Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Семен Нариньяни
СВАТОВСТВО НА АРБАТЕ

К буфетчице трампарка тете Лизе приехал из-под Курска племянник Костя Молодой, белозубый, с копной рыжих волос на голове. Поначалу тетка встретила белозубого не очень гостеприимно:

– Ты еще зачем?

Племянник многозначительно улыбнулся. Пять дней назад он прочел «Милого друга* Мопассана и позавидовал карьере Жоржа Дюруа.

– Что, что?

Племянник пробует рассказать тетке о жизни Милого друга.

– Ты что, не жениться ли приехал?

– Да, если ты поможешь найти мне подходящую невесту.

– Господи, это только свистнуть!

И тетка с ходу начинает сватать племяннику невест:

– Вот, например, Ира Дерюгина. Умница, красавица!

Или возьми Любу Глущак… А еще лучше Сашу, дочь Марьи Антоновны…

– А она кто, эта Марья Антоновна?

– Вагоновожатая из нашего парка. Хочешь, познакомлю?

Саша, дочь вагоновожатой, – это, конечно, не Сюзанна, дочь парижского банкира, на которой женился Милый друг, но…

«Начинать с кого-то нужно», – думает белозубый Костя и говорит тете:

– Хорошо, знакомь, только по-быстрому. Со всеми невестами сразу.

«Что ж, раз племяннику не терпится, пусть будет по-быстрому». – решает тетя Лиза и устраивает в складчину коллективные смотрины. Каждая девушка, которой хотелось попытать счастья и познакомиться с белозубым Костей, вносила тете Лизе на вино и закуску по пять рублей. Повела в гости к тете Лизе свою дочь Сашу и Марья Антоновна.

– Чем черт не шутит, может быть, что-то и получится?

И что-то получилось.

– Хотя на смотринах были невесты и покрасивее, – рассказывала много времени спустя в редакции Марья Антоновна, – гость из-под Курска выбрал все же мою Сашу.

– Почему?

– Так ведь у Саши московская прописка.

– Как, неужели жених заглядывал в паспорт вашей Саши?

– Конечно, Костя – человек обстоятельный.

«Обстоятельность» Кости, пришедшаяся по душе будущей теще, к сожалению, не насторожила будущую жену, а ведь Саша была комсомолкой, училась в заочном педагогическом институте.

До появления белозубого Кости самым близким другом Саши Ворониной был Саша Клепиков. Соседи так привыкли к этому другу, что звали его Сашиным Сашей. Сама Саша тоже привыкла к Саше и все ждала, когда он пригласит ее в загс. А он с загсом не спешил. И не потому, что не любил Сашу, а потому, что тоже был обстоятельным. Однако обстоятельность Сашиного Саши была иного свойства, чем у Кости. У Сашиного Саши было восьмиклассное образование, а он хотел иметь высшее и еще в 1960 году составил личную семилетку: два года потратить на окончание вечерней школы и пять лет посвятить институту.

– Дай мне встать на ноги, – говорил Саша Саше. – Получу диплом инженера, и тогда мы поженимся.

Саша поначалу согласилась, а потом заскучала. А тут на горизонте появляется белозубый Костя и приглашает Сашу в театр. Сашин Саша в тревоге.

– Не ходи. – просит он Сашу. – четыре года ждала, подожди еще три! Вот получу я высшее образование…

А ей ждать надоело. Женятся же люди и без высшего образования – и ничего: живут счастливо, рожают, воспитывают детей. В этот четверг Саша Воронина идет с белозубым Костей в театр, а в следующий – в загс.

Паспортистка жэка пыталась открыть глаза Саше и отказалась записывать в домовую книгу белозубого Костю. Уж очень подозрительным показался ей этот скоропалительный брак. А Саша и ее мать Марья Антоновна устраивают паспортистке скандал, идут с жалобой в милицию. на прием к депутату и добиваются своего. Как только в паспорте Милого друга появляется штамп о прописке, так молодой супруг тут же перестает симулировать любовь и внимание к молодой супруге. Больше того: он идет к тете Лизе с претензией.

– Не ту жену ты мне сосватала. Квартира у нее однокомнатная! Передняя темная! Санузел совмещенный!..

– Что же, давай переженю! У меня и невеста есть на примете под ходящая.

– Опять дочь вагоновожатой?

– Вдова директора магазина гастрономии и бакалеи. У нее и передняя лучше и санузел раздельный.

И вот Костя идет в гости к вдове. Вдова выходит навстречу жениху в новом платье, в модной прическе. А Костя даже не смотрит на прическу. Он говорит – «здравствуйте!» – и отправляется в обход по квартире. Сначала осматривает места общего пользования, потом интересуется расположением комнат. Закончив осмотр, Костя задает вдове вопрос:

– Где работаете? Сколько получаете?

– Я не работаю. У меня сберкнижка.

Костя проверяет сумму вклада и впервые в этот вечер улыбается. Вдова в порядке. Есть полный расчет менять однокомнатную жену на двухкомнатную.

Белозубый Костя приехал в Москву искать легкого счастья.

Нелли Гусева приехала учиться. Сдала Нелли приемные экзамены на три двойки и две тройки. Ей нужно возвращаться домой, а она не едет.

«Хочу поработать в библиотеке МГУ», – пишет она матери в Свердловск.

Но вместо библиотеки Нелли зачастила в сквер на Арбатской площади. Придет, сядет на скамейку. Не в той стороне сквера, где под присмотром нянь и мам играют дети, а в той, где режутся в «козла» папы и дедушки. Раскроет Нелли кружевной зонт и сидит над книжкой, как рыбак над удочкой, ждет, не клюнет ли. И клюнуло. Один из чемпионов козлодрация прельстился смиренным видом юной отроковицы. Два дня он любовался ею издалека, а на третий подошел и представился:

– Коськов-Португалов.

– Нелли.

– Разрешите сесть рядом?

Нелли разрешила и спросила:

– Хотите пообщаться?

– Это что значит?

– Общаться – значит дружить, – объяснила Нелли и добавила: – Я согласна дружить с вами, если только вы скрепите эту дружбу законным браком.

– Господи, конечно! – сказал Коськов-Португалов и повел девушку под белым кружевным зонтиком в загс.

Заведующая загсом, нужно отдать ей должное, бросив взгляд на жениха, отказалась регистрировать его брак.

Жених возмутился, стукнул кулаком по столу:

– Я пенсионер областного значения!

Коськов-Португалов не только стучал кулаком, он ходил в собес, на прием к депутату, доказывал, что Конституция страны не устанавливает предельного возраста для женитьбы пенсионеров, поэтому он просит оказать ему содействие в бракосочетании с двадцатилетней Нелли. В Конституции и в самом деле ничего не говорилось о предельном возрасте женихов, тем не менее ни собес, ни депутат не пожелали оказывать жениху-пенсионеру содействие. Тогда пенсионер отправился к врачу-эндокринологу и принес в загс справку: «Податель сего, несмотря на преклонный возраст, обладает жизнедеятельностью человека сорока лет. Брак ему не противопоказан».

Коськов-Португалов добился своего.

Поздний брак не принес, однако, счастья жениху областного значения. Через месяц после свадьбы Коськов-Португалов, возвращаясь с арбатского сквера после затянувшейся партии в «козла», видит, как его молодая жена, прощаясь, целуется в дверях квартиры с неизвестным молодым человеком. Коськов-Португалов от обиды даже заплакал. А Нелли успокаивает его:

– У Манон Леско тоже были слабости, и кавалер де Грие прощал их ей.

Еще через месяц Нелли целовалась со своим любезным не только в отсутствие мужа, но и в его присутствии. Коськов-Португалов попробовал поучить жену ремешком, но разве старому, пусть даже вооруженному справкой врача-эндокринолога, одолеть молодую?

Что делать? Идти в собес, к депутату, просить их о помощи? Стыдно! И Коськов-Португалов бежит из собственного дома.

Нелли стала жить одна в однокомнатной квартире. Четыре года назад она родила сына. За эти четыре года сын и четырех месяцев не прожил с матерью: то его из жалости приютит одна соседка, то другая.

Маме Нелли возиться с сыном некогда. Днем она спит, а вечером и ночью поет, танцует. Работник детской комнаты милиции спросил как-то сына Нелли Гусевой: «Кто твой папа?» (Может, удастся этого папу заставить взяться за воспитание ребенка?) И мальчик ответил:

– Мой папа – дядя Витя.

– Какой дядя Витя, директор гаража?

– Дядя Витя, директор гаража, был папой в прошлом году, а в этом мой папа – дядя Витя, работник речного пароходства.

Нелли Гусева трижды привлекалась к суду за аморальное поведение. Первый суд лишил ее родительских прав, второй предложил заняться общественно полезным трудом. И так как Нелли не пожелала внять добрым советам, третий суд выселил ее из Москвы.

Так бесславно закончилась карьера Манон Леско из Свердловска. Что же касается Милого друга из-под Курска, то он целый год занимался пополнением своего гардероба. Квартируя у вдовы, Милый друг за счет сбережений покойного директора магазина гастрономии и бакалеи сшил себе три пальто (зимнее, осеннее и летнее), пять костюмов (три темных вечерних и два светлых). В тон костюмам он приобрел дюжину сорочек (три москвошвеевских, три венгерских, три польских, три немецких). Вдова вела обновам штучный учет. Она делала покупки, надеясь, что, как только будет оформлен развод с Сашей Ворониной, белозубый Костя женится на ней. А он женился на Гале Кишкиной. У Галиного папы трехкомнатная квартира и три десятка деловых знакомств. Милый друг надеется с помощью этих знакомств сделать карьеру, выгодно устроиться на железной дороге. Нет, не министром. Эта должность очень хлопотная. И не начальником дороги. У этих тоже много хлопот. Мечта Кости – стать директором вагона-ресторана. И он, конечно, станет им и, конечно же, проворуется и отправится вслед за Нелли в отдаленные районы Красноярского края.

Этот фельетон не о преступлении и наказании. Я пишу о подлости и доверчивости. И Костя и Нелли – люди весьма примитивные. С первого же взгляда каждому ясно, что перед ним молодые прохвосты. Ни любить, ни дружить они не умеют. Таких интересуют только деньги и прочие выгоды.

Разве Саше Ворониной, Сашиной маме Марье Антоновне и почтенному Коськову-Португалову не делались на этот счет предостережения? А они вместо того, чтобы сказать «спасибо», стучали на работников загса и паспортисток кулаками. С непонятным упрямством они ходили, жаловались, добивались права сунуть голову в петлю, породниться с прохвостами. И вот породнились, покалечили себе жизнь: молодые в самом начале ее, а старики – на закате.

Леонид Наумов

ИНТЕРВЬЮ

Я решил посетить его во что бы то ни стало.

И не только из-за широкой известности. Он был стар и мог в любой день превратиться в легенду.

Отправляясь в путь, я знал, что он живет далеко. Но одно дело знать, а совсем другое – лететь самолетами, пережидая в аэропортах современные циклоны и антициклоны с их пакостями, пылиться в поездах, переругиваясь с хмурыми проводниками по поводу чая, трястись в автомобилях и на подводах по ухабистым проселкам, пробираться пешком через дремучие леса и кочковатые луга.

Да, он жил далеко! «Так далеко, так далеко, что трудно добраться!», как предупреждал в свое время поэт. Но я до-брался. Растерял по дороге весь свой столичный лоск, но повидался с ним и был удостоен получасовой беседы. Он был настолько любезен, что разрешил опубликовать интервью в любой газете по моему усмотрению.

– Если, конечно, редактор согласится! – произнес он иронически. – Спрашивайте. Не будем терять даром времени. Его у меня не так уж много.

Я посмотрел в его мудрые прищуренные глаза, и мне стало грустно.

– Ваши творческие планы! – Я протянул микрофон к его рту.

– Нет планов! – отмахнулся он. – Покинуло вдохновение.

– Почему? Такой пейзаж! Море! Корабли! Прекрасный пляж!

– Этого недостаточно. На море пятна нефти. Песок на берегу усеян пустыми консервными банками и бутылочным стеклом. Золотой рыбки нет.

– Вы сентиментальны?

– Как все чувствующие натуры. Времена песен и фольклорных сказок канули в Лету.

– Уверяю, вы ошибаетесь!

– Как отнестись. Нынешние барды создают тексты профессиональнее, точнее. Учитывают требования сегодняшнего дня. Так сказать, актуально поют.

– Вам не нравится?

– Неплохо. Что из этого? Кто теперь интересуется моим мнением?

– Самоуничижение – паче гордости! Зачем бы я тогда к вам приехал?

Он состроил гримасу:

– Не без корысти. Хотите подать сенсационный материал. Меня трудно ввести в заблуждение.

Я смутился:

– Хорошо, оставим эту тему. Чувствуется, вы в курсе современных событий. Как вам удается?

– Радио На набережной репродукторы орут во всю мощь. Потом люди приходят сюда купаться, пикники устраивают. Разного наслушаешься!

– Вы разочаровались в теперешнем поколении? Считаете, раньше было лучше?

Он задумчиво поскреб седую голову:

– Так сказать нельзя, сейчас ведь совсем другое время. Одна НТР чего стоит! Жизнь стала активнее, стремительнее. Это похвально. Однако определение «разумный», которое прилипло к человеку, мне все равно представляется притянутым за уши.

Я вытаращил глаза:

– Вы сомневаетесь в разумности человека?!

– Рад бы не сомневаться! – Он сердито оскалился. – Спиртное употребляет, курит табак? Ругается непристойно? Окружающую природу не бережет? Да разве только это! От дела отлынивает, до вещей жаден, дефицит придумал… Ни один бурый волк так себя вести не станет!

– Вы перечисляете отрицательные явления. Они известны, общество с ними борется. Такой знаменитый, а мыслите однобоко. Столько положительного сделано в двадцатом веке! Не разбираетесь, вижу, ни в диалектике, ни в процессах общественного развития. Уж извините за откровенность!

– Наверно. – Он вздохнул и тут же по-стариковски пожаловался: – Избушку никак отремонтировать не могу. Между прочим, памятник старины. Русалка с лешим куда-то сгинули, поболтать не с кем. Дератизацию провели – мышей не стало! Спасибо, мужик один из шашлычной жилистые куски оставляет. И то из уважения к Александру Сергеевичу! Извините, устал. Благодарю за внимание.

И ученый кот заковылял прочь.

ИНСТРУКЦИЯ

В новом учреждении Толмачеву сразу понравилось. И директор показался симпатичным: приветливый, доброжелательный, остроумный.

В конце беседы он произнес такие слова:

– Искренне рад, что мы приобретаем столь опытного сотрудника. И вы, уверен, не пожалеете. Наш стиль – четкость, конкретность, регламентированность. Так что все будет Оля Райт, если чуть изменить известное заокеанское выражение. Ха-ха! Вот ваше заявление, отдайте в отдел кадров, там оформят. Всего доброго!

Получив бумагу с косой директорской визой, кадровик заулыбался, закивал, а потом долго тряс Толмачеву руку, демонстрируя внимание, чуткость и радушие.

– Сегодня же и включим в приказ, – наконец сказал он. – Только вот прочтите эту инструкцию и распишитесь, что ознакомлены. Так у нас полагается.

Толмачев взял сброшюрованные машинописные листы и стал читать.

«Сотрудник должен в течение всего рабочего дня выполнять свои обязанности…»

«Что за черт! – подумал Толмачев. – Ежу ясно. К чему эти дурацкие уточнения?»

«Во время работы запрещается, – читал дальше Толмачев, – посещать пошивочные ателье, парикмахерские, косметические кабинеты, магазины, рынки, выставки, художественные салоны, театры и кинотеатры, цирки, зверинцы, симфонические и иные концерты, рестораны, прачечные, музеи, бассейны и бани, стадионы, сберкассы, нотариальные конторы, ремонтные мастерские, лектории, станции технического обслуживания, заниматься самообразованием, охотой, рыбной ловлей, сбором грибов, ягод и дикорастущих растений, включая лекарственные, чтением художественной литературы, коллекционированием монет, марок, картин, мебели, этикеток, археологическими раскопками, разведением нутрий, дрессировкой животных и птиц, преодолением водных преград, альпинизмом, конным спортом, а равно совершать пешеходные прогулки или любые другие на всех видах транспорта как в черте города, так и за его пределами. Категорически запрещается также ходить в гости и участвовать…»

– Бред! – Толмачев оторвался от инструкции и с изумлением посмотрел на кадровика. – Кто придумал эту галиматью?!

– Тш-ш-ш! – зашипел тот, испуганно поднимая руки. – Я вас умоляю! Идея директора. На случай проверок, комиссий. Небольшая перестраховочка, понимаете?

– Нет.

– Экий вы! Распишитесь и выкиньте из головы. – И кадровик подмигнул.

Евгений Обухов
ИНСТРУКЦИИ ОТЕЧЕСТВА ЛЮБЯ…

 
Нет, я не вхож в торговую элиту.
И мой пиджак не вытачан из кож.
Мои черты из бронзы не отлиты.
Нет, я не вхож.
 
 
Не вхож в дворцы с колоннами под мрамор
И в те дома, где постовой. Ну, что ж…
И в то посольство (виновата мама).
И вообще во многое не вхож.
 
 
Не вхож с рожденья и не вхож доселе.
Как и не вхожа вся моя родня.
И в кафельном сверкающем бассейне
Плывут нагие дамы без меня.
 
 
Я тих и кроток, будто зять Мижуев.
Где «выход» – объяснять не надо мне.
А в остальном… Хозяйски проход я
По привилегированной стране.
 
 
Смотрю на мир открытыми глазами.
Инструкции Отечества любя.
И, не входя туда, куда нельзя мне.
Так силюсь я не выйти из себя!
 

Сергей Островой

РАЗГОВОР С КРИТИКОМ

 
Мой милый критик симметричный.
Вспахав словесные поля —
Скажи, где знак твой пограничный?
И где она – твоя земля?
 
 
Чему ты молишься, однако?
Что ненавидишь от души?
Ты так, ты сяк, ты эдак. Всяко.
И те, и эти хороши.
 
 
За что ты ратуешь открыто?
Куда ведешь свои мосты?
Ты хвалишь то, что именито.
Что знаменито – хвалишь ты.
 
 
А как с открытьями? Да просто.
Закрыл глаза. И был таков.
И кто там есть какого роста —
Тебе ль до этих пустяков?!
 
 
Ты проживешь за толстой дверью.
Тебе – что дождь идет, что снег.
Но есть другие – я в них верю, —
Они напишут этот век.
 
 
А ты, мой критик симметричный.
Вспахав словесные поля.
Скажи, где знак твой пограничный?
И где она – твоя земля?
 

СТАРЫЙ БЕС

 
Это исстари так. От века
(Тут ты правде своей не лги!):
У хорошего человека
Тоже есть на земле враги.
 
 
Вот, казалось бы уж, откуда?
Не ловчил. Не позорил честь.
И не делал другому худа.
И старался вперед не лезть.
 
 
Ненавидел притворство люто.
Не копался в чужой судьбе.
Но от этого вдруг кому-то
Становилось не по себе.
 
 
Почему? По какой примете?
Чем ты им не потрафил? А?
Просто тем, что ты жил на свете.
Просто тем, что не делал зла.
 
 
Просто тем, что работал много.
Просто тем, что ты шел вперед.
Но не там, где в пути полого,
А где удаль размах берет.
 
 
Вот и все. Это так от века.
Туг ты правде своей не лги.
У хорошего человека
Тоже есть на земле враги.
 
 
В норах прячутся. Их не видно.
Сохнет зависть, как старый бес.
…Мелколесью всегда обидно.
Если рядом густится лес.
 

ПРОСТАК

 
Он был до святости простым.
А может, просто простоватым?
Но кто-то звал его святым.
За правду на кресте распятым.
 
 
Ах, до чего же был он прост!
Ну просто пареная репа.
И всем под масть. И всем под рост.
И сам в сторонке, благолепа.
 
 
Голубоглаз. Сутул слегка.
Похож на веточку в стакане.
И мы жалели простака:
– Не троньте сирых, россияне!
 
 
А он ловил сердца, хитрец.
Премного нами был доволен.
И по ступенькам тех сердец
Взбирался выше колоколен.
 

ЗАПОВЕДЬ

 
Не отступай, но уступай!
Найди в себе такую силу.
Найди в себе такую жилу
И в ней терпенье откопай.
 
 
Не начинай неправый спор.
Не трать себя в ненужной ссоре.
А то ты лучше под топор.
Чем правому уступишь в споре.
 
 
Ты очень тверд. И этим горд.
Ты даже гордо поднял плечи.
Но чем ты горд? Что ты был тверд.
Когда ты истину калечил?!
 
 
Быть прокурором не спеши.
И не рядись под ясновидца,
На улицах чужой души
Всегда опасно заблудиться.
 

Лев Ошанин

* * *

 
Как поэт,
не доживший до первого сборника.
Как мальчишка,
еще не вышедший в люди,
Он любил повторять:
– Полюбите нас черненькими,
Потому что беленькими всякий полюбит.
Поседевший в дорогах, как древние были.
Пронеся свою юность сквозь все
понедельники,
Он сказал ей, смеясь:
– А какими мы были —
Все забыли.
Ну что ж, полюбите нас
беленькими.
 

В НЕСКОЛЬКО СТРОК

 
Потеряли вербы стыд.
Лес прощается с грибами.
Осень шевелит губами —
То плюется, то свистит.
Неожиданно, незримо
Наш ночной огромный дом
С храпом, с насморком, —
с трудом
Переваливает в зиму.
 

* * *

 
Где найти подлежащее.
Никому не принадлежащее?
Где найти сказуемое,
Никем не предсказуемое?..
 

* * *

 
Встречая каждую зарю.
Мы шли с тобой ноздря в ноздрю.
Но оказалось в плеске дней —
Твоя ноздря куда ноздрей.
 

* * *

 
И как ни ерепенься я —
Уже маячит пенсия.
 

* * *

 
Дождь прошел в январе,
град в июне крученый.
Что сейчас на дворе, если розы цветут?
Осень —
плачут в подушки
два мильона девчонок?
Не прошедших по конкурсу в институт.
 

* * *

 
Не будь так безмятежно груб и важен.
Забудь замашки прежние свои,
А то тебе мы сказочку расскажем.
Как муравьеда съели муравьи.
 

* * *

 
В сердце столько наледи.
Что не выйдешь на люди.
 

* * *

 
В сотый раз переиздав
Строчек вымученных тыщу.
Он свернулся, как удав,
Переваривая пищу.
 

* * *

 
В громкой славе иль в тихой безвестности
Я скажу, когда весь догорю дотла,
Что жизнь моя, черт побери, прошла
По сильно пересеченной местности.
 

ГОРОД ПРОЛЕТАЙСК

 
И такие города бывают —
Неизвестна людям их душа.
Этот город просто пролетают,
По делам ответственным спеша.
В нем садятся с посвистом гремучим.
Может быть, всего на полчаса.
Просто чтоб заправиться горючим
И опять умчаться в небеса.
И смеются люди в небе майском
И в январском, что под их крылом
Город называют Пролетайском —
Не Хабаровском и не Орлом.
А что он бывает хлебосолом.
Разве угадаешь в вышине?
А какой он ладный да веселый,
Да какой зеленый по весне…
А какие зреют в нем невесты —
С трепетной, загадочной душой…
Может, в мире нет такого места.
Как вот этот город небольшой.
…Что ж, еще немного помотайся,
Ладно уж, скажу тебе, крепыш, —
Приземлись однажды в Пролетайске,
Больше никуда не полетишь.
 

* * *

 
Кемарили люди, храпели басом.
Ловили след уходящей зари.
И вдруг в самолете запахло мясом —
Не курицей, черт побери!
Проснулись бабушки и студенты —
Запах красноречивее слов.
Понимаешь, мы летим из Ташкента,
И стюардессы разносят плов.
 

* * *

 
Он год в моих дружках ходил.
Мне улыбался и кадил.
Пока ему я нужен был!
Потом меня он обходил.
И вдруг успех его забыл.
 
 
И вот он вновь ко мне прилез,
А мы с Тайгой – тихонько в лес.
У моего дружка Тайги
Четыре тоненьких ноги,
Большие уши, мокрый нос
И сердце верное до слез.