Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Александр Твардовский
СИДЯТ И СМОТРЯТ

 
С праотцовскими вещами,
Сидя вместе.
Чинно слушают мещане
Наши песни.
 
 
Сохраняя мир домашний,
В окна смотрят.
Как идут колонны наши
В общем смотре.
 
 
Голоса ли, шум ли, крик ли —
Будь что будет:
Ко всему они привыкли,
Эти люди.
 
 
На знамена посмотреть им
Так ли трудно?
Интересно, как и детям, —
Многолюдно.
 
 
Приходилось им когда-то.
Скуки ради,
Посмотреть, как шли солдаты
На параде.
 
 
Демонстрация проходит —
Разве страшно?
Смотрят, споря о погоде
О вчерашней.
 
 
Голоса ли, шум ли, крик ли —
Будь что будет:
Ко всему они привыкли.
Эти люди.
 
 
Смотрят папы,
Смотрят мамы,
Смотрят смело.
Ведь не треснут
Стекла в рамах, —
 
 
Будут целы!
 

Василий Лебедев-Кумач
ПРАЗДНЫЕ МЫСЛИ САВЕЛИЯ ОКТЯБРЕВА

Рационализация также нуждается в предварительном с кем-то согласовании.

Заведующий! Помни, что учреждение не только для тебя, но и для остальных сотрудников.

Каждый трудящийся, помимо прочих присвоенных ему прав, имеет право прийти на общее собрание своего коллектива.

И рационализация имеет свои пределы!

Для борьбы с бюрократизмом надлежало бы составить точные правила и в случае несоблюдения оных результаты борьбы считать недействительными.

Если бы не существовало инструкций и циркуляров, то как мог бы работать некультурный заведующий культотделом?

Грубый соваппаратчик отказывает просителю, вежливый – отклоняет его ходатайство.

Борясь с карьеризмом и подхалимством, стремись не только к тому, чтобы начальство видело твое рвение и было довольно.

Правильная линия работы не всегда совпадает с линией работы по правилам.

И еще раз скажу: установить, что линия работы правильна. иногда можно и в тех случаях, когда работа велась не по установившимся правилам.

Беспартийный Савелий Октябрев

Юрий Олеша (Зубило)
ГУЛЛИВЕР

 
На портрете видим мы мужчину
В парике, похожем на овчину,
Подбородок у него пудовый.
Кто это? Какой-нибудь Людовик?
Нос плюс тубы – как трефовый туз.
Это Миних?
Или это Брюс?
Но известно, что обманчив вид
И на самом деле это Свифт.
 
 
В юбилей наш вспомним кавалера,
Нам придумавшего Гулливера.
 
 
Чтоб не лопнул у читавших зоб,
Он писал на языке Эзопа.
Он выдумывал как будто сказку. Просто
Приключения. Какой-то остров.
 
 
Потерпел крушение корабль,
И, надежды исчерпав запасы,
Выползает на берег, как краб,
Гулливер —
Единственный, кто спасся.
 
 
Все, как в сказке. Много разных тайн.
Остров, кажется, необитаем.
Гулливер, похожий на кузнечика.
Спать ложится. Видит, делать нечего.
Спал и видел дом родной под вязом,
Родину зеленую, овечек.
 
 
Не подозревая, что его привязывают
В это время маленькие человечки
(Ясно – сказка, раз такие вещи.
Как микроскопические человечки!).
 
 
В детстве так и думали: – О да!
Эта книга для детей подарок…
Столько всяких там чудес напутано
Про гигантов
И про лилипутов!
 
 
Гулливер обедать вышел в сад.
Вдруг громадная летит оса
И, как коршун, плавает над тортом —
Гулливер ее сражает кортиком!
 
 
Много в этой книге удивительного…
Он потом попал в страну, где люди
Держат голову
В наклонном виде
(Голова лежит при этом, как на блюде!).
Сказочка!
Читать зимой у печки, —
Осы… Великаны… Человечки…
В результате оказалось: где там!
Тут не приключения для деток, —
В каждой строчке издевательство и злоба!
Оказалось, что язык Эзопа…
 
 
Вот как приходилось изворачиваться…
Гулливер какой-то, корабельный врач,
Лилипуты… множество историй, —
А на самом деле виги, тори,
Двор, ханжи, ученые, король,
Тупоумий суеверных рой.
В юбилей наш вспомним кавалера.
Нам придумавшего Гулливера.
 
 
Мы – в стране гигантов!
Но порой
У подножия гигантской стройки
Возникает лилипутов рой…
Вот он. паразит, вредитель, плут.
Вот он, тупоумец-лилипут!
 
 
Мы в стране гигантов, но порой
Люди ходят в ней с наклонной головой —
Влево, вправо – как при Гулливере:
Этот сомневается, а тот не верит…
Великаны мощные растут.
По стране расставленные Планом.
Но порой
Ничтожный лилипут
Вдруг себя
Воображает великаном!
 
 
В юбилей наш вспомним кавалера,
Нам придумавшего Гулливера.
 
 
У врагов глаза вылазят рачьи…
Пятятся враги, как ящеры…
Нам теперь не надо изворачиваться, —
Мы – сатира.
Не просачивающаяся,
А разящая!
 

Эдуард Багрицкий
ПЕСНЯ О СОЛДАТЕ

 
С Карпат на Украину
Пришел солдат небритый.
Его шинель в лохмотьях
И сапоги разбиты.
 
 
Он встал перед простором
На брошенном погосте.
Четыре ветра кличут
К себе солдата в гости.
 
 
Взывает первый ветер:
– В моем краю хоромы,
Еда в стеклянных бочках.
В больших машинах громы.
 
 
Горит вино в стаканах,
Клубится пар над блюдом.
Иди – ты будешь главным
Над подневольным людом.
 
 
Второй взывает ветер:
– В моем краю широком
Взлетели кверху сабли.
Рванулась кровь потоком.
 
 
Там рубят и гуляют,
Ночуют под курганом,
Иди ко мне – ты будешь
Свободным атаманом.
 
 
Взывает третий ветер:
– Мой тихий край спокоен.
Пропахший мглой ночлегов
И горечью махорки,
С георгьевской медалью
На рваной гимнастерке.
 
 
Моя пшеница зреет.
Мой тучный скот удоен.
 
 
Когда закроешь веки,
Жена пойдет за гробом.
Иди ко мне – ты будешь
Достойным хлеборобом.
 
 
Кричит четвертый ветер:
– В моем краю пустынном
Одни лишь пули свищут
Над брошенным овином,
 
 
Копытом хлеб потоптан.
Нет крова и нет пищи.
Иди ко мне – здесь братья
Освобождают нищих.
 
 
Солдат берет винтовку
И разминает плечи…
Вперед, за ветром братьев —
Победа недалече!
 

Вера Инбер
У НАС ВО ДВОРЕ

 
Красавицей и модницей
В жакетке шерстяной —
Домашнею работницей
Пленился я одной.
 
 
Пойду в распределитель.
Скажу, что я влюблен.
Мне счастья отпустите
На розовый талон.
 
 
Товарищи, скажу я,
Чтоб без очередей
Десяток поцелуев
Мне был, как у людей.
 
 
Скажу я так сурово
Об этом потому.
Что сорта никакого
Второго не возьму.
 
 
Что, как угодно, драться.
Товарищи, готов
За в корне ликвидацию
Пониженных сортов…
 
 
Сиреневою веткой
Махая на меня.
Сидит в цветной жакетке
Красавица моя.
 
 
Но все же кто же именно —
Об этом ни гугу.
Назвать ее по имени.
Простите, не могу.
 
 
А может, и не надо
(Я тем и знаменит).
Вечерняя прохлада
Мне струны серебрит.
 
 
А дальше, разумеется,
Мечтай кому не лень.
У каждой ведь имеется
Жакетка и сирень.
 
 
И каждой пусть представится
В домашней тишине:
«Ведь это я красавица.
Ведь это обо мне».
 

Илья Ильф
Евгений Петров
ИХ БИН С ГОЛОВЫ ДО НОГ

Была совершена глупость, граничащая с головотяпством и еще чем-то.

Для цирковой программы выписали немецкий аттракцион – неустрашимого капитана Мазуччио с его говорящей собакой Брунгильдой (заметьте, цирковые капитаны всегда бывают неустрашимы).

Собаку выписал коммерческий директор, грубая, нечуткая натура, чуждая веяниям современности. А цирковая общественность проспала этот вопиющий факт.

Опомнилась только тогда, когда капитан Мазуччио высадился на Белорусско-Балтийском вокзале.

Носильщик повез в тележке клетку с черным пуделем, стриженным под Людовика XIV. и чемодан, в котором хранились капитанская пелерина на белой подкладке из сатина-либерти и сияющий цилиндр.

В тот же день художественный совет смотрел собаку на репетиции.

Неустрашимый капитан часто снимал цилиндр и кланялся. Он задавал Брунгильде вопросы.

– Вифиль? – спрашивал он.

– Таузенд. – неустрашимо отвечала собака.

Капитан гладил пуделя по черной каракулевой шерсти и одобрительно вздыхал: «О моя добрая собака!»

Потом собака с большими перерывами произнесла слова: абер. унзер и брудер. Затем она повалилась боком на песок, долго думала и наконец сказала:

– Их штербе.

Необходимо заметить, что в этом месте обычно раздавались аплодисменты. Собака к ним привыкла и вместе с хозяином отвешивала поклоны. Но художественный совет сурово молчал.

И капитан Мазуччио, беспокойно оглянувшись, приступил к последнему, самому ответственному номеру программы. Он взял в руки скрипку. Брунгильда присела на задние лапы и. выдержав несколько титров, трусливо, громко и невнятно запела:

– Их бин фон копф бис фусс ауф либе айгенштельт…

– Что, что их бин? – спросил председатель худсовета.

– Их бин фон копф бис фусс. – пробормотал коммерческий директор.

– Переведите.

– С головы до ног я создана для любви.

– Для любви? – переспросил председатель, бледнея. – Такой собаке надо дать по рукам. Этот номер не может быть допущен.

Туг пришла очередь бледнеть коммерческому директору.

– Почему? За что же по рукам? Знаменитая говорящая собака в своем репертуаре. Европейский успех. Что тут плохого?

– Плохо то, что именно в своем репертуаре, в архибуржуазном, мещанском, лишенном воспитательного значения.

– Да, но мы уже затратили средства. И потом эта собака со своим… как его… Боккаччио живет в «Метрополе» и жрет кавьяр. Капитан говорит, что без икры он не может играть. Это государству тоже стоит денег.

– Одним словом, – раздельно сказал председатель, – в таком виде номер пройти не может. Собаке нужно дать наш, созвучный, куда-то зовущий репертуар, а не этот… демобилизующий. Вы только вдумайтесь! «Их штербе». «Их либе». Да ведь это же проблема любви и смерти! Искусство для искусства! Отсюда один шаг до некритического освоения наследия классиков. Нет, нет, номер нужно коренным образом переработать.

– Я как коммерческий директор, – грустно молвил коммерческий директор, – идеологии не касаюсь. Но скажу вам как старый идейный работник на фронте циркового искусства: не режьте курицу, которая несет золотые яйца.

Но предложение о написании для собаки нового репертуара уже голосовалось. Единогласно решили заказать таковой репертуар шестой сквозной бригаде малых форм в составе Усышкина-Вертера и трех его братьев: Усышкина-Вагракина, Усышкина-Овича, Усышкина-Деда Мурзилки.

Ничего не понявшего капитана Мазуччио увели в «Метрополь» и предложили покуда отдохнуть.

Шестая сквозная нисколько не удивилась предложению сделать репертуар для собаки. Братья в такт закивали головами и даже не переглянулись. При этом вид у них был такой, будто они всю жизнь писали для собак, кошек или дрессированных прусаков. Вообще они закалились в литературных боях и умели писать с цирковой идеологией – самой строгой, самой пуританской.

Трудолюбивый род Усышкиных немедля уселся за работу.

– Может быть, используем то. что мы писали для женщины-паука? – предложил Дед Мурзилка. – Помните, был такой саратовский аттракцион, который нужно было оформить в плане политизации цирка? Помните? Женщина-паук олицетворяла финансовый капитал, проникающий в колонии и доминионы. Хороший был номер.

– Нет. вы же слышали. Они не хотят голого смехачества.

– Собаку нужно разрешать в плане героики сегодняшнего дня! – возразил Ович. – Во-первых, нужно писать в стихах.

– А она может стихами?

– Какое нам дело! Пусть перестроится. У нее для этого есть целая неделя.

– Обязательно в стихах. Куплеты, значит, героические – про блюминги или эти… как они называются… банкаброши. А рефрен можно полегче, специально для собаки, с юмористическим уклоном. Например… сейчас… сейчас… та-ра, та-ра, та-ра… Ага… Вот:

 
«Побольше штреков, шахт и лав.
Гав-гав,
Гав-гав,
Гав-гав».
 

– Ты дурак, Бука! – закричал Вертер. – Так тебе худсовет и позволит, чтоб собака говорила – «гав-гав!». Они против этого. За собакой нельзя забывать живого человека.

– Надо переделать… Ту-ру, ту-ру, ту-ру… Так. Готово:

 
Побольше штреков, шахт и лав.
Ура! Да здравствует Моснав!
 

– А это не мелко для собаки?

– Глупое замечание! Моснав – это общество спасения на водах. Там, где мелко, они не спасают.

– Давайте вообще бросим стихи. Стихи всегда толкают на ошибки, на вульгаризаторство. Стесняют размер, метрика. Только хочешь высказать правильную критическую мысль, мешает цензура, или рифмы нет.

– Может, дать собаке разговорный жанр? Монолог? Фельетон?

– Не стоит. В этом тоже таятся опасности. Того не отразишь, этого не отобразишь. Надо все иначе.

Репертуар для говорящей собаки Брунгильды был доставлен в условленный срок.

Под сумеречным куполом цирка собрались все – и худсовет в полном составе, и несколько опухший Мазуччио. что надо приписать неумеренному употреблению кавьяра, и размагнитившаяся от безделья Брунгильда.

Читку вел Вертер.

Он же и давал объяснения.

Шпрехшталмейстер объявляет выход говорящей собаки.

Выносят маленький стол, накрытый сукном. На столе графин и колокольчик. Появляется Брунгильда. Конечно, все эти буржуазные штуки – бубенчики, бантики и локоны – долой. Скромная толстовка и брезентовый портфель. Костюм рядового общественника. И Брунгильда читает небольшой, двенадцать страниц на машинке, творческий документ…

И Вертер уже открыл розовую пасть, чтобы огласить речь Брунгильды, как вдруг капитан Мазуччио сделал шаг вперед.

– Вифиль? – спросил он. – Сколько страниц?

– На машинке двенадцать, – ответил Дед Мурзилка.

– Абер, – сказал капитан, – их штербе – я умираю. Ведь это все-таки собака, так сказать, хунд. Она не может двенадцать страниц на машинке.

– Это что же? – спросил председатель. – Нет, теперь я ясно вижу, что этой собаке нужно дать по рукам. И крепко дать.

– Брудер, – умоляюще сказал Мазуччио. – Это еще юная хунд. Она еще не все знает. Нужно время – цайт. Не надо так быстро шпринген – прыгать. Она хочет. Но она еще не может.

– Некогда, некогда, – молвил председатель, – обойдемся без собаки, будет одним номером меньше.

Здесь побледнел даже неустрашимый капитан. Он подозвал Брунгильду и вышел из цирка, размахивая руками и бормоча: – «Это все-таки хунд. Она не может все сразу».

Следы говорящей собаки потерялись.

Одни утверждают, что собака опустилась, разучилась говорить свои «унзер», «брудер», «абер», что она превратилась в обыкновенную дворнягу и что теперь ее зовут Полкан.

Но это нытики-одиночки, комнатные скептики.

Другие говорят иное. Они заявляют, что сведения у них самые свежие, что Брунгильда здорова, выступает и имеет успех. Говорят даже, что, кроме старых слов, она освоила несколько новых. Конечно, это не двенадцать страниц на машинке, но все-таки кое-что.

Вячеслав Шишков
ОПЕЧАЛЕННАЯ РАДОСТЬ

В вестибюль больницы вошел крестьянин. В руках кнут, валенки в снегу, бороденка мокрая. Он спросил швейцара:

– А где бы мне тут, милый человек, покойника отыскать, родственника моего? Я за ним с гробом из деревни приехал.

– Иди в бюро справок, – важно ответил швейцар и с неуважением посмотрел на посетителя. – Вон в окошечке бюро. Шагай… Да снег-то отряхни с ножищ!

Крестьянин околотил кнутом снег с обувки и робко подошел к окошечку:

– Гражданочка, будьте столь милостивы, мне бы покойничка получить… Брат мой двоюродный у вас помер.

Сестра милосердия поджала сухие губы и лениво подняла на крестьянина блеклые глаза:

– Как фамилия?

– Это кому? Мне-то?

– Не тебе, а покойнику… Ну, скорей, скорей!

– Покойнику фамиль, конешно, Захаров, а звать Василий. Значит, Василий Захаров он будет. Вот, вот…

Сестра, снова поджав губы, стала перелистывать книгу с записью умерших.

– Василий Захаров в книге не значится, – сказала она. – Погоди, погоди, я еще раз посмотрю. А ты откуда знаешь, что он помер?

– А нам на деревню телеграмма была отстукана из вашей больницы. Правда, что Ваську-то, как захворал он, привезли в скорой карете в другую больницию, земляк был в то время при нем, сказывал нам. А там определили, что заразный Васька-то, ну, его сюда к вам. то ли живого, то ли мертвого, я не могу знать, только что в телеграмме отстукано – помер.

Сестра поднялась, подогнула отсиженную ногу и, опершись о стол, сморщилась от неприятного ощущения в ноге.

– Погоди, я справлюсь, – сказала она. – Может быть, еще не успели записать, а может, и похоронили…

– Похоронили?! То есть как это похоронили без родственников?

– А ежели б родственники за ним год не приехали? Глупости какие говоришь. Погоди. – И сестра скрылась во внутреннее помещение больницы.

У крестьянина от неприятности забилось сердце, он все ахал про себя, все покряхтывал, уныло крутил головой. Пробираясь чрез толпу посетителей, он подошел к окну, заглянул во двор. Мухрастая лошаденка теребит сено, на санях красный гроб – вечное жилище его двоюродного брата.

– Иди сюда! – услышал он окрик.

Крестьянин торопливо подошел к сестре и неизвестно почему заулыбался, обнажая белые зубы.

– Василий Захаров не умер, а жив. Он поправляется. Дней через пять-шесть мы выпишем его…

Улыбка на лице крестьянина враз исчезла, лицо вытянулось. глаза стали злыми.

– Как это жив? Как это поправляется? – заговорил он, задыхаясь. – У меня телеграмма… Это что же вы, товарищи хорошие, путаете, не можете покойника отыскать. Видно, вас еще в стенгазете не продергивали?! Слышишь, гражданка? Я из района бумагу имею при себе… Без покойника я не уеду. Вот погляди, полюбуйся, гроб во дворе стоит…

Сестра трижды менялась в лице, трижды хотела остановить собеседника, но он палил словами, как из пулемета. Из внутренних покоев вышла краснощекая сиделка в белом халате и встала возле сестры, ожидая, что будет дальше. Сестра резко сказала:

– Я тебе в последний раз говорю, что твой родственник… Василий Захаров жив и поправляется.

– То есть как это жив?! – зашумел крестьянин. – Подавай мне покойника! Это у тебя, может, другой Василий Захаров поправляется, а мой Васька помер, я это лучше тебя знаю, телеграмма у меня… Веди меня к главному доктору!

– Да что ты, дядя, с ума сошел?! – не своим голосом закричала сестра.

– Я тебе не дядя, ты мне не племянница…

– Гражданин! – загалдели столпившиеся возле них. – Орать здесь нельзя. А ты требуй, чтоб показали тебе родственника, вот… И вопрос разрешится конкретно. Очень даже странно ваше поведение. Вас утешают в смысле жизни вашего кузена, а вы делаете жесты кнутом и шапкой… Довольно глупо!

– Вот что, гражданин, – заговорила деловым голосом румяная сиделка. – Надевайте халат, идемте со мной. Василий Захаров в моей палате. Можете с ним свидание иметь. Надо, гражданин, быть сознательным…

Крестьянин сразу затих.

– Ах. мать честная, неужто Васька жив? – закрутил он головой.

Раздались сдержанные хохотки, колкие словечки:

– Видно, пьяный, не проспался еще.

– Нет, должно, матка из люльки уронила его, головой ударился?

Меж тем дядю обрядили в белый халат, повели по коридору. Он шел, нетвердо ступая по скользкому паркету. Сердце его сжималось недобрым предчувствием и страхом. Вошли в палату 25, сиделка остановила его возле койки и сказала:

– Ну вот, признавайте друг друга. – И ушла.

Вытянувшись, лежал на койке молодой парень, глубоко запавшие глаза его приветливо взглянули на вошедшего.

– Вася, ты? – уныло спросил крестьянин.

– Я, брат… Нешто не узнал?

– Не узнал и есть… Шибко исхудал ты. И башка обритая. Значит, не умер, жив?

– Как видишь. А ты что? Ты не рад, что ли?

Кровь бросилась крестьянину в голову, заскучал живот, и ноги ослабли. Он шлепнулся на край койки и, давясь словами, забормотал:

– Как не рад. Известное дело – рад. Ведь ты не чужой мне, – смущенно замигал крестьянин. – Только видишь ли, Вася, какое дело вышло нехорошее… По моему адресу была телеграмма из больницы на деревню отстукана, что ты совсем померши. Я, значит, взгрустнул, поплакал тихомолком и побежал скорей доложиться об этом в сельсовет. А как считаешься ты у нас первым комсомольцем, общественником. там подняли великую бучу, выдали мне аванец средств и велели как можно скорей ехать за тобой, и купить красный гроб, и везти тебя.

Крестьянин передохнул и кивком головы откинул свисавшие на лоб волосы. Выздоравливающий, глядя на своего родственника, менялся в лице.

– Что за чертовщина такая, не могу понять! – сказал он слабым голосом. – Ну-ка покажи, что за телеграмма. Я сам просил, чтоб больница послала. Я без гроша, один. Ну-ка, покажи.

– Сейчас, сейчас. Она в кошеле, а кошель на вешалке. Тьфу ты, как прошиблись мы: за мертвым ехал, а ты живой.

Главное дело в том. музыкантов из города вытребовали. человек двадцать трубачей да барабанщиков приехали к нам еще при мне. Избы украшают елками, траурные флаги, а плакаты парни стряпают, комсомольцы. Словом, похороны что надо. Эх, Вася, Вася. брат!.. А с музыкой все трудящиеся хотели выйти за пять верст вперед, в деревню Машкину, туда я должен привезти к завтрашнему утру твое тело, Вася…

Комсомольцу было смешно, больно и обидно. Но светлое сознание, что вот его, незаметного работника, оказывается, очень ценила молодежь, товарищи, – это сознание стало теперь в мыслях Василия Захарова во всей своей силе и сразу сняло было охвативший его гнев.

– Ерунда! – весело воскликнул он и приподнялся. – Ерунда! Сходи за телеграммой… И не печалься, что я жив…

– Эх. Вася! Не в том дело. А дело вот в чем. Главный член из города обещал прибыть и еще председатель комсомола.

Через две минуты комсомолец читал вслух телеграмму:

«Опасно больной Василий Захаров больнице Память Октября палате 25 помер. Переведите деньги. Администрация».

– Двадцать пятого помер ты. а сегодня двадцать седьмое. А уж завтра похороны твои.

– Ну, так и есть. Переврали, дьяволы! Не помер, а номер двадцать пять, палата. Понимаешь? Ну, теперь поезжай, брат Федор, разъясни там… Тьфу!

Через два дня Василий Захаров получил с родины телеграмму. Собравшиеся на его похороны выражали восторженное чувство по поводу его мнимой смерти и горячо желали ему скорейшего выздоровления.