Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Павел Хмара
ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПАРОДИСТА О ТРУДНОСТЯХ

ТЕХНИЧЕСКОГО КОНТРОЛЯ В ПОЭТИЧЕСКОМ ЦЕХЕ

 
Не шут-щекотун, не горлан-куплетист,
а рвущийся к праведным дракам
в поэзии ты, о поэт-пародист, —
борец с производственным браком!
Поэту не враг, но его оппонент,
заслон стихотворному «валу»,
ты бьешь! А удар – не всегда комплимент,
он может прийтись по сусалу!
(А как вы хотите? Нельзя же никак,
чтоб неотразимо и метко
острота стрелою впивалась бы в брак
и вкусной была, как конфетка!)
Но кто главный критик творений твоих?
Кто скажет – ты плох иль не очень?
Твои же объекты! И тот среди них,
который тобой пропесочен!
Нетрудно предвидеть возможный финал,
ведь ты ж искушаешь поэта,
ему говоря: «Я вас здесь потрепал,
вам очень понравилось это?»
 
 
А ты – в его горле застрявшая кость!
В глазу его чистом соринка!
Ты целенаправлен и остр, как… гвоздь,
который торчит из ботинка!
Ну как оценить тут плоды твоих дел?
(О, щедрость не каждому впору!..) Хорошей
оценки не даст бракодел
ни в жисть своему контролеру!
Вот так, пародист! Делай выводы, брат!
Воинственность – вот твое кредо!
Борись и не жди за победы наград:
в твоих пораженьях – победа.
 

С ПЕРВЫМ АПРЕЛЕМ!

 
Весь год не соврав никому ни на грош,
мы ждем как небесную манну
тот день, когда можно удариться в ложь,
невинно предаться обману!
Набрав арсенал завиральных затей,
с кощунственным трепетом в теле
мы ловим доверчивых, честных людей,
забывших о первом апреле.
И мы их находим, смиренных ягнят,
простецки развесивших уши,
и стрелы обмана со свистом летят
в их светлые, чистые души.
Но первоапрельский веселый обман —
сердечная наша потеха,
и стрелы не кровь высекают из ран,
а добрые искорки смеха!
О, как же он весел и как же хорош
пришедший на смену метелям
тот праздник, во смех превращающий ложь!
Сограждане, с первым апрелем!
 

О ЛЮБВИ К БОЛЕЗНЯМ

 
Люблю, когда откажет вдруг
какой-то орган в бренном теле
и прикует тебя недуг
к больничной горестной постели!
Потоки дружеских забот
соединяются в лавины!
Таких забот, каких за год
не испытаешь половины.
Оставив счеты на потом,
идет и прошен, и непрошен,
пылая мыслями о том,
какой ты милый и хороший.
Несут и щедро, и легко
лимоны, яблоки, вниманье,
газеты, птичье молоко
и блюда из небесной манны!
Несут пешком, везут в метро,
едва ль не в пятитонных «ЗИЛах»
бифштексы, пудинги, ситро
(а кто осилить это в силах?).
Приносят блоки папирос,
вино, как для большой попойки!
Ну, словом, чувств апофеоз,
поход любви к больничной койке!
Я болен, но не обездолен!
И я готов сказать врачу,
что жизнью я такой доволен
и поправляться не хочу!
 

РОВЕСНИКАМ

 
Эй, ровесники! Салют вам и привет!
Обратиться к вам есть веские причины!
Мы вступили с вами в пору бабьих лет,
хоть частично мы, естественно, мужчины.
Бабье лето – украшение Земли,
бабьим летом мы в красе еще и в силе!
Но уже, увы, частично отцвели
и, что делать, даже отплодоносили.
Наши ноги, правда, крепки, как шасси,
долг свой тоже выполняем аккуратно!..
Годы щелкают, как счетчик у такси:
быстро, весело, но слишком безвозвратно!
Мы одеты, сыты, благом – пруд пруди!
Наши «тачки» словно ласточки летают!
Столько счастья позади и впереди!
Но чего-то почему-то не хватает.
А ведь каждый наш удел – большая честь!
Жизнь – такая непомерная награда!..
Не хватает – больше в десять раз, чем есть,
ну, а есть (чего лукавить?) все, что надо.
 

Алексей Ходанов
СТАРЫЙ НОВЫЙ ДРУГ

Разбирая как-то ненужные бумаги, я наткнулся на старую записную книжку и с легкой грустью стал перелистывать забытые имена, канувшие в Лету номера телефонов… На одной из страниц внимание мое привлекла полустертая от времени запись, сделанная незнакомой рукой: «Федьке – звонить вечно!»

«М-да… Кто бы это мог быть? – подумал я и хотел уже было перевернуть страницу, как вдруг меня осенило: так это же Федька Сидоров, мой однокурсник, закадычный, можно сказать, друг юности, сосед по комнате в самом неустроенном и самом веселом доме на свете – в студенческом общежитии! Помнится, встретились на улице, потребовал он эту самую записную книжку и собственноручно нацарапал свои координаты. И при этом еще ворчал, что забывать старых друзей грешно.

Это надо же, смущенно рассуждал я, сколько общих волнений, конспектов, вечеров в читалках, шпаргалок, и вот хотел перевернуть страницу, чтоб никогда не вспомнить, не позвонить…

Проклиная себя за черствость, я набрал номер и услышал далекий, чуть погрубевший, но такой же знакомый голос:

– Сидоров у телефона!

– Федька! – закричал я радостно. – Это действительно ты, староста знаменитой двадцать четвертой группы?

– Кто это? – строго спросил голос.

– Это я, Лёдик! Помнишь, бродяга?

Трубка помолчала немного, потом укоризненно сказала:

– Я-то помню, а чего сам исчез?

– Да суета, старик, – жалко оправдывался я. – Дни бегут, звонки звенят, сводки шуршат, не успеваю за стол сесть, а уже домой пора, а там семья, сам понимаешь, обязанности…

– Понимаю, – согласился Федька. – У самого так, но я стараюсь не забывать старых друзей, вот только тебя из виду потерял. Где трубишь? Надеюсь, высоко забрался?

– Да нет, не получилось как-то… Экономистом вкалываю в одной маленькой конторе.

– Бывает, и мал золотник, да дорог. Контора-то что выдает?

– Так, ерундистику. Брючные ремешки делаем из кожзаменителя.

– Действительно ерундистика… – разочарованно, как мне показалось, вздохнул Федька. – Солидные люди подтяжки носят. Гм… ремешки. Надо же!

– А наших, наших-то встречаешь?

– В основном с ними и общаюсь. Валька Зайцева дочь замуж выдала. Димка Козлов кожаный пиджак купил, аргентинский, архимоднейший, щеголяет.

– Молодец! Годы его не берут!

– Ну, а тебя берут? – Федькин голос подобрел. – На мандолине пилишь?

– Да какое там! На счетной машине пилю. Голова не тем забита.

– А зря… – Федька помолчал немного, потом сказал: – Ну, а квартирные условия у тебя как, ничего? Надеюсь, не в коммуналке живешь?

– Да что ты! У меня трехкомнатная!

– Сколько людей проживает?

– Со мной – трое.

– Ну это еще годится. – Федька покашлял и деловито спросил: – Так слушаю тебя, Леонард Кузьмич. Давай.

– Что давай?

– Говори, что там у тебя да как.

– Да по-прежнему на Варьке женат, сын в институ…

– Поступать должен?

– Поступил. Арабский учит, ох, и трудно ему, одно слово «верблюд», говорит, четыре тысячи синонимов имеет!

– С учебниками, что ли, туго?

– Да нет, все есть.

– От картошки освободить?

– Уже вернулся.

– Может, сумку фирменную хочет, чтоб все упали? Есть у меня такая, японская – «Спортклуб, путешествия, приключения», в клеточку, а?

– Да нет, есть у него сумка!

– Тогда, может, сессию завалил? Может, похлопотать надо?

– Спасибо… Тройка, правда, есть, но мы исправим.

– Так… – Федька помолчал и, как мне показалось, удивленно спросил: – Ну так что ты?

– Как что? – не понял я.

– Не может быть, чтобы тебе ничего не было надо!

– Да нет, ничего не надо! – радостно сказал я. – Все у меня есть. Тьфу, тьфу, тьфу, конечно! Очень рад был тебя слышать. Никуда не уезжаешь?

– Да нет…

– Надо обязательно встретиться. На днях, лады?

– Лады… – неуверенно произнес Федька.

Я пожелал ему всего доброго и повесил трубку. На душе было легко, совесть понемногу успокоилась. Четкими квадратными буквами я вывел на перекидном календаре: «Федьке – звонить вечно!»

На следующий день жена неожиданно спросила меня:

– Ты чего это Федьке Сидорову звонил?

– Но откуда ты знаешь?

– Валька Зайцева меня разыскала. Федька ей на тебя пожаловался. Совсем, говорит, Ледьку не узнаю. Куда, говорит, подевалась его откровенность, решительность…

– Как… то есть? – обомлел я.

– Да, говорит, чувствую, ему что-то нужно, нашел ведь меня, а о деле говорить стесняется, все темнит, все вокруг да около. Федька-то, оказывается, директор нашего торгового центра! Ты не знал?

– Очень рад за него.

– А за меня? Немедленно позвони ему и попроси вот по этому списку.

С этими словами жена протянула мне длинный лист бумаги, исписанный мелким почерком…

– Да это же неудо… – начал было я, но встретил такой решительный взгляд, что рука моя сама по себе потянулась к телефонной трубке.

– Федь… – слабым голосом сказал я. – Это я, Лёдик… Ты извини, что я…

– Лады, – сказал Федька, выслушав мой список. – Я все застенографировал. Все, конечно, дефицит, но не для друзей.

– Может, тебе это трудно? Может, я тебя обременил?

– Пустяки, Лёдик! Главное – дружба, которую ничто не вычеркнет из нашей жизни. Вот Валька Зайцева. Свадебное платье для дочери ее достал! Архимодное! Да и Димке Козлову – а он вообще со мной здороваться забывал – пиджак устроил, кожаный, аргентинский! Все хорошие ребята, все меня не забывают! И ты вот объявился… Жаль, конечно, что карьера у тебя не удалась, но хоть жилищные условия хорошие, и это хлеб. Спасибо, что позвонил! Звякну тебе через пару деньков.

Он действительно «звякнул» через пару деньков и, сообщив, что заказ по списку выполнен, сказал:

– Так он к тебе уже выехал. Будет через полчаса. Прими и обогрей!

– Кого… обогреть? – удивился я. – Кто выехал?

– Да один нужный человек из одного дефицитного управления. Инкогнито, с секретаршей. В творческой командировке. Поживут в твоей трехкомнатной месячишко.

Он повесил трубку, а я еще долго слушал короткие гудки, с трудом сознавая, что действительно вновь обрел старого друга.

Александр Хорт
ДОЛОЙ МАФИЮ!

Лежа на полу в неудобной позе, Юрий Аркадьевич заканчивал рисовать транспарант, когда из магазина вернулась жена.

– Что ты тут малюешь? – спросила она.

– Да вот ребята на работе поручили, – объяснил он. – Сегодня собираемся на митинг.

– «Долой коррумпированную мафию!» – прочитала жена. – Красиво получилось… Только, когда пойдешь, заверни в тряпку. Иначе Павел Константинович, он сейчас возле подъезда сидит, примет еще чего доброго на свой счет и обидится.

– Обязательно заверну, – согласился муж.

– А отнесешь плакат – сразу возвращайся домой. Я хочу, чтобы ты сегодня пропылесосил квартиру.

– Как это возвращайся?! – удивился Юрий Аркадьевич. – Я иду на целый день. Сначала демонстрация по городу, потом митинг.

– А этот лозунг кто понесет?

– Сам и понесу. Лакеев у меня нету.

– Да ты что, рехнулся?! – Жена с квадратными от ужаса глазами плюхнулась на стул. – Ты соображаешь, что несешь?!

– Транспарант, – тупо ответил муж, не уловив тонкости интонации супруги.

– Ахинею ты несешь, а не транспарант. А-хи-нею!

– Да что тут особенного?

– Сам подумай. Вдруг этот призыв увидит Анна Григорьевна из банка.

– Ну и пусть смотрит.

– Обидится. Она нам якобы списанный компьютер бесплатно обещала. Ты же сам хотел иметь дома компьютер.

– Тоже верно. – Юрий Аркадьевич почесал затылок.

– Или Володя из городской администрации увидит тебя – обидится насмерть. А с этим упырем ссориться нельзя – он нам кухонный гарнитур обещал за копейки. И уж совсем беда, если ты с таким призывом попадешься на глаза Георгию Алексеевичу. Черта с два он возьмет нас с тобой в бесплатную рекламную поездку по Испании.

Лицо Юрия Аркадьевича с каждой секундой мрачнело. Жена же продолжала сыпать доводами:

– В конце концов этот митинг могут увидеть по телевизору в других городах. Вдруг тебя заметят мои родители. Хорош зятек, скажут. Приезжает раз в год по обещанию, звонит редко, а по телевизору нас критикует.

– Только о своих родителях и думаешь, – огрызнулся Юрий Аркадьевич. – Мои увидят – тоже обидятся.

– Тем более. Так что, давай замазывай эти буквы. Я тебе сейчас принесу баночку белил, от ремонта остались…

Через час, дожевывая на ходу бутерброд, Юрий Аркадьевич выбежал из подъезда и быстро направился к центру города В руках у него красовался транспарант, на котором было написано: «Наша сила – в единстве!»

Елена Цугулиева
МОНА ЛИЗА ИВАНОВНА

Скорый поезд № 16, совершив очередной рейс за кордон, возвращался в Москву. За время пути никаких происшествий не было. Пассажиры вели себя благовоспитанно и корректно, соблюдали в вагонах чистоту и порядок.

И все же одна небольшая задоринка, как говорят в официальных документах, имела место.

…В кабину поездного радиста заглянула проводница Наташа, девица бойкая и весьма общительная. Язычок у нее был такой, что если бы члены поездной бригады верили всем ее россказням, то уж, наверное, не только перессорились бы между собой, но и передрались не раз.

Итак, эта примечательная особа заглянула в обитель радиста Павла Тимофеича Пухова и сказала ему страшным шепотом:

– Паш! А, Паш!

– Ну? – недовольно пробурчал отдыхающий П. Т.

– А что я тебе скажу!

– Небось опять какую-нибудь ересь…

– А на твою Лизку один пинжак положил глаз.

– И когда ты перестанешь хипповать? Говори как люди.

– На твою супругу Елизавету Иванну Пухову сильно засматривается пассажир заграничного происхождения.

Видавший виды П. Т. зевнул, поглядел в окно, потом лениво сказал:

– «Засматривается»!.. Тоже мне кинозвезда. София Лорен. Чего на нее, старую кочергу, засматриваться? – Но тут в его голосе зазвучала тревожная нотка – А ты не сочиняешь, тарахтушка? Если правду говоришь – давай его словесный портрет.

Наташа послушно зачастила:

– Не так чтобы молодой, в твоей поре. Француз, а может, и не француз. Сел в Париже. По-русски волокет… извиняюсь, говорит, но плоховато. Не особо богатый – костюмчик так себе, не фирма. А на Лизку смотрит во все глаза.

– Гм… – сказал Пухов. – Это надо же. Тоже мне красота неземная. Лолла Брижитт Бардо… Надо пойти поглядеть, что там такое. И не вышло бы неприятности. Ведь она у меня с фокусами. В случае чего огреет – международных осложнений не миновать.

И он пошел, размышляя, был ли повод со стороны его жены или не было такого повода. Вроде бы не должно. Лиза Пухова была не такая уж молодка – давно разменяла «роковой сороковой». На шее трое ребят. До сих пор вела себя вполне прилично, куда только не ездили. А взять хотя бы ее напарницу, эту самую Наташку… За ней глаз да глаз.

Иностранца он застал на месте преступления. Он стоял возле служебного купе и смотрел, как Лиза Пухова разливает чай в стаканы. А она, красная от смущения, не смела поднять на него глаз и даже раза два плеснула заварку мимо.

– Ты того… поаккуратнее, – сказал ей муж. – Чай-то цейлонский… Чего тут у вас?

– Привет! Наслушался Наташкиных сплетешек…

– Какая Наташка? – фальшиво удивился муж. – А я вовсе и не затем. Я заявки на концерт собираю… Иди, иди, тащи свои чаи. А мы тут… как мужчина с мужчиной…

В четвертом купе, где обитал иностранец, никого больше не было, остальные ушли в вагон-ресторан. Француз представился:

– Анри Бертен. Из Парижа.

– Добро пожаловать, – тактично сказал Пухов, стараясь не нарушать протокольных норм. – А я Пухов Павел, по-вашему Поль, а по отчеству Тимофеевич. Как по-французски Тимофеевич – сказать затрудняюсь. Поездной радист… Да. Вот такое, значит, дело. Будем знакомы. Какие с вашей стороны будут пожелания в смысле музыкальных произведений? Репертуар у нас обширный…

Господин Бертен по-русски говорил ужасно, но понять его было можно. Он даже сумел заказать песни в исполнении Шаляпина и «Зикиной». Затем разговор перешел на личные темы.

– Слушайте, господин Анри, – смущенно сказал Пухов, – Лизавета, проводница ваша, она, значит, мне приходится супругой. Ма фам, так сказать. А вы, как я заметил, интересуетесь…

Господин Бертен, нимало не таясь, ответил:

– Очень интересуюсь.

– Вы меня, конечно, извините, – стараясь держаться в дипломатических рамках, продолжал Пухов, – но чего такого вы в ней нашли? Она, прямо скажем, не эта… не мадам Баттерфляй. И лет ей хватает. А уж характер – не приведи господь. Унеси ты мое горе (он явно сбивал цену своей ясене).

Но француз успокоил Пухова:

– Дело в том, что я эту женчину уже видел. Видел! Но где? Никак не могу вспомнить. И вот утруждаюсь, ломаю свой голова.

– Ее? Видел? А ты часом не ошибся?

– О, нон! Эта самая. Точно она. Но где встречал? Где?

– Все может быть, – нахально воткнулась в разговор Наташка. – Не был ли он прошлой осенью в ЦЦКЖ? Мы там в самодеятельности выступали. Лизка – сольным номером. Пела «Горьку ягоду» и «Подари мне платок». А я тарантеллу плясала. Цветов этих нам тогда накидали!

Когда пассажиру втолковали, что такое ЦЦКЖ, он с уверенностью сказал:

– Нет, я там не был. Я вообще ваша страна первый раз.

Теперь задумался Пухов.

– Гм… Так-с!.. Где же еще? Родилась Лизавета в Армавире. Во время войны семья перекантовалась в Тюмень. Потом в Москву. Здесь мы и познакомились… Анрюша, в Армавире либо в Тюмени ты, ясное дело, не бывал.

Иностранец отрицательно помотал головой.

– Я еще в Анапу ездила. В дом отдыха! – крикнула из коридора Лиза. – Может, там…

Оказывается, Бертен в Анапе не был. Он только собирался побывать, но не в Анапе, а на Пицунде.

– А вот, может, – задумчиво сказал Пухов, – ты погоди, Бертюша, то есть Анрюша, я сейчас.

Он умчался и через считаные минуты вернулся, таща под мышкой зеленую папку с тесемками.

– Вот погляди-ка, как там тебя… Вот моя жена, Лиза то есть.

В журнале на цветной иллюстрации была во весь рост изображена Лиза Пухова. «Вторая премия на конкурсе ручного вязания», – с гордостью прочитал Павел Тимофеич. – Она знаешь какие свитеры вяжет! Приходи к helm в Москве, покажу. Ни один компьютер так не сумеет… А вот еще. – Он развернул газету. – Видишь? Это она среди учеников, рассказывает им о своих загранпоездках… А вот тут опять же в хоре. Видишь, она тут моложе была… А это на физкультурных занятиях. Пробег на лыжах. Мы с ней очень любим лыжи.

Пассажир слушал развесив уши, но…

– Это очень интересно, но я эти журнальчик и газеты не выписываю… Где же я мог ее видеть?

Пришла на помощь Лиза.

– Ладно, – сказала она, – бросайте гадать, пейте лучше чай, остынет… А ты, Паша, иди. Концерт пора начинать. Иди давай. Нашел занятие… И журналы на места положь.

– Это действительно, – озабоченно промямлил Пухов. – Ну, будь здоров, Анрюша… А насчет моей Лизы – выбрось из головы. У вас в Париже небось есть своя ма фам не хуже. А эта – что! Проводница, и все тут. Обыкновенная совсем женщина. И любоваться в данный момент нечего. Подумаешь, Джоконда нашлась…

Но тут, к его изумлению, Анрюша вскочил как ошпаренный, разлив чай на брюки, хватил Пухова по плечу отнюдь не по-дипломатически и завопил дико-радостным голосом:

– Джоконда! Мона Лиза! О, мон ами Поль, ты правильно сказал, ты сам нашел! Вы были Париж?

– Как не быть! Работа наша такая, – недоуменно сказал Пухов.

– И Лувр были?

– Здрасьте! В Париже быть да в Лувр не пойти! – удивилась Лиза. – Нас бы в резерве засмеяли… Постой, Паша! Ну, да! Теперь и я его вспомнила. Мы с тобой как раз возле Джоконды стояли, а тут он подошел. Я еще сказала: вот какой молодец, фотоаппарат прихватил.

– Ага! Ты меня еще ругала, что я свой «Зоркий» забыл. Еще разиней обозвала. Ну, теперь все ясно. Пошли, Мона Лиза Ивановна.

Они ушли. А иностранный турист задумался. Теперь он ясно видел перед собой эти два женских лица. Одно – сиявшее нетленной красотой, дивное творение гения. И другое – простое, обыкновенное, милое и доброе, уже немолодое – с сетью морщинок у глаз и рта. И серые глаза, с восхищением, удивлением и восторгом глядевшие на ту, другую.

И он с радостью вспомнил, что тогда не удержался и щелкнул, сфотографировал их обеих. Надо будет подарить им одну карточку. Но как он мог забыть! Ведь эта фотография обошла весь мир!

Он облегченно вздохнул и принялся рассматривать журналы, оставленные радистом.

…А поезд «эспрессо» уже приближался к Белорусскому вокзалу.

Татьяна Шабашова
ЗАПИСКИ ВЕРНИСАЖЕНЦА

У каждой художественной натуры свой, неповторимый путь в искусстве. Сэмюэл Шост не был художником, но однажды решил, что скрываться от упреков жены лучше всего в нью-йоркских картинных галереях. Это надежно. Джуди не придет в голову искать мужа в музейной пыли.

Для памяти он вел дневничок, который случайно попал нам в руки.

ПОНЕДЕЛЬНИК. День ненастный. Джуди хнычет.

Пошел в галерею «Сидней Дженис» на выставку Тома Уосселмэна. Его новое произведение «Большая американская голая женщина» поставило меня в тупик. С одной стороны, я не против крупных женщин (эта заняла не меньше сорока квадратных метров), с другой стороны, «Ньюсуик», журнал, который я уважаю, заставил задуматься: «Большая американская голая женщина» Тома Уосселмэна похожа на громадную афишу, заполненную розоватым мясом и ярко-красными губами. Уосселмэн концентрирует свое внимание на анатомических деталях, таких, как ноги, ступни. Его картины вызывают чувство отвращения». Долго смотрел на женщину целиком и на анатомические детали, решил не торопиться с выводами. Дома смотрел на свои ступни. Надо будет срезать мозоли.

ВТОРНИК. Был на открытии выставки Дана Флавина. Все только и говорили о том, что он создал шедевр из двух клистирных трубок. Оказалось, Дан работал с обыкновенными трубками дневного света. Трубочки перекручены и подключены к электросети. Думаю, эффект в том, что одна горит нормально, а другая мигает Какой-то тип полез чинить, чтобы не мигало. Его сняли со стремянки, растолковав, что это замысел художника. Доспорили. Передрались. Черт дернул вмешаться. В суматохе я схватился за трубку, дернуло током.

Поехал в «Райе Юниверсити мьюзеум» при Институте изящных искусств, надеялся в атмосфере изящества отдохнуть душой и оправиться от электрошока. Увы! И здесь Флавин со своими трубками занял четыре зала. Экскурсоводы сообщают интересующимся, что Дан Флавин и его единомышленники требуют решительного отказа от традиционных материалов: их кредо – создание художественных произведений из скобяных изделий и электротоваров.

СРЕДА. Был в «Соянабенд галери». Смеялся от души! Вильям Вегман показывал свои видеоленты. Народу масса. Вегман колготился возле своей аппаратуры. На экране – Вегман и собака. Он явно в ударе. Повалился на спину и подставил псу свою физиономию. Пес лизал. Второй видеофильм – Вегман передразнивает свою жену. В душе я ему посочувствовал. Бедняжка Вильям, моя Джуди – ангел по сравнению с миссис Вегман! Третья картина – Вегман пучит глаза, надувается: изображает чревовещателя. Смеялись до колик, забыв всякие приличия! Жизнеутверждающее искусство. Обязательно попробую дома.

ЧЕТВЕРГ. Попробовал видео дома. Аппаратуру достал. Надо разработать сюжеты. Прорепетировал с собакой. Пальма лизать мое лицо наотрез отказалась. Смазал мясным бульоном. Приманку взяла, но прихватила нос. Все смеялись до упаду.

ПЯТНИЦА. Еду на фестиваль искусств…

С фестиваля вернулся в прекрасном настроении, побежал в ванную и пустил воду.

– Джуди! – крикнул я. – Принеси-ка мне виолончель!

– Сэмик, бог с тобой, что ты говоришь?.. Где я возьму тебе виолончель?

Никогда ничего не допросишься в этом доме.

– Ну тогда хотя бы скрипку!

Джуди почему-то заплакала. Тогда я сказал как можно мягче:

– Джуди, детка, помнишь, ты всегда гордилась, что твой брат играет на кларнете? Где он?

– Разве ты сам не знаешь? Он давно в могиле.

– Да не брат! Кларнет! – вскипел я. – Или хотя бы игрушечный барабан нашего Бобби!

– Сэм, – всхлипнула жена, – если ты хочешь выкупать барабан, то для чего ты снял штаны?

Видимо, она принимала меня за сумасшедшего. Тогда я дал ей «Ньюсуик», и там она прочитала:

«Но ничто не могло сравниться в этом сезоне с решением Шарлотты Мурман играть на виолончели под водой. Это событие имело место в стеклянном аквариуме на Нью-Йоркском фестивале искусств и было гвоздем программы».

Играя на кларнете на дне ванны, я нахлебался воды и затем долго икал, но художественное бульканье, которое я издавал, было мне вознаграждением. Когда же из ванны вода перелилась и потекла в коридор, я увидел в этом символ нового течения в искусстве.

Правда, в отличие от авангардистов, которые на этом зарабатывают, мне придется заплатить соседям снизу за испорченный потолок, но это такая ничтожная жертва по сравнению с той радостью, какую я черпаю в искусстве!