,
над мелодрамами душа,
распахнутая вдрызг,
шумела травмами.
Тоски исчадье —
четвертинка-невредимка,
а с нею счастье
– Эвридика-невидимка!
Пускай не полная чекушка,
а початая —
счастливец ласкою тщедушной
опечатывает:
 

 
«Войди ты в мое
положение —
в итоге боев
поражения!..»
 

 
Нужда у сердца в закуточке,
а щемит-то!
Он общипал все точки
общепита…
Он правду-матку резал
и… зарезал!
Теперь он в кресла – Крезом,
а мы – с кресел…
Ох, хоть бы ход ускорил,
друг-электропоезд!
Ты счастье склеиваешь с горем,
как прополис…