Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Герман Дробиз
ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

Наш серебристый лайнер благополучно перемещался во времени и пространстве, чтобы точно по расписанию прибыть в аэропорт большого города, расположенного на берегах могучей, полноводной реки. Являясь командиром корабля, я уверенно держал руки на штурвале и обдумывал предстоящую посадку. Под крылом уже проносились городские окраины, как вдруг оба наши двигателя отказали, и мы начали падать. Если не принимать во внимание крики пассажиров, мы падали в полной тишине.

– Спокойно, товарищи! – сказал я пассажирам, второму пилоту, штурману, стюардессам и себе. – Будем садиться на что попало.

Я посмотрел вниз. Справа и слева от нас до горизонта простирались бесконечные кварталы большого города, а прямо под нами неторопливо несла свои воды могучая река.

– Внимание! – объявил я. – Принимаю решение садиться на реку.

Услышав мой уверенный голос, пассажиры потеряли сознание, и теперь, уже в полной, без всяких оговорок, тишине наш серебристый лайнер врезался в спокойную поверхность реки. Вопреки моим опасениям он не утонул. Он нырнул до самого дна и вынырнул обратно. От удара пассажиры пришли в сознание и начали аплодировать и смеяться. Кроме того, внезапно заработали оба двигателя, и наш самолет стремительно помчался по речной глади, оставляя позади пенный след. Я быстро разобрался в новой обстановке, чисто интуитивно нащупал фарватер и повел самолет к ближайшей пристани.

Вскоре на берегу засверкали белоснежные строения речного вокзала. Я заложил глубокий вираж и четко пришвартовался к причальной стенке. При нашем появлении на пристань высыпали люди с узлами и чемоданами. Потом появился человек в кителе. По его распоряжению нам подали трап. Пассажиры тепло поблагодарили меня и всю команду за чудесное спасение и дружно покинули самолет. Вслед за ними по трапу спустились мы. Но человек в кителе загородил нам дорогу.

– А вы куда, товарищи? – с удивлением спросил он. – У вас через десять минут рейс на Астрахань. Вот и пассажиры готовы.

– Категорически игнорирую ваше наглое требование, – решительно заявил я. – Вверенный мне лайнер принадлежит системе Аэрофлота.

– Что с возу упало, то пропало, – сурово заметил человек в кителе. – С той минуты, как ваш самолет коснуд-ся поверхности реки, он фактически превратился в плавающее средство, именуемое судном, а юридически перешел в систему нашего пароходства. И давайте не будем задерживать пассажиров.

– Кончай волынку! – зашумела очередь. – Третий день на узлах сидим, а они, видите ли, где-то там летают.

– Граждане! – сказал я. – Этот рейс для нас полная неожиданность. Еще час назад мы летели на высоте десяти километров и ни о чем таком не думали.

– А могли и подумать, – сказал старичок, стоявший первым. – В дороге надо быть готовым ко всему.

…Из Астрахани мы вернулись бывалыми речниками. Пока грузились новые пассажиры, я поднялся в ресторан. Там ко мне подсел человек в кителе. Мы пили пиво. Под нами плескалась волна, над нами орали чайки.

– Охота в небушко-то? – приветливо спросил он.

– Охота, – сознался я. – Черт меня дернул на вашу речку садиться.

– В следующий раз осторожнее будешь.

– Знал бы, не вынырнул! – пошутил я.

– Ну и что? Ну не вынырнул бы? – Он дружески обнял меня за плечи. – Что бы изменилось? Тебя бы зачислили подводной лодкой. Эх, капитан, – задумчиво сказал он, сдувая пену с запотевшей кружки. – Никто не знает своей судьбы. В прошлом году один из ваших на пшеничное поле сел. И что ты думаешь? Пятьсот гектаров убрал к осени. Теперь лучший комбайнер района, на груди – орден, на фюзеляже – звездочки. Или другой случай, сам видел. Автобус на рельсы занесло. Дождь шел, скользко было. С тех пор маневровым паровозом работает. Да что говорить! Ты меня спроси: как я в речники попал? В пятьдесят пятом году пошел в магазин «Одежда» костюм покупать. Примерил один, другой, третий. Смотрю: китель висит. Вот этот. Только я его на плечи – тут меня и зачислили. Пятнадцатый год работаю… А до этого я в гор-справке служил. Как сейчас помню: иду из школы домой, а навстречу – старушка. «Молодой человек, – спрашивает, – как мне на Васильевскую улицу пройти?» Объясняю: «Квартал прямо и два направо». Только сказал – раз! Обнесли меня киоском, телефон установили, окошечко, горсправка. Вот такие дела…

– Нет, – твердо сказал я. – Мне ваше смирение перед судьбой непонятно. Я буду драться до конца. Я, пока шли в Астрахань, с каждой стоянки телеграфировал. И в Аэрофлот, и в пароходство.

– Ну, и какой результат?

– Пока никакого, – признался я. – И пароходство не отвечает. И, самое непонятное, родной Аэрофлот молчит.

– Что же тут непонятного? – усмехнулся человек в кителе. – Все понятно. Не до тебя им теперь. Ни вашим, ни нашим.

– Почему?

– А ты что, не слыхал? Тут у нас катерок на подводных крыльях развил недозволенную скорость и оторвался от поверхности.

– И что?

– Как что? Твой Аэрофлот его вмиг зацапал и поставил на линию. Кажется, Свердловск – Воронеж.

– Послушайте, – обрадовался я. – Это как раз моя бывшая линия. Теперь самое простое – обменяться. Мы – туда, катер – сюда.

– И не мечтай, капитан, – сказал человек в кителе. – Этому не бывать. Суди сам: сегодня тебя отпустят, завтра буксир попросится, послезавтра – баржа. А кто здесь будет плавать? Нет, капитан, ты теперь до гробовой доски речник. Сиди и не рыпайся.

Я уткнулся в кружку и заплакал.

– Ну, брось, брось, – ласково сказал он и подлил мне свежего пива. – Давай-ка споем лучше, что ли. Нашу, речную.

– Давай споем, – сказал я сквозь слезы. – Речную так речную.

Мы обнялись и затянули: «Из-за острова на стрежень…»

После второго куплета нам дали категорию, после третьего – поставили в график филармонии, а четвертый мы пели уже на гастролях в Кисловодске – три концерта в день, из них один шефский.

– А ты говоришь, не вынырнул бы, – сказал человек в кителе. – Идем, вызывают на «бис»…

Евгений Дубровин
ЗЕЛЕНЫЙ КОСТЯ И СТАЛЬНОЙ СТАС
(Хроника одной дружбы)

Они давно уже дружили: человек Костя, прозванный за молодость и доверчивость Зеленым, и токарный станок Стальной Стас. Дружили так крепко, что научились разговаривать.

– Ну я пошел. – Костя провел рукой по гладкому широкому плечу друга. – Сегодня пятница. Можно пораньше.

– Ты смотри не… – Стас вздрогнул сильным горячим телом.

– Ну что ты… – смутился Костя. – Вечером – театр. Завтра – поезд «Здоровье», а послезавтра сыну надо скворечник смастерить. У нас на газоне скворцы поселились.

У проходной на Костю надвинулись двое, одетые далеко не как на дипломатический прием.

– Ну, – спросил один с лицом, будто сошедшим с плохо сохранившейся доисторической монеты.

– Мы ведь тебе нужны? – вкрадчиво расшифровал товарищ, дошедший до наших дней в несколько лучшем виде, и неясно, но цепко взял Костю за рукав.

– У меня сегодня театр, завтра поезд «Здоровье», а послезавтра надо скворцам… – быстро забормотал Костя, стараясь освободить руку.

– Тю! – сплюнул и растер плохосохранившийся.

– Хватит кочевряжиться. Зеленый, – пояснил его неясный товарищ. – Мы ведь давно за тобой наблюдаем. Употребляешь неквалифицированно, абы с кем и не со вкусом. Иногда со скворцами пьешь. А это уже последнее дело. Променял ты настоящих людей на птиц. Зеленый. Получка при тебе? Обмоем счастливую встречу. Покорешаемся. Маму вспомним. Маму-то редко вспоминаешь? Плохой ты. Грех забывать родителей.

– Ты взял на целых две десятых ниже, – сказал печально Стальной Стас. – Седьмую деталь уже запорол. А мне скоро должны автоматику ставить. Не поставят, скажут, я виноват.

– Руки дрожат, и глаза слезятся, – пожаловался Костя. – А внутри… Будто в стиральной машине все внутренности… Честное слово, больше не буду. Случай такой. Покорешился с одними… Маму вспомнил…

В цехе появились и придвинулись к станку двое. Доисторический и его Неясный друг.

– Что? – спросил Доисторический и показал из кармана плаща пластмассовое горлышко. – По паре термопарей?

– Полечимся? – разъяснил мысль Нежный друг. – Пусть работает Стас, он железный. Правда, железяка?

Нежный друг пнул Стаса в лодыжку. Тот загудел, но стерпел. Человек все-таки пнул. Создатель.

– Ничего не вижу. Все риски пляшут. Мозги как в мясорубке… Ноги мерзнут…

Стальной Стас грел друга теплым дыханием.

– Сходи в медпункт, выпей анальгина. Эх, Костя, Костя… Жизнь идет, а ты… Я вот уже полуавтоматом стал, стыдно, что ты все в третьем разряде ходишь. Бросил бы… К добру не приведет. Прошлый раз чуть волосы твои на шпиндель не намотал, когда ты отключился… Разве это дело?

– Ага… Схожу в медпункт… Ты уж, Стас, здесь погуди… Я тебя кожухом прикрою…

– Как?

– Товарищ интересуется. Зеленый, чего ты такой сегодня зеленый? Почему зубы дрожат? Анальгинчику, говоришь? Мозги припудрить хочешь?

– Ну?

– Товарищ интересуется, трешник есть? Не обижай. Вступай в долю. За фикус спрячемся, вмажем по паре термопарей и разлетимся веселыми канарейками. Искать лето. Ну и видик у тебя. Больной, сразу видно, что не пил до обеда. Держи стакан. Закусывай листочком. Фикус, говорят, от всех болезней помогает. Да пыль оботри. Эх, да кто так пьет? Стакан заглатывать надо, а не сосать. Променял ты людей на птиц, Зеленый, потому и страдаешь.

– Дыши в сторону, Костик. Масло загорится. Ну и дух у тебя! На что у меня стальные легкие и то рвутся. Мне фотоэлементы должны ставить. Разве выдержат фотоэлементы?

– Пошел ты куда подальше, Стас! Надоел! Погуди здесь, а я сбегаю в медпункт.

Костя сидел, прислонившись спиной к Стальному Стасу, и слушал ворчание друга:

– Вот я уже и автоматом стал, а что толку… Выработки настоящей нет… Ты то опоздаешь, то раньше уйдешь. И мне душу не даешь отвести, и сам не зарабатываешь. Как только тебя жена терпит? Соседние станки надо мной смеются. В масле купаются, всеми частями так и сверкают, а я всегда неубранный.

– Последний раз, Стас. Больше не буду. Честное слово, больше не буду. Вот только покурю схожу.

– Смотри, Костя. Если твоих дружков из термического увижу – глаза им эмульсией позаливаю.

– Чо?

– Товарищ интересуется, голова мерзнет, Зеленый? Вон как волосы дрожат. Пойдем к фикусу, попасемся. Хотя забыл, мы его в прошлый раз съели. Двинем лучше в душевую, там, говорят, веники березовые завезли. Поразительная штука – березовый веник. Хлещись и закусывай. Закусывай и хлещись.

– Ударился?

– Товарищ интересуется, ты разве ущербный, почему за техникой не следишь? Видишь, твой Стас эмульсией истекает? Ой! Да что же это делается? Струей прямо по хряполке! Бутылку! Спасай бутылку! Уймешь, Зеленый, этого гада – приходи в душевую. Постучишь три раза. Пароль скажешь: «Третий нужен?» Ответ: «Завсегда!»

У Костиного станка на тележке с заготовками сидит молодой парень в очках – Социолог – и вертит в руках анкету. Анкета называется «Почему вы пьете?». В анкете сорок три пункта. Социолог и Костя уже преодолели двадцать восемь, но причину, почему Костя пьет, не выяснили.

Костя смущается, пожимает плечами.

– А почему пьете вы? – выпалил он вдруг.

Социолог замолк на полуслове, залился краской.

– Что, есть запах?

– Да нет, это я так, вообще… Все ведь пьют. И вы наверняка.

Очкарик приободрился.

– Я отношусь к разделу <Случайные, спровоцированные выпивки». Это самый благополучный раздел. Вчера меня товарищ спровоцировал. Прилетел из тайги с копченой медвежьей лапой. Разве устоишь против копченой медвежьей лапы? Гудели всю ночь. Почти ведро выдули. Главное – меру соблюсти. Меру соблюсти мы не умеем. Ну зачем ведро? А сейчас голова на части рвется. И плечо болит. Товарищ медвежьей лапой огрел. Поспорили. Так сказать, аргумент в споре.

Михаил Дудин
ЭПИГРАММЫ

СОЖАЛЕНИЕ ПЕРЕД ЗАКАТОМ

 
Как бы от атомного взрыва
Душа обуглилась дотла.
Что в ней осталось живо – лживо,
А Правда – раньше умерла.
 

НАДПИСЬ НА КНИГЕ

«ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА»

 
Живут же сукины сыны.
Своей не чувствуя вины.
Как будто есть одна вина
У Салтыкова-Щедрина.
 

* * *

 
Под водительством райкомов
На заводах и в полях
После многих «переломов»
Мы идем на костылях.
 

ПОПУТНО ОБ УСКОРЕНИИ

 
Сейчас, по мнению Москвы,
В согласье с общим мнением.
Селедка тухнет с головы
И – тухнет с ускорением.
 

СЛОЖНЫЙ ВОПРОС

 
А что такое алкоголь?
Пустая радость.
Или боль.
Или судьба народная,
Или статья доходная?!
 

ОСМОТРИТЕЛЬНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

 
Седая мудрость не кричит.
Она молчит и стрел не мечет.
И с пустобрехом на харчи
Играть не хочет в чет и нечет.
 

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПРИ ВЗГЛЯДЕ

НА ПЕРВЫЙ РЯД СО СЦЕНЫ

 
Есть свой у возраста оттенок.
Свои тревоги и напасть.
Но сколько есть еще коленок,
К которым следует припасть.
 

РАССУЖДЕНИЯ О СУТИ

ТВОРЧЕСТВА А М. ФЛИТА

 
Даю ответ
На ряд разноголосиц:
Фет был поэт,
А Флит – орденоносец.
 

О ГАБИСЕ И ЕГО ЛЫСИНЕ

 
Страстей неиссякаемый родник
В упрямом сердце ищет бреши.
Бес блуда в Габиса проник
И увеличил площадь плеши.
 

ТРАГЕДИЯ

ВИКТОРА СЕМЕНОВИЧА БАКИНСКОГО

 
Виктор Семенович Бакинский
Талант имеет исполинский,
А вот воспетый им Толстой,
Хотя и гений, но пустой.
 

НЕСООТВЕТСТВИЕ

 
Совершая путь упорный.
Каждый сам себе герой.
На горе стоит Подгорный,
А Нагорный – под горой.
 

ТРАГЕДИЯ

 
Исчезла в будущее дверь.
Пропали честь и вера.
И лезут в ангелы теперь
Лакеи Люцифера.
 

* * *

 
Доводят многих до больничной койки
Всеобщие проблемы перестройки.
 

КЛАССИЧЕСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

СОВРЕМЕННОСТИ

 
Когда тебе все страсти чужды
И больше в сердце нет огня,
Не ускоряй меня без нужды,
Не перестраивай меня.
 

Б. КЕЖУНУ

 
Берет – находка для поэта.
И если есть такой вопрос,
Кежун был создан для берета
Сплошным отсутствием волос.
 

ЭПИГРАММА НА В. КОЧЕТОВА,

НАПИСАННАЯ В 1942 ГОДУ

 
Жизнь – идет. Борьба – грохочет
Лезет лирика в строку.
Каждый кочет славы хочет
И кричит: ку-ка-ре-ку!!!
 

НАДПИСЬ НАД ВХОДОМ В БАР

 
Для бара стал я стар.
Но заявляю все же:
Пусть процветает бар
Для тех, кто помоложе.
Пусть славят стих и вздох
Объединенных целью
Прекрасных выпивох,
Подверженных веселью.
 

Евгений Евтушенко
КОМПРОМИСС КОМПРОМИССОВИЧ

 
Компромисс Компромиссович
шепчет мне изнутри:
«Ну, не надо капризничать.
Строчку чуть измени».
Компромисс Компромиссович
не палач-изувер.
Словно друг,
крупно мыслящий,
нас толкает он вверх.
Поощряет он выпивки,
даже скромный разврат.
Греховодники выгодны:
Кто с грешком —
трусоват.
Все на счетах высчитывая,
нас,
как деток больших,
покупает вещичками
компромисс-вербовщик.
Покупает квартирами,
мебелишкой,
тряпьем,
и уже не задиры мы,
а шумим – если пьем.
Что-то – вслушайтесь! – щелкает
в холодильнике «ЗИЛ».
Компромисс краснощеконький
зубки в семгу вонзил.
Гномом
вроде бы мизерным
компромисс-бодрячок
иногда с телевизора
кажет нам язычок.
«Жигули» только куплены,
а на нитке повис,
как бесплатная куколка,
хитрованкомпромисс.
Компромисс Компромиссович,
как писатель, велик —
автор
душу пронизывающих
сберегательных книг.
Компромисс Компромиссович,
«друг»,
несущий свой крест,
мягкой, вежливой крысочкой
потихоньку нас ест…
 

Николай Елин
Владимир Кошаев
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

Он шел по улице, высокий и красивый, и прожитые годы еще не лежали устало на его плечах.

А в этот час в городском парке какой-то совсем юный амур, даже не амур, а еще практикант, курносенький и некрасивый, в очках плюс четыре, тренировался в своем амурском деле, стреляя по воробьям. Дело шло не очень успешно. Одна стрела улетела на улицу. Практикант, у которого все стрелы были подотчетны, помчался на поиски и у самых ворот нос к носу столкнулся с Ним. Он окинул амура своим фирменным снисходительным взглядом и равнодушно поддел ногой застрявшую в кустах стрелу. Она описала широкую дугу и плюхнулась в лужу, обдав практиканта брызгами застоявшейся влаги и унижения. И тогда стажер, не помня себя от обиды и зависти к этому плечистому, как семафор, красавцу, поднял из лужи стрелу и пустил ее вслед обидчику.

На этот раз практикант не промахнулся. Семафор вздрогнул, недоуменно огляделся и, словно что-то вспоминая, провел рукой по лицу. И когда Он наконец убрал руку, в глазах его вместо благодушной снисходительности горело пламя сумасшедшей, всепоглощающей любви. Ничего не замечая вокруг, Он повернулся и прямо по лужам, еще раз обдав незадачливого стажера с головы до ног, бросился к ничем внешне не примечательной девушке, с которой равнодушно расстался полчаса назад.

– Это ты? – недоверчиво и удивленно спросила Она. – Ты вернулся? Наверно, забыл зонтик?..

Он стоял и молча глядел на Нее…

Он молчал и краснел целую неделю, а на восьмой день пришел к ней, побледнел и, заикаясь от волнения, сказал:

– Ты знаешь… я… потерял сон…

– Это… это правда? – боясь поверить, прошептала Она.

– Правда… – так же тихо произнес Он. – И сон, и аппетит…

– И сон, и аппетит… – как эхо, откликнулась Она. – Как хорошо… Говори, говори…

– И еще… еще я потерял сердце… У меня ничего не осталось, совсем ничего… Так дальше нельзя… Ты должна понять…

Она поняла и с трепетом отдала ему руку и сердце.

Прошло двадцать лет. Амур давно уже перестал быть стажером, он окончил курсы повышения квалификации и стал Старшим Амуром. Шевелюра его поредела, зато стрелять он научился без промаха и не раз во внутриведомственных соревнованиях оставлял позади своих более молодых коллег. Однажды он сидел в парке на своем любимом пеньке и тщательно обматывал изоляционной лентой старенький, видавший виды лук. Случайно он поднял голову и сквозь решетку парка увидел высокого сутулого мужчину средних лет с равнодушными глазами и без пуговицы на пальто. В одной руке мужчина тащил тюк белья из прачечной, в другой – авоську с двумя утомленно разлегшимися в ней бутылками кефира и капризно упирающимся, то и дело цепляющимся за тротуар батоном. Во всем облике мужчины проглядывало что-то смутно знакомое. Амур наморщил лоб, протер рукавом очки и с радостным удивлением узнал свою первую в жизни мишень.

– Семафор! – прошептал он. – Так вот что с тобой стало…

Стекла очков затуманились. На амура нахлынули воспоминания, и душа его неожиданно наполнилась жалостью и сочувствием к своему старому клиенту.

– Надо помочь мужику, – нарочито грубо пробурчал он, – а то совсем скиснет. Пусть-ка вспомнит молодость…

Амур поднял лук со свисающим с него концом изоленты и по привычке, не глядя, выстрелил. Он знал, что не промахнется.

Прохожий вздрогнул, удивленно огляделся по сторонам, но ничего из ряда вон выходящего не обнаружил. Он пожал плечами, поменял местами тюк с бельем и авоську и, прибавив шагу, заспешил домой. Войдя в квартиру, Он долго с удивлением смотрел на жену, как будто увидел ее в первый раз.

– Ты чего это? – подозрительно сдвинула брови супруга.

Он ничего не сказал, только как-то странно вздохнул и пошел включать телевизор.

Целую неделю Он ходил как потерянный и не мог понять, что происходит. А на восьмой день надел свежую рубашку, на которой сохранились все пуговицы, и подошел к Ней, чтобы объясниться. Глаза Его горели радостным, будоражащим огнем.

– Слушай… – взволнованно сообщил Он. – Я, кажется, это… сон потерял!

– Куришь много! – равнодушно заметила Она. – В комнате дышать нечем.

– И аппетит потерял! – еще горячее сказал Он.

– Овощей надо есть больше, – посоветовала Она. – Почитай журнал «Здоровье».

– Не буду! – упрямо покачал Он головой, не сводя с Нее глаз. – Я тебе еще главного не сказал. У меня сердце вроде как не прослушивается.

– А ты посоветуйся с врачом, – зевнула Она. – Вот будет у вас на работе диспансеризация…

– Да при чем тут диспансеризация! К черту врачей! – восторженно воскликнул Он и достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги.

– Смотри сюда! Я тут все подсчитал! Аппетит у меня пропал – на этом получаем экономию… ну, грубо говоря, полтора рубля в день умножаем на тридцать… получается округленно полсотни в месяц. Так?.. Идем дальше. Сон пропал – значит, на ночь можно взять халтуру, чертежи какие-нибудь. Туда-сюда, это еще рублей девяносто, а то и сотняга. Верно?

С лица Ее медленно сползало равнодушие. В глазах засветился интерес:

– Ну, верно. И что?

– А то! Это уже выходит полтораста. Но и это еще не все! Сердце замирает, не прослушивается – и не надо! И слава богу, как говорится! Значит, можно продать это заграничное лекарство, которое мне Мария Ефимовна достала. А это еще пятнадцать рублей. Итого сто шестьдесят пять ежемесячно. Считай, дополнительный оклад. Ох, и заживем мы с тобой, старуха! Перво-наперво палас купим. Потом сервиз…

Она поймала Его взгляд, и в Ней вдруг что-то встрепенулось. Неожиданно для себя самой Она покраснела, как девочка, и, не отводя глаз, тихо спросила:

– А мне?.. А мне ты что подаришь?..

Он замолк на полуслове, растерянно посмотрел на Нее и вдруг почувствовал, что непременно должен сказать какие-то очень важные, значительные слова.

– Тебе? – мягко переспросил Он, ощущая в груди что-то отдаленно похожее на нежность. – Тебе?.. Ну, конечно, милая. Ты давно заслужила… Тебе я куплю электрическую мясорубку…