Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Петр Градов

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

 
Свое
собранье сочинений
издал один, увы,
не гений.
Не обойтись
без уточнений —
собранье
слабых сочинений.
 

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

 
Тебе стихи
писал поэт.
Промчалось
десять лет…
И что же?
Он старше стал
на десять лет.
И ты – на десять
лет моложе.
 

* * *

 
Обокрали друга,
обокрали.
Мне сегодня
жаловался он.
Ну а тем,
что рукопись не взяли,
как поэт,
он просто оскорблен.
 

СОВЕТ

 
Держи всегда
свой нос по ветру,
– дождешься почестей,
наград.
Сегодня снова
в моде ретро.
Учти и действуй,
ретроград.
 

ПОБЕДА!

 
По-польски «женщина» —
«кобета».
Я рядом с женщиной одной,
и сердце чувствует —
Победа!..
Ее победа надо мной.
 

ГРИБНОЙ ГОД

 
Белых, красных —
видано не видано!..
До чего же грибной
этот год.
Сыроежки —
невесты на выданье —
встали в ряд,
а никто не берет.
 

Марк Григорьев
ГАРМОНИЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ

Казалось бы, можно прятать в колчан сатирические стрелы. Месячник – мера временная, вынужденная. И автолюбителей только попугали, а потом разобрались, осудили перегибщиков. Вообще, если разобраться, организаторы сенооброка действовали из благих побуждений: смена труда – лучший отдых. Опять же молоко наряду с крестьянами любят и рабочий класс, и трудовая интеллигенция…

Примерно так думал я, садясь в поезд Ижевск – Москва и благодушно разворачивая припасенный в дорогу местный еженедельник. И первая же статья «Планируется… маскарад» увлекла меня до боли знакомым мотивом. Речь шла о неписаном правиле, укоренившемся на заводе Ижмаш: сотрудники КБ, отделов, всех инженерных служб предприятия отрабатывают два месяца на рабочих местах. «…остается удивляться, – писал инженер В. Л. Жук, – до чего же у нас доросла исполнительность. Скажут инженеру: на производство – а у него уже готов халатик, в колхоз – пожалуйста, рюкзачок наготове, на стройку – будет исполнено, рукавички при себе…»

Вспомнилась мне при чтении этих строк самая дальняя оконечность нашей страны – Чукотка. Побывал я там в старательской артели по добыче олова недалеко от Певека. Возвращаюсь в город. Завороженный действительным хозрасчетом, артельным подрядом, высочайшей выработкой и соответствующим заработком (в тот год вышло 40 рублей на трудодень, стало быть, в месяц —1200), я по наивности думал, трясясь в «уазике» по тундре: «Вот ценный опыт, его бы – в строительство, в сельское хозяйство». Полярное солнце и не думает заходить, подсвечивает сопки, золотит Чаунскую Губу. Вдруг, мать честная, мужики с косами в тундре. Машут косами, а что косят, не видно. Попросил я шофера остановиться, встал на коленки, пригляделся – есть травка. Но не очень рослая, так что с одного квадратного километра этих благодатных сельхозугодий получается копешка величиной с муравейник.

– Из какого совхоза? – спрашиваю.

– Из штаба Северного Морского пути, – приветливо отвечает один косарь. – Шефство, однако, называется.

И зашагал дальше, напевая «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…».

Так что удмуртский опыт родился не на голом месте. Были предшественники. Те же мастера сбора хлопка в Средней Азии силами школьников и студентов. Будут и последователи.

А в Ижевске еще осталось много неиспользованных резервов по воспитанию гармонически развитой личности. Направить, например, людей в соседнюю Башкирию, где нетрудно наладить индивидуальную добычу нефти кожаными ведрами. Оттуда человек может заскочить в Свердловск. Зашел на Уралмаш – поплавил, поковал, вставил в держак электрод, приварил детали. Поехал к другу в Баку. Глядь, на Каспийском побережье качалки нефть из недр сосут. Нашел быстренько управление, белозубо предложил: «Механик не требуется? Я тут проездом, могу часа два поработать…»

На обратном пути только набрали высоту, чтоб не скучать в пассажирском кресле, завалился к пилотам. Паника, естественно: командир за пистолет хватается. «Спокойно, ребята, тут терроризмом и не пахнет. Покурите, отдохните, а я порулю маленько».

Приземлились в Ижевске. Сел за руль автобуса, сам билеты продал. По дороге остановился, накосил травы, заехал на ферму, задал коровам корм. Заодно и подоил, залил молоко в сепаратор; сметану, масло расфасовал, в городе заскочил в магазин, стал за прилавок, продал, выручку сдал. Домой попал к вечеру, устал, конечно, но время еще есть. Бумагу взял, потянулся к перу. Потекли стихи. Как там Маяковский писал? «В деревне папаши, каждый хитр: землю попашет, попишет стихи…»

Однобоко смотрел поэт. Гармоническое развитие человека должно быть шире. Каждому по силам не только пахать и писать, но бурить, плавить, ковать, рулить, доить, косить, петь, плясать, вышивать гладью, крестиком и ришелье. И, конечно, руководить агропромом.

Хотя в последнем случае одной гармонии, видимо, мало. Нужен постоянный обмен опытом. Кому-то удмуртский автооброк покажется в диковинку, чуть ли не новинкой управленческого прогресса, а тюменские товарищи просто посмеются: дилетанты, мол, приготовишки. И, честно говоря, имеют на иронию право. Там, например, руководители Омутинского района дали трудящимся предприятий, учреждений и организаций через газету «Ленинское знамя» лаконичные, но весьма исчерпывающие указания: «Задача состоит в том, чтобы не только посадить, ухаживать и выкопать затем эти корнеплоды, но привезти их на ферму и скормить коровам, проследить, чтобы каждый выращенный килограмм сочного корма пошел на пользу. И не просто вывалить корнеплоды на пол, а положить перед животными в кормушку. Где кормушек нет, помочь животноводам сделать их…»

Поистине щедра и урожайна земля наша. В изобилии растут травы, корнеплоды и руководящие головы. Как говорится, хоть косой коси.

Евгений Гуров
ЦАРЬ-КОЛОКОЛ

Начальник госпиталя, майор медицинской службы, была женщиной строгой и громогласной. Прозвище за ней укрепилось – «Царь-колокол». И не только за шумливость ее так прозвали. Сильно расширяющаяся книзу фигура тоже наводила на мысль о сходстве с колоколом. Все в госпитале ее боялись. Я тоже.

Когда я уже был на пути к полному выздоровлению. Царь-колокол во время обхода сказала:

– Мы его вылечили? Вылечили! Пусть теперь на нас поработает. Зачислить его в команду выздоравливающих. И поработает, и долечится.

Ну и пошло… То на кухню, то в палаты, то во дворе что-нибудь…

Как-то пришел эшелон с ранеными. Страшно перегруженный. Команда выздоравливающих была брошена на помощь санитарам.

Разгрузка санитарного поезда – работа нелегкая даже для привычных к ней санитаров. А что говорить обо мне, отлежавшем три месяца на госпитальной койке!

Я нес носилки, и казалось, вот-вот у меня просто оторвутся руки или упаду я в глубоком обмороке.

Если бы я нес носилки с хрустальными вазами, я просто бросил бы их… и будь что будет. Но я нес раненого солдата, и руки мои каким-то чудом не отрывались, и в обморок я не падал. Несмотря на сильную боль в суставах, я бережно нес носилки за носилками от вагона до автобуса.

Наконец эшелон разгружен. Раненые отправлены в госпиталь. Мы присели перевести дух. Но не успели мы его перевести, как к Царь-колоколу подбежал военфельдшер:

– Товарищ майор! Телефонограмма: надо с этим же эшелоном отправить в Ковров сто двадцать носилок!

– Вот вы, – ткнула в меня пальцем Царь-колокол, – за старшего. Берите пять человек, автобус и действуйте. Быстро в госпиталь и с носилками – сюда!

Свободных носилок оказалось в госпитале штук сорок. Остальные стояли в коридорах, в палатах между койками. На носилках лежали матрасы. На матрасах раненые.

Сестры, санитарки и все, кто мог помочь, снимали матрасы с ранеными, клали их на пол, а носилки грузили в автобус.

Когда автобус с носилками въехал на перрон, последний вагон эшелона миновал станционный семафор.

Разъяренная Царь-колокол набросилась на меня:

– Где ты был, негодяй?! Ты понимаешь, что натворил?! – И пошла, и пошла…

Я пытался вставить слово. Я хотел объяснить причину задержки, но не мог ухватиться хоть за маленькую паузу.

– Трибунал! – кричала Царь-колокол. – На гауптвахту! На десять суток!

Что было делать… Я поплелся на гауптвахту…

Госпитальной «губой» была маленькая палата на две койки. Стены ее, как и на всякой гауптвахте, украшали всевозможные надписи. Приличные и неприличные. Вот, к примеру, одна из приличных: «Сидел трое суток за нарушение Клязьмы. Ефрейтор Нефедов». «Нарушение Клязьмы» – надо понимать как самовольную отлучку с купанием в реке.

Я улегся на свежезастеленную койку. Нервы и мышцы мои были вымотаны до предела. Я так устал за день, что уснул мгновенно и проспал до обеда следующего дня.

Проснулся я вовсе не оттого, что выспался, а оттого, что есть захотелось.

Обед что-то не несли. Если Царь-колокол решила, что сидеть я буду на строгой «губе», то через день горячая пища все же полагается. Вчера-то я не обедал.

Я потерпел часика два. В палатах уже пообедали, а про меня, видно, забыли. Я отправился на кухню.

Тетя Шура-повариха вытаращила на меня глаза, как на воскресшего покойника.

– Ты где был? – спросила она.

– На «губе».

– Кто тебя туда?

– Царь-колокол.

– Да она тебя дезертиром объявила! Уже и в городскую комендатуру сообщено.

Оказывается, Царь-колоколу доложили, что я не ночевал в палате. Не завтракал и не обедал. Новое преступление затмило старое. Тем более что Царь-колокол убедилась, что в истории с носилками я не виноват. А что касается гауптвахты, она в колокол бухнула и… забыла. А тут дезертирство…

Тетя Шура накормила меня, и я отправился к Царь-колоколу.

Я не зря дрожал, открывая дверь кабинета. Встретила меня там уже не Царь-колокол, а Царь-пушка. Она кричала, топала ногами, стучала кулаком по столу. Карандаши и бумажки летели во все стороны. Телефон прыгал, как необъезженный конь. Стая ворон в панике поднялась с дерева за окном. Не знаю, сколько это продолжалось, но наступил момент, когда она устала. Она откинулась на спинку кресла, тяжело переводя дух и прижав руку к сердцу.

Туг решился я напомнить Царь-колоколу про «губу», и, постепенно придя в себя, она поняла, что вовсе я не дезертир. Отдышавшись, она сказала почти спокойно:

– До твоей выписки осталось три дня. Очень тебя прошу, не попадайся мне на глаза. Видеть тебя не могу. Жизни ты у меня десять лет отнял и кровь попортил. Без анализа ясно…

Андрей Дементьев

ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ

 
Поэта решили сделать начальством,
А он считает это несчастьем…
 
 
И происходят странные превращенья:
Те, кто при встречах кивал едва.
Теперь, как пальто, подают слова.
Здороваются, словно просят прощенья.
 
 
Поэт не привык
К этим льстивым поклонам.
К фальшивым взглядам полувлюбленным.
Он остается во всем поэтом
И еще чудаком при этом.
Прежним товарищем для друзей.
Чернорабочим для Музы своей.
 
 
И добрая слава о нем в народе…
А он продолжает свое твердить:
«Должности приходят и уходят.
Поэзии некуда уходить».
 

В САДУ

 
Вторые сутки хлещет дождь,
И птиц как будто ветром вымело.
А ты по-прежнему поешь, —
Не знаю, как тебя по имени.
 
 
Тебя не видно – так ты мал.
Лишь ветка тихо встрепенется…
И почему в такую хмарь
Тебе так весело поется?
 

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

 
Прощаю всех, кого простить нельзя.
Кто клеветой мостил мои дороги.
Господь учил: «Не будьте к ближним строги.
Вас всё равно помирит всех земля».
 
 
Прощаю тех, кто добрые слова
Мне говорил, не веря в них нисколько.
И все-таки, как ни было мне горько.
Доверчивость моя была права.
 
 
Прощаю всех я, кто желал мне зла.
Но местью душу я свою не тешил.
Поскольку в битвах тоже не безгрешен.
Кого-то и моя нашла стрела.
 

Валентин Дёмин

НАУКА И СЕКС

Академик О. Кутафин стал членом правления ОАО «Лукойл».

Из газет

 
В науке трудятся
Совсем не ради денег.
Но поиск истины —
Лишь суета сует и тлен.
И никогда у нас
Не сможет заработать
Академик
То, что в «Лукойле»
Платят тем, кто член.
 

ФИЛОСОФИЯ ПРАВА

 
Традиции общественного мнения
Всегда лежат в основе понимания:
Когда бью по лицу – то это преступление.
Когда по морде – это воздаяние.
 

Олег Дмитриев

Я ЗДЕСЬ, ИНЕЗИЛЬЯ!

(Опыт, стилистического исследования)

Мы взяли известную любому школьнику строфу из стихотворения А. С. Пушкина и попросили нескольких представителей современных поэтических школ и направлений принять участие в небольшом литературном эксперименте.

«Сделайте эти строки достоянием вашей поэзии, чтобы все сразу догадались, что их написали именно вы, а не Пушкин! – сказали мы. – Условия таковы: словарный состав четверостишия должен быть полностью сохранен, а отсебятина допускается самая минимальная – вводные слова, междометия и всякие там второстепенные члены предложения».

Итак:

 
Я здесь, Инезилья,
Я здесь под окном.
Объята Севилья
И мраком и сном.
 

Печатая первые отклики, мы надеемся, что читатели, проанализировав их, почувствуют себя лучше в безбрежном море современной поэзии.

1. Поэт, тяготеющий к разговорно-бытовой лексике:

 
Вот он – я, гражданка Инезилья!
Здесь, как говорится, под окном.
И объята, так сказать, Севилья
Мраком, печки-лавочки, и сном!
 

2. Поэт, представляющий народно-поэтическую стихию:

 
Ой, Инеска-Инезилья,
Вишь ты, здесь я, под окном,
А родимая Севилья
Вся объята мраком-сном!
 

3. Поэт, находящийся под впечатлением западного верлибра:

 
Инезилья!
Я здесь.
Под окном.
Севилья объята сном и мраком.
 

4. Поэт, работающий с подтекстом в жанре «загранлирики»:

 
Я здесь.
Но, Инезилья, —
Мне грустно под окном:
Какой уж год Севилья
Объята мрачным сном?!
 

5. Поэт, философствующий и рассуждающий:

 
Куда спешить, Инезилья,
Когда я здесь, под окном?
Объята мраком Севилья,
А следовательно – и сном…
 

6. И, наконец, поэт, олицетворяющий саму Экспрессию:

 
Я – Севилья!
Объятый я мраком, и сном, Инезилья,
Я здесь под окном!
Я – Севилья!
Севилья – Я!
– А на фига?
Пока все.
 

ПУТЬ НА СВИДАНИЕ В ЗРЕЛОМ ВОЗРАСТЕ

В УСЛОВИЯХ МОСКОВСКОГО ГОЛОЛЕДА

 
Ах, московская шарада!
Разгадать не хватит сил:
«Не ходи ты к ней, не надо!» —
Встречный ветер возгласил.
 
 
Ах, московский трудный ребус:
У панели тормозя.
Чем-то окатил троллейбус —
«Не ходи ты к ней, нельзя!»
 
 
И такси – такое дело.
Разрывается душа! —
Осуждающе глядело,
По асфальту шебарша.
 
 
Ах, московская загадка,
Хоть и путь мой недалек,
На гудроне слишком гладко.
Чуть задумался – и лег…
 
 
Грязно. Скользко. Ветер дует.
Я ни в чем не виноват —
То ль жена моя колдует.
То ли просто снегопад.
 
 
Грузно в снег ступаю талый.
Озираясь на ходу.
Все равно дойду, пожалуй!
Не дойду
Так не дойду…
 

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

(Из разговоров в Доме литераторов)

 
Сказал поэт поэту: «Вась, прости.
Ты был поэтом лет до тридцати!»
«Ты, Федь, – поэту отвечал поэт. —
Им был до двадцати примерно лет!»
 
 
«Но, Васенька, ведь в юные года
Я не писал стихов… Ты знал об этом!»
«Поэтому вот именно тогда
Ты. Феденька, и вправду был поэтом…»
 

Сергей Довлатов
ПОБЕДИТЕЛИ

В борцовском зале Зимнего стадиона манеж освещен четырьмя блоками люминесцентных ламп. На брезентовых коврах топчутся финалисты городского первенства по классической борьбе.

За центральным столиком возвышается главный судья соревнований Лев Епифанов.

Судья-информатор взял микрофон и произнес:

– В синем углу – Аркадий Дысин, в красном углу – Николай Гарбузенко.

Борцы пожали друг другу руки и начали возиться.

Оба они весили больше ста килограммов, обоим было за тридцать, оба ходили с трудом, а борьбу уже давно считали ненужной мукой. Но каждый раз тренеры уговаривали их поддержать команду…

Борцы давили друг друга круглыми плечами, хлопали по шее. охали и отдыхали, сомкнув животы.

– Спортсменам делается предупреждение за пассивность. – объявил судья-информатор.

Однако Дысин и Гарбузенко не обратили на это внимания и стали бороться еще деликатнее.

– Синий не борется! – кричали зрители. – И красный не борется!

Но Дысин и Гарбузенко даже не смотрели в их сторону. Борьбу они ненавидели, а зрителей презирали.

Вдруг что-то произошло.

Ощущение было такое, как будто на вокзале остановились часы. Зрители и секунданты начали тревожно озираться. Дысин и Гарбузенко замерли, облокотившись друг на друга.

Главный судья Лев Епифанов крепко спал, положив голову на кипу судейских протоколов.

Прошло двадцать минут. Никто не решался побеспокоить главного судью. Секунданты и боковые судьи пошли в буфет пить пиво. Зрители занялись своими делами, штопали носки, пели вполголоса туристские песни, потом постепенно начали расходиться.

– Пора завязывать, старик. – сказал Гарбузенко своему партнеру.

– Давно пора.

– Знаешь, о чем я мечтаю, Аркадий? Я мечтаю приобрести диван-кровать и целый день на нем лежать.

– Это как стихи, – сказал Дысин.

– Стихи я тоже уважаю, – сказал Гарбузенко.

– Эх, Коля! – печально молвил Дысин и вздохнул.

От этого шума проснулся Лев Епифанов.

– Кто победил? – вяло спросил он.

– Да какая разница? – сказал Гарбузенко. Потом сел на краешек ковра и закурил.

– Ну вот еще, – забеспокоился Епифанов, – а что я корреспондентам скажу?

– Аркашка победил, – сказал Гарбузенко, – он красивый, пусть его фотографируют.

– Ты тоже симпатичный, – сказал Аркадий. – ты смуглый.

– В общем, ты судья, ты и решай, – произнес Гарбузенко, обращаясь к главному судье.

– Какой там судья! – махнул рукой Епифанов. – Бог вам судья, ребята.

– Идея! – воскликнул Дысин. Он попросил у Епифанова пятак и подкинул в воздух.

– Орел, – сказал Николай Гарбузенко.

– Решка, – поразмыслив, сказал Аркадий Дысин.

Монета опустилась на ковер.

– Победил Аркадий Дысин! – воскликнул главный судья Лев Епифанов.

Все трое, обнявшись, вышли из зала.

Через минуту из-за угла, покачиваясь, выехал трамвай.

Друзья поднялись в вагон. Трое юношей, по виду студенты, уступили им места.

Виктор Драгунский
МУХИ

Мух было три. Одна из них сидела на краю вазочки с вареньем и с бесстыдством, не обращая никакого внимания на мое присутствие, ежесекундно опускала свой покрытый смертоносными микробами хоботок в розовую, ароматную и сладкую массу. Видеть это было очень неприятно. Муха номер два спокойно ползла по белоснежному фону прелестной картины, подаренной мне другом-художником. На картине было тушью нарисовано лицо одной знакомой художника. Ползание же мухи по картине не проходило бесследно для лица этой девушки, десятки маленьких пятнышек делали его чрезмерно веснушчатым. И это было уже просто обидно.

Третью муху я увидел на розовой пятке моего шестилетнего сынишки, заспавшегося сегодня дольше обыкновенного. Бедный мальчуган дергал ногой и шевелил пальцами во сне, видимо, мучительно желая избавиться от противного мохнатого щекотания, мешавшего ему спокойно видеть интересные сны. Но муха, нагло посмеиваясь. продолжала делать свое гнусное дело. Все это вместе взятое ужасно разозлило меня. Да что же это такое в конце концов?! Управы на вас нету? Я схватил огромное полотенце и шепотом (чтобы не разбудить сына) заорал:

– Кыш. проклятые! – И стал размахивать своим грозным махровым оружием. Устав, я снова присел к столу. И что же я увидел?

Муха, сидевшая на варенье, теперь преспокойно ползала по картине, а та, что щекотала пятку, объедалась вареньем, специалистка же по веснушкам принялась за моего многострадального сынишку…

Однако было уже без двадцати девять. Я побежал на работу.

Прибежав к себе в учреждение, я сразу окунулся в атмосферу беспокойного ожидания. Все наши сотрудники, молодые и старые, ходили с горящими торжеством глазами. Дело, видите ли, в том. что некоторое время тому назад к нам неожиданно нагрянула комиссия, облеченная высокими полномочиями. И она обнаружила в работе нашего учреждения огромное количество вопиющих безобразий.

И, самое главное, комиссия эта обнаружила и назвала прямых виновников этих безобразий. Это были Жулькин – начальник отдела снабжения, Халин – начальник отдела внедрения новой техники, и Волынецкий – начальник отдела новаторства и изобретений.

И сегодня, по сведениям, поступившим из хорошо осведомленных кругов (Наденька Сыроежкина – секретарь директора), должна была разразиться гроза справедливого возмездия.

Немудрено, что наши коллективные нервы были напряжены: ведь среди нас не было ни одного человека, который так или иначе не столкнулся бы по работе и не пострадал бы от деятельности Халина, Волынецкого и Жулькина.

Сколько проваленных идей, загубленных мечтаний, сколько сорванных планов и невыполненных заданий, сколько безвозвратно погибших репутаций и сколько безвозвратно исчезнувших материальных ценностей! Сколько вельможества, чванства, бесстыдства и лихоимства, надменного невежества и ухмыляющейся безнаказанности! Но теперь – конец! Теперь – крышка! Разоблачили голубчиков! Сегодня выйдет приказ! Что-то сделает наш директор?

– Уволит. Всех троих! – говорили одни.

– Под суд отдаст! – возражали другие.

– Четвертует. – чеканили самые молодые, не справляясь с металлическими вибрациями в петушиных голосах.

К обеду атмосфера накалилась до отказа. Нас лихорадило. Средняя температура у каждого работника достигла 48 в тени. После обеда в учреждении воцарилась кромешная тишина. Наверное, так нельзя сказать о тишине, но, ничего не поделаешь, я так чувствовал. Кромешная тишина… И вдруг где-то хлопнула дверь, потом другая, и по коридору четко застучали каблучки Наденьки Сыроежкиной. Она несла заветный документ! Мы все ринулись к доске приказов.

«В целях улучшения работы нашего учреждения, – говорилось в приказе, – ив целях наиболее правильной расстановки кадров приказываю:

1. Т. Хапина П. Ф., начальника отдела внедрения новой техники, от занимаемой должности освободить. Назначить на эту должность т. Волынецкого X. Э.

2. Т. Волынецкого X. Э., начальника отдела новаторства и изобретений, от занимаемой должности освободить. Назначить на эту должность т. Жулькина К. С.

3. На освободившуюся должность начальника отдела снабжения ввиду перехода т. Жулькина К. С. на другую работу назначить т. Хапина П. Ф.».

Всю остальную часть рабочего дня я плохо себя чувствовал. Меня мучили какие-то странные ассоциации.