Текст книги "«Крокодил»"
Автор книги: авторов Коллектив
Жанры:
Юмористическая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
Противодействие не лезет на рожон. Оно не выскочит поперек дороги и не объявит честно и открыто, чего оно думает на самом деле. Оно сидит на возу и причмокивает различными прогрессивными звуками. И думает оно одно и то же: не надо правды, не надо гласности, не надо революционных преобразований. Но заявить об этом не заявит. Побоится. Сдрейфит. Оно ведь понимает, что к чему на данном историческом этапе.
И поэтому оно ворочает кирпичами-оговорками, стараясь навести страх на неокрепшие души. И неокрепшие души подрагивают с непривычки: черт его знает, может быть, действительно как бы чего не вышло в смысле пищеварения и лягушачьего покоя?
Противодействие ждет, пока действие испугается или хотя бы притомится. И наваливает, наваливает на воз запугивающую тяжесть оговорок.
Оно катится туда же, куда идет конь с возом. Но при этом накладывает и накладывает свои кирпичи.
Оно не противоположно по направлению. А вот какое оно по силе – надо еще посчитать. Надо хорошо посчитать.
Иначе беда…
Николай Монахов
ВСТРЕЧА БЫЛА ДЛЯ ОБОИХ НЕЖДАННОЙ…
Наступил день, непохожий на серенькие будни. День, когда жизнь кажется прекрасной и упоительной. Иначе и быть не может – ведь получка. А где легче всего вкусить упоительную сладость жизни? Конечно, в том отделе магазина, который торгует веселым настроением.
Вот почему шофер автодорожного комбината Б. Резанков прямо от кассы отправился с дружками за развеселым настроением, разлитым в бутылки… Тяпнули по сто с прицепом. Потом еще. Сначала Резанков накачивался жизненным тонусом в компании приятелей-шоферов, затем малознакомых лиц, а под конец в обществе людей, которых никогда раньше не встречал.
Когда тонус в сосудах иссяк, растворилась и компания. Резанков пошел, сам не зная куда, через парк. Вечер был теплый. Резанков основательно разомлел, всей тяжестью тела влип в свежеокрашенную скамейку и отключился.
В это время в парке возник некто Маланьин, человек без царя в голове и вообще без определенных занятий. Собственно, он появился в рассуждении найти под скамейками пустые бутылки, которые остаются после таких любителей хорошего настроения, как Резанков, и на выручку опохмелиться.
Но Маланьина ждала куда большая удача. На свежеокрашенной скамейке он увидел рядом со спящим Резанковым авоську, из которой подмигивала этикеткой непочатая бутылка, оставленная последним, чтобы еще и на ночь глядя заложить за галстук. «Было бы не по-хозяйски пройти мимо, – подумал Маланьин. – Не я, так другой алкаш подтибрит». И бутылка перекочевала в его карман. И тут Маланьин заметил торчавший в боковом кармане спящего бумажник с остатками получки и водительским удостоверением. «Что значит везуха! – возликовал Маланьин, пряча бумажник. – Деньги тоже, как и полные бутылки, на дороге не валяются. Спи, дорогой друг-алкаш, ты это заслужил», – попрощался он с бесчувственным Резанковым, согнал с его лба крупную муху и был таков.
Спустя полчаса после его исчезновения бесчувственного шофера отклеили от свежевыкрашенной скамейки милиционеры и отправили в вытрезвитель. По дороге, возможно, от тряски, Резанков пришел в чувство, причем настолько, что дежурный вытрезвителя, оглядев его, сказал: «Этот, кажется, сам очухался. Пусть идет на все четыре стороны».
Резанков пошел. Но, выйдя из вытрезвителя, проспавшийся клиент вдруг обнаружил, что из авоськи испарилась бутылка водки. Резанков хвать за карман – и бумажник растаял. «Ну и милиция пошла! – подумал возмущенно Резанков. – Грабить пьяного – все равно что грабить ребенка». Он вернулся в вытрезвитель и давай качать права: выньте да положьте ему водку, купленную на кровные трудовые, и бумажник с остатком трудовых, похищенные милицейскими ворюгами.
Слушая сбивчивые ввиду неполного протрезвления эскапады клиента, дежурный пришел к выводу, что это пьяный бред и клиент еще не очухался. Резанкова оставит ли в вытрезвителе на ночь, чтобы проспался как следует.
А Маланьин вечер и ночь гулял на крыльях везухи. К утру он так набрался жидкого развеселого настроения, что растянулся на перекрестке и тоже отключился. В вытрезвитель его доставили в довольно необычное время: 8 часов 50 минут утра.
Они встретились в приемной. Здесь сидел посвежевший, но ужасно обиженный на вороватую милицию, мрачный как туча Резанков. Особенно ему было непонятно, зачем милиция украла еще и удостоверение водителя. Черт с ними – с водкой и остатками зарплаты, но удостоверение водителя он дарить милиции не собирается, что он непреклонно и заявил. Туг ввели Маланьина. Продолжая пребывать в состоянии алкогольного угара, он шумел, брыкался. Когда спросили его фамилию, он, несмотря на пьяный угар, все же сообразил, что лучше сохранить инкогнито, и назвался шофером Б. М. Резанковым, предъявив водительское удостоверение. Совершенно равнодушно отнесшегося к появлению нового гостя Резанкова словно подменили.
– Кто Резанков? Это я Резанков! – исступленно завопил он. – А ты ворюга! Грабить пьяного – все равно что грабить ребенка! А я-то подумал на милицию. Виноват, граждане милиционеры…
Кто есть кто, выяснилось быстро. Резанков покинул вытрезвитель в состоянии некоторого даже умиротворения. «Конечно, вытрезвитель – это не радость, – думал он, щупая в кармане бумажник, к сожалению, уже без денег, но с водительским удостоверением. – А не попади я сюда, кто знает, возможно бы, поминай как звали не только бутылку водки и деньги, но и водительские права. А они стоят не одной бутылки. Верно сказано, моя милиция меня бережет…»
Потом был суд над Маланьиным. Резанков на суде в качестве потерпевшего и гражданского истца требовал вернуть ему похищенную получку, стоимость бутылки водки и законопатить подлого грабителя Маланьина за решетку покрепче.
Похищенную получку можно вернуть. Но как вернуть пропитое Резанковым человеческое достоинство? Именно этот вопрос возникает при знакомстве с историей, приключившейся с Резанковым и закончившейся для него благодаря случайному стечению обстоятельств более благополучно, чем это могло быть.
Осип Мандельштам
АННЕ АХМАТОВОЙ
1
Как Черный ангел на снегу,
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу.
Есть на тебе печать Господня.
Такая странная печать —
Как бы дарованная свыше —
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять.
Пускай нездешняя любовь
С любовью здещней будут слиты.
Пускай бушующая кровь
Не перейдет в твои ланиты
И пышный мрамор оттенит
Всю призрачность твоих лохмотий,
Всю наготу нежнейшей плоти
И не краснеющих ланит.
2
Вы хотите быть игрушечной,
Но испорчен ваш завод:
К вам никто на выстрел пушечный
Без стихов не подойдет.
3
Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.
Зловещий голос – горький хмель —
Души расковывает недра:
Так – негодующая Федра
Стояла некогда Рашель.
4
Черты лица искажены
Какой-то старческой улыбкой.
Ужели и гитане гибкой
Все муки Данта суждены?
5
Привыкают к пчеловоду пчелы —
Такова пчелиная порода.
Только я Ахматовой уколы
Двадцать три уже считаю года.
6
Знакомства нашего на склоне
Шервинский нас к себе зазвал
Послушать, как Эдип в Колоне
С Нилендером маршировал[1]1
С. В. Шервинский (р.1892) – русский советский поэт;
В. О. Нилендер (1883–1965) – русский советский поэт, переводчик, эллинист.
[Закрыть].
1910–1930
* * *
Не унывай —
Садись в трамвай.
Такой пустой,
Такой восьмой…
1910
К. МОЧУЛЬСКОМУ[2]2
К. В. Мочульский (1892–1948) – русский поэт-эллинист и литературовед, давал уроки древнегреческого языка О. Мандельштаму; «пепайдевкос» – причастие прошедшего времени от глагола «падейво» (воспитывать – др. греч.).
[Закрыть]
…И глагольных окончаний колокол
Мне вдали указывает путь.
Чтобы в келье скромного филолога
От моих печалей – отдохнуть.
Забываешь тягости и горести,
И меня преследует вопрос:
Приращенье нужно ли в «аористе»
И какой залог «пепайдевкос»?
1912
ИГОРЮ СЕВЕРЯНИНУ
Кушает сено корова,
А герцогиня желе,
И половина второго —
Граф ошалел в шале.
1913
АНТОЛОГИЯ
ЖИТЕЙСКОЙ ГЛУПОСТИ
1
Мандельштам Иосиф – автор этих разных эпиграмм.
Никакой другой Иосиф не есть Осип Мандельштам.
2
Эта Анна есть Иванна – Домискусства человек.
Несмотря что в Домискусстве можно ванну принимать.
3
Это Гарик Ходасевич по фамильи Гренцион.
Несмотря что «Альциона» есть элегия Шенье.
4
Это есть Лукницкий Павел Николаич человек.
Если это не Лукницкий, это, значит, Милюков.
5
Алексей Максимыч Пешков – очень горький человек.
Несмотря на то, что Пешков – не есть горький человек!
6
7
Спросили раз у воина:
– На Шипке все спокойно ли?
– Да, – отвечал он, – здесь на Шипке
Все признают свои ошибки.
8
Это есть художник Альтман – очень старый человек.
По-немецки значит: Альтман – очень старый человек.
Он – художник старой школы – целый свой трудился век,
Оттого он невеселый – очень старый человек.
1920–1925
Алексей Марков
КВАРТЫ
Не прополола, Алексеевна,
Считай, что поле не засеяно!
* * *
Любовь? Надолго ли она?
…К чему такие разговоры?
Цветам, что отцветают скоро,
Всегда особая цена…
* * *
Больнее в мире боли нету.
Чем пережить своих детей.
О, не пошли, господь, поэту
Жизнь собственных стихов длинней.
* * *
Дурак достаточно хитер.
Чтоб скрасить умный разговор:
Лоб потирает, хмурясь,
И не заметишь дурость!
* * *
Плевать на старину —
Плевать в свою страну.
Плевать в своих отцов —
Плевать себе в лицо!
* * *
О юность, возраст беспечальный!
Ты – как незрелое вино:
Простое кажется банальным,
Прекрасным – то, что мудрено.
* * *
Покойный однолюбом был,
Он одного себя любил.
* * *
Ты едешь на чужой арбе —
Чужие песни петь тебе.
* * *
Посадили в кресло гордеца —
Он родного не узнал отца.
* * *
Бывает имя – стыд и срам,
Потомка ни за что обидели.
По данным детям именам
Ум измеряется родителей.
* * *
Словечко есть «любители поэзии».
И кто придумал так нелепо?
Отыщется любитель шведских лезвий.
Но разве есть любитель… хлеба?
Сергей Михалков
ПРОБЛЕМА ИШАКА
Мамед Гусейн жил в доме
на горе —
Полтысячи шагов наверх от родника,
И потому при доме, на дворе,
Как дед и как отец, держал он
ишака.
Идет Мамед домой по тропке
налегке —
Два бурдюка воды везет на ишаке.
Идет Мамед домой из леса налегке —
Вязанку хвороста везет на ишаке.
Ишак ему помощник, верный друг,
В горах без ишака крестьянин
как без рук…
Али Камал, что в городе живет,
На кухне у себя из крана воду пьет.
За хворостом ему ходить не надо
в лес:
Тепло и свет дает в избытке ГЭС.
Али Камал-оглы строчит такой
приказ:
«Поскольку в коммунизм мы
держим путь сейчас.
Нам следует отныне на века
Искоренить в деревне ишака!»
И вот уже Гусейн тропой от родника
Сам тащит на себе два полных
бурдюка
И шепчет на ходу: «Не понимаю, как
Мне верный путь держать мог
помешать ишак?!»
Сергей Мнацаканян
«ЗОЛОТАЯ ЛИРИКА КАНЦЕЛЯРИЙ»
Пускай веселье или кручина,
но вас засасывает с утра
бюрократическая машина,
бесчеловечная до нутра…
По канцеляриям – суматоха,
по канцеляриям – суета,
по канцеляриям – нету бога,
кроме приказа или кнута.
Смеялись. Плакали. Расставались.
Всё подчистую смело, а жаль…
Идет бумага – так листовая,
гремя, прокатывается сталь.
Посторонись-ка и встань в сторонке
тише воды, ниже травы,
не засосало бы в шестеренки
душу твою и годы твои…
Стучат машинки. Ложится косо
лиловый штемпель. Глаза кричат.
Как угораздило под колеса!
Сохнет размазанная печать!
Господи боже, не дай попасться!..
Только просителем бы не стать
у беспощадного государства,
жизнь по приемным не просвистать.
Железным прессом, прокатным станом
бюрократический аппарат
свирепо гонит по свежим ранам —
и судьбы, вспыхивая, горят!
Несть милосердия и прощенья.
Несть облегчения на веку:
жжет резолюция на прошенье:
опасной бритвой по кадыку.
* * *
Телефонную трубку хватаю,
целый день восклицаю: «Алло!»
Я давно в небесах не витаю, —
ишь, судьбину куда завело…
А всего было надо немного,
а всего-то хотелось душе
дозвониться до неба, до бога —
да не хочется что-то уже.
Постигаю земные законы,
презираю небесную грусть…
На работе кручу телефоны —
помню 100 номеров наизусть!
Канцелярия! Матерь святая,
обожаю тебя и хулю,
телефонную трубку хватаю,
проклинаю тебя и люблю…
– Да-да-да, добрый день, до свиданья.
– Ха-ха-ха, очевидно, привет.
– Все о’кей, черт возьми, заседанье.
– Да-да-да, ха-ха-ха, нет-нет-нет…
Я еще воспою телефоны —
перезвон сквозь метели и сон…
Как тюки бы грузил на перроне,
так свинцовый кручу телефон.
А когда возвращаюсь с работы,
все мне чудится звон в тишине,
словно слышу звонок от кого-то,
кто никак не пробьется ко мне.
ПЕРВЫЙ МАЗОК ИЗ КНИГИ
«ЗОЛОТАЯ ЛИРИКА КАНЦЕЛЯРИЙ»
Чем значительней идиоты
процветают в родной стране.
Тем язвительней анекдоты
на любой мировой волне…
ЕЩЕ МАЗОК…
…и я вас видывал, министры,
косноязычные тузы…
Из вас не выбьешь божьей искры,
хоть на «роллс-ройсах» развози!..
СТО ЗАПОВЕДЕЙ ИЗ КНИГИ
«ЗОЛОТАЯ ЛИРИКА КАНЦЕЛЯРИЙ»
Да пребудут во всей вселенной
эти заповеди нетленно:
1. Не опаздывайте на службу.
4. Не закладывайте по дружбе…
13. Не берите буфеты с бою!
15. Не слюнявьте конверт губою…
17. Не злорадствуйте за спиною.
18. И о вежливости взаимной
вспоминайте в конторе дымной.
19. В выходной, ухмыляясь хитро,
пейте в меру – не больше литра!
26. Не нашептывайте на ухо…
27. На старуху бывает проруха.
28. На проруху всегда заплата!
36-41. ВЕРЬТЕ В ИСТИНЫ ПРОПИСНЫЕ!
42. Не живите с женою брата
и с сотрудницей аппарата…
45. Циркуляры необъяснимы.
47. Веселей и полезней йога
бюрократа и демагога!..
52. По президиумам не прейте.
57. Соблюдайте секрет в секрете…
58.
(72. Дозвониться нельзя до Бога,
но не следует жить убого…)
59.
64. Берегите от моли душу —
не высовывайте наружу…
70. Обходитесь без мордобоя
в спорах с собственною судьбою!
89. Жизнь – единственная утрата
(2. Зато 18-го зарплата…)
97. Не любите на скорую руку.
– ЗА ВСЁ ЗА ЭТО ГРЯДЕТ РАСПЛАТА!
Постигая сию науку,
я полжизни обрек на муку.
Александр Моралевич
КОЧЕГАР ВОЛОШИН
Истопное дело – это дело при огне, а потому безотлучное. На столовский обед из трех блюд от топки не уйти. Поэтому кочегар Колотушкин уложил в сумочку с надписью про спидвей два домашних коржа, баночку простокваши и широкогорлую флягу со щами, свой обед.
Был на дворе октябрь, и на выходе из дому кочегар Колотушкин повязал в два оборота шарф, ровно распределил концы его на груди, а телогреечку застегнул под горло. Кочегары – они очень подвержены простудам, калясь возле топок.
И по рассветной осенней темени споро пошел кочегар Колотушкин на службу, менять с ночной смены Толю Волошина. Поскольку Волошин просил Колотушкина прийти пораньше, поскольку с утра хотел Волошин с женой не только купить капусты на зиму, но и нашинковать ее. Им, Волошиным, славно удавалось это – капуста.
На подходе к котельной глянул Колотушкин на дым из трубы и сразу определил, что не держит Волошин в топках огонь под должную тысячу градусов, а может, едва выдает семьсот. Разнервированный таким непорядком, Колотушкин шугнул куском угля невеликую собаку цвета яичницы, что ковырялась в угольной куче. А затем, толкнув кулаком никогда не запирающуюся дверь, вошел в котельную.
В жарком помещении одушка всегда сильнее, и сразу определил утренний, со свежего воздуха Колотушкин: пили. Тут – пили!
– Анатолий! – строго позвал Колотушкин. – Ты чего, земеля, сдурел? А, земеля? Ты где?
Но больше ничего не сказал дневной кочегар в поисках ночного, потому что увидел у порога фуражку Волошина. И сразу определил, что фуражка эта не в порядке, а потоптана ногами. Тут метнулся Колотушкин по помещению, и вмиг у верстака обнаружил на полу потеки крови, а вон она же и у дверей, обочь фуражки.
Тут ударила мысль, что скорей, конечно, надо в милицию, но задним планом к этой мысли присоседилась и другая: топки ведь затухают! Покуда пробегаешь – совсем сквасится температура, поди выведи потом котельную на режим.
И с лопатой наперевес бросился Колотушкин к топкам, подпитал первую, вторую, дошел до крайней топки – и увидел в топке каблук. Резина-то на нем опеплилась, но жива была сиреневого цвета подковка. Знал Колотушкин эту подковку, не поддающуюся истиранию, а вот теперь и огню. Потому что была она из металла под названием титан. «Веселые подковки!» – говорил про них Волошин. Засмеется, шаркнет ногой по бетону – и от подковки искры белым снопом. Чистый конь из сказки, когда копытом оповещает, где под землею клад.
И вот теперь обугленное тело кочегара Волошина лежало в топке.
Первым делом Колотушкин схватил брандспойт, чтобы топку залить и спасти товарища. Потом подумал: поздно, не помочь уже тебе, земеля. И нарушишь следы, важные следствию. Вот и собачка та, рыжая с белым – неспроста она в угольной куче рылась. Никогда там прежде интересу собачкам не было.
* * *
Уже очень и очень скоро следствие с надлежащими ордерами посетило гражданку Лазутикову.
– А я знать ничего не знаю! – закричала гражданка Лазутикова и приняла позу «Незнакомки» художника Крамского, находящейся уже на пенсии. Но тут же была найдена следствием в жилище Лазутиковой початая трехлитровая бутыль самогона, заткнутая газетной пробкой.
– Бывает со мною, – сказала тогда Лазутикова, меняя положение «руки в боки» на положение «по швам». – Случается, на день сорока мучеников себастийских выпью или еще какая дата. Вот и гоню.
А следствие развернуло тем временем затычку из четвертной бутыли и сличило с двумя другими затычками, меньшими.
– Все три из одной газеты, – определило следствие. – «Советская культура» от 25 июля 1984 года.
– Ну, виноватая, виноватая, – согласилась Лазутикова, всеми телодвижениями подчеркивая, что приведись еще раз – нипочем не использует она на затычки центральную газету, а применит газету не более как районную, а то и вовсе упаковочную бумагу.
– Да мы не про то, – раздосадовалось следствие. – Вчера, около 22.00, вы продали двоим мужчинам в двух бутылках из-под лимонада, укупоренных этими газетными купорками. свой самогон. Запомнили вы этих мужчин?
– Чего это я их запомню? – в голос закричала Лазу-тикова. – Чего они, песня, что ли, или швейная машина «Подольск»?
– Эти двое, что купили у вас самогон, – сказало усталое следствие Лазутиковой, – около полуночи сожгли в топке живого человека, кочегара Волошина. Вы запомнили двоих, кому ночью продали выпивку?
…Нашей милиции, нашей прокуратуре, нашим судам лихо, с завитушкой расписавшись об уголовной ответственности за ложные показания и никакой такой ответственности не опасаясь, с упоением врут по мелким, средним, а часто и крупным делам сотни тысяч людей.
– Да как же, гражданин, – томится следователь прокуратуры, – ведь хищение пяти контейнеров полупальто происходило при вас, как же вы, весовщик товарного двора, ничего не видели?
– А я, – бодро говорит весовщик, – в тот момент чихнул. Во время этого непроизвольного акта, всяк знает, глаза закрываются, а иногда аж прижмуриваются.
– Беда, – говорит следователь. – Контейнеры ведь полчаса грузили. Что же у вас случилось такое затяжное чиханье, вроде прыжка с парашютом.
– Особенность организма! – все больше приободряясь, врет очевидец. – Я, знаете ли, сызмальства сериями чихаю. Бывает, что до семидесяти раз. Вот и тогда, на товарном дворе…
Да, нашему следствию и судам, очертя голову и не боясь никакой ответственности, врут. Но не все еще, видимо, в облике призванных к ответу потеряно, и все же есть нравственный порог, за которым лживость рушится и дает место правде.
– Волошина? – посиневшими губами спросила Лазу-тикова. – Толика сожгли? Запомнила я этих двоих. Они в куртках спортивных из болоньи или навроде того, у одного строчка на куртке вот так, углом, лямочки белые внахлест. Одного фамилия Жаринов, Петька. Они здешние оба, шатковские.
Пропойца двадцати семи лет, ранее судимый, женат, двое детей, образование среднее, беспартийный, эпизодически плотник – Евтюхов Сергей Иванович 4 октября 1984 года на работу не вышел и выйти не мог, потому что утром третьего числа, и днем, и вечером, поскольку приближались праздники 7 ноября… Словом, ясно.
* * *
Пропойца, двадцати шести лет, несудимый, холост, образование среднее, давно и при всеобщем попустительстве нигде не работает – Жаринов Петр Николаевич к полудню 4 октября был так пьян, что тело его утратило способность сгибаться. Этот отрезок рода человеческого лежал на одной из центральных магистралей райцентра.
– Как свая! – сказал один милиционер из машины спецмедслужбы.
Удивительно не то, что уже к двадцати часам того же вечера вытрезвитель поставил смертельно пьяного Жаринова на ноги – здесь это умели. Удивительно, что к двадцати часам Жаринова, без всяких яких, отпустили с миром домой. А поскольку Жаринов уже давно был паразитом и бродягой, то и понятие дома давно отождествлял с любым подручным магазином или забегаловкой. Из вытрезвителя он прямиком пошел к местному ресторану. А здесь уже обивал пороги незнакомый Жаринову Евтюхов.
Как жуки или рыбы одной породы, среди миллионов других особей безошибочно определяющие только своих, Жаринов и Евтюхов тут же обнюхались, опознались, сроднились.
В шатковский ресторан пускают обычно без цилиндра, смокинга, штиблет и убедительного по толщине бумажника. Но, оглядев друг друга, двое признали, что и по шатковским понятиям в ресторан не вхожи никак.
– Имею на кармане сто семьдесят три копейки, – сказал Жаринов. – Добавляй, сколько там у тебя. Есть тут одна поганка, в любой час продает.
И они пошли к нам уже известной Лазутиковой. А потом встал вопрос: где пить? Время года и среднее образование ориентировали на питье в культурных условиях.
Они заглянули к местному жителю Журавлеву, там одолели одну бутылку. Бродяжная этика подсказывала, что надо распочинать вторую бутылку и ставить перед Журавлевым вопрос о ночлеге. Однако тепла и ночлега им хотелось меньшей ценой, чем разливание на троих.
И ушли Евтюхов с Жариновым. Сказал Евтюхов, что мантулил он раньше на железобетонном комбинате. Там котельная – лучше не придумать. В топках тысяча градусов, да ежели у тебя внутри сорок – ночлега лучшего не придумать. И наливать, делиться ни с кем не надо, поскольку тамошний кочегар Волошин не пьет.
И они вломились в котельную с веселой песней:
– Вы кочегары, а мы плотники! – И сразу приняли по полстакана.
Но обидел их кочегар Волошин. Плюнул в душу.
– Выметайтесь отсюда, – приказал он. – Ты, Евтюхов, сам стал подонком, да еще второго притащил.
– Это ты, курицын сын, мне говоришь, жигану? – закипятился Жаринов. – У меня от жиганской жизни восемнадцать и шесть десятых метра шрамов на теле, а ты так меня привечаешь? Как-нибудь поступи с ним для начала, Сережа.
Для начала Евтюхов выплеснул в глаза Волошину самогон из стакана. Да, растопырил руки ослепленный Волошин, но давно он тут работал, знал помещение, вслепую пошел к выходу за милицией.
– А он такой, – надгрызенным пряником показывая на Волошина, сказал Евтюхов. – Ему если в башку втемяшится, он исполнит, накличет милицию. Делай его, Евгений! Мочи его!
Туг прыгнул Жаринов на спину кочегара и, шавкой на медведе, повис на нем. Видя, что Жаринов не справляется, подскочил к Волошину Евтюхов. И если, отбиваясь от пропойц, в честные места целил кулаком кочегар, то они-то били не по тем вовсе местам и вскоре оттеснили кочегара от двери, обрушили головой на верстак. А поскольку вот оно где расположено, что делает кочегара не таким, как двое ночных гостей, а трудягой, семьянином и все такое прочее – в голове у него это расположено! – то и били кочегара ногами по голове. Затем через все помещение тело перетащили к топкам и запихнули в крайнюю. Евтюхов бросил вдогон несколько совковых лопат угля. Сказал:
– Для верности. Осколки бутылок собери, харч, прочие улики. Выкинем по дороге.
И они ушли, выкинули улики, а спать отправились в котельную ГПТУ. Они возились у двери, дверь открылась, на улицу высунулось лицо кочегара с небритым, похожим на носок валенка подбородком.
– Нельзя у меня, – робко оглядывая двоих окровавленных, сказал кочегар Крюков. – Не положено!
– Умолкни, – отпихнул Крюкова Жаринов. – Видишь, люди с женами поссорились, негде переночевать.
– Давненько, я думаю, – всматриваясь в двоих, сказал кочегар Крюков, – вы с женами поссорились.
– А вот поговори! – оборвал кочегара Евтюхов И оба заснули.
* * *
Они не предполагали ареста: почему это могут в нас упереться? Таких, как мы, ночлежничает уйма.
– Но случись, что повяжут нас, – предположил Евтюхов, – повезут в эту самую, четыре «а» из тюремных кроссвордов – каталажка, – так я все возьму на себя, «пойду паровозом». За групповое всегда хуже ответственность.
После ареста он недолго «шел паровозом». Судебно-медицинская экспертиза пришла к категорическому и страшному выводу: смерть кочегара Волошина наступила не от изуверского избиения, а «от действия высокой температуры с последующим обугливанием трупа».
Вот тут и был поставлен вопрос ОБ УБИЙСТВЕ С ОСОБОЙ ЖЕСТОКОСТЬЮ, что предполагает ВЫСШУЮ МЕРУ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ. И «паровоз» загудел в адрес сообщника совсем по-другому.
Извиваясь и хрипя, убийцы валили все друг на друга. Да, были в жизни отдельные шероховатости, но он, Евтюхов, с пеленок жил по заветам «Пионерской зорьки», и только этот алкоголик и зверь Жаринов сбил его с панталыку, оплел, понудил на зверство…
Дело слушалось в областном суде, в открытом заседании. Председателем суда была женщина. Народные заседатели – женщины. Прокурор – тоже женщина. И в зале женщины: жена кочегара Волошина, матери убийц. Групповое убийство с особой жестокостью при отягчающих обстоятельствах – в состоянии опьянения, вот что установил суд. Жену кочегара Волошина родные вели под руки к дверям.
Молоденький милиционер, отводя глаза, сказал матерям Евтюхова и Жаринова:
– Надо вам расписаться. Тут и тут.
И в соответствии с подписями матерям убийц выдали в боковой комнатке единственное, что сопроводило и подытожило жизни их сыновей, – две окровавленные куртки.
