Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Александр Жуков

О БЕСЧИНСТВЕ

 
Бесчинство имеет размах, увы,
среди тех, кто в чинах!
Наверное, в этом причина:
какое ж бесчинство без чина?
 

* * *

 
Что язык ни наплел бы, а память лгуна
быть кристально правдивой и точной должна
Дабы завтра не приняли правду за ложь
те, кому ты сегодня без памяти врешь.
 

* * *

 
То везет, то не везет.
Соответственно
удача
то порхает,
то ползет,
то хохочет,
то заплачет.
А причина, —
ей-же-ей! —
я вполне уверен в этом,
в отношениях людей»
в сочетании предметов.
Счастлив
иль наоборот?
Познается лишь в сравненье.
Ничего не пропадет
по закону сохраненья…
О удача!
Интеграл
всех везе —
и невезений.
Гений строчку потерял.
Я нашел.
Я нынче гений!
 

Леонид Жуховицкий

ГОРАЗДО ХУДОЖЕСТВЕННЕЙ

Широко известный ныне фильм Киры Муратовой «Короткие встречи» пролежал на полке двадцать лет. Картина про любовь, на власть не замахивалась, и чего ее так испугался режим? Может, как-нибудь в другой раз я попытаюсь объяснить это кафкианское время, когда ввести танки в Чехословакию было можно, а расстегнуть женщине лифчик нельзя.

Мое участие в работе было минимально: автор рассказа, по которому делался фильм, и соавтор сценария – вместе с Кирой. Фильм получился настоящим, скорей всего вопреки мне, ибо всей своей последующей деятельностью Кира доказала, что она замечательный режиссер, а я – никудышный сценарист. Но сейчас речь не об этом, а о том, как наш сценарий утверждался.

С великими трудами, через Одессу и Киев, он все же доковылял до Москвы, где его тут же закрыла тогдашняя сценарная коллегия, сейчас уже не помню, именовалась она министерской или комитетской. Основной задачей этой коллегии было сценарии резать, и в своем живодерском ремесле она вполне преуспевала. Состояла она в основном из ответственных жен, которые не без приятности служили Родине на хороших окладах в центре Москвы. Помимо санитарного отстрела отечественных дарований, они боролись еще и с западным влиянием: раза два в неделю в маленьком уютном зальчике смотрели итальянские, французские, американские фильмы, определяя, какие из них высокоморальному советскому зрителю противопоказаны. Самые «не наши» смотрели даже по два раза, чтобы убедиться в их отвратности наверняка. Эти-то легальные казнокрадши и отвергли нашу с Кирой работу без внятного объяснения причин.

Кира прилетела в Москву, и мы втроем пошли выяснять поводы резни, третьей была наша студийная редакторша Женя Рудых, крупная, громкоголосая одесситка, искренне любившая кино и помогавшая Кире, как могла.

Лидером сценарной коллегии был мужчина, главный редактор. Он не переоценивал свой курятник и все сложные задачи брал на себя. Я его знал по Литературному институту – он вел у нас историю драмы. Человек был неглупый, образованный, вообще вполне интеллигентный, что на новой должности шло во вред и ему, и делу: он прекрасно знал, что нравится ему, предполагал, что именно это не понравится высокому начальству, и справедливо обижался на авторов, ставивших его в столь двусмысленное и неприятное положение.

В новом его качестве я столкнулся с ним впервые, помнил его по обстоятельным, со ссылками на французскую классику лекциям, почему и спросил достаточно робко, как и подобает вчерашнему студенту обращаться к вчерашнему преподавателю:

– Простите, пожалуйста, а что именно вам не понравилось в сценарии?

Он посмотрел на меня с легкой неприязнью:

– Понимаете, это нехудожественно.

– А что именно? – растерялся я.

– Вообще нехудожественно.

Туг уж возразить было нечего. Я глянул на Киру. Она вся напружинилась и походила на небольшую пантеру: зло-обаятельная улыбка, задние лапы напряжены, передние наготове… Я уже прикидывал, как бы перехватить ее в воздухе, когда рванется к горлу главного редактора.

По счастью, на выручку поспешила многоопытная редакторша – но как!

– Скажите, – ляпнула вдруг Женя ни к селу ни к городу, – а если герои друг с другом не будут спать?

«Боже, что она несет! – ужаснулся я. – При чем тут это?! Да сейчас главный редактор нам такое скажет…»

Он сказал:

– А знаете, так будет гораздо художественней!

Во жизнь была!

Благодаря Кириному уникальному упрямству фильм все-таки был снят, хотя в успех мало кто верил. К моему стыду, я тогда примыкал к большинству. Я полностью верил тем на студии, кто уверял шепотом, что Кира не умеет работать с актерами, потому и боится приглашать знаменитых, предпочитая безвестных, но послушных. И ведь в самом деле, на главные роли она взяла молодого парня, с умеренным успехом снявшегося до этого в нескольких эпизодах, и совсем уж дебютантку, хмурую, нескладную, вечно голодную студентку-третьекурсницу театрального училища. Поскольку фильм, вопреки прогнозам, получился, их имена я могу назвать: Владимир Высоцкий и Нина Русланова.

Странно, но за двадцать лет фильм почти не устарел, он с успехом обошел многие страны. Мое же место во всей этой истории оказалось на редкость удачным: как сказал однажды знакомый офицер, ордена не надо заслуживать, надо просто вовремя оказаться там, где их выдают.

Главного же редактора не называю потому, что он уже ушел из жизни, причем по своей воле: в один прекрасный день открыл на кухне все газовые краны и лег головой к духовке. Видно, была у человека совесть, и непомерно дорогой оказалась плата за в общем-то не столь уж и необходимый ему успех.

КЛАДБИЩЕ В ЕЛАБУГЕ

Помню: июнь, жара, разбитая дорога с пыльными объездами, очередь к парому – и уже за Камой, над Камой, в соснах и покое кладбище.

Здесь, в тихой Елабуге, родился когда-то Шишкин, свидетельство тому – его музей. Здесь жила и писала кавалерист-девица Надежда Дурова, свидетельство тому – ее бюст в скверике. Здесь почти что и не жила – дней десять каких-нибудь – Марина Ивановна Цветаева. Почти что и не жила, но из ее биографии Елабугу никак не выкинешь. В Москве родилась, в Петербург наезжала, в Крыму гостила, в Париже, в Берлине, в Праге эмигрантствовала, а повесилась здесь, в глубокой нашей провинции, в русском городке среди татарских деревень.

Мы уже были в домишке, где в последний раз перепал ей глоток родного воздуха. Никто не обязывал, могла бы и дальше дышать – сама не захотела.

Старуха, владевшая домиком, умерла, хозяева недавно сменились еще раз: маленькое строение рядом с бывшей гимназией, ныне школой, купила приезжая семья. Люди как люди – небогатые, робко-приветливые, постоянно растерянные. Растеряешься тут: чуть не каждый день вежливо, но упорно стучатся в низкую дверь разные местные и пришлые люди. Тихая, довольно еще молодая семья со всем своим бедноватым скарбом оказалась как бы посреди площади – всё на виду и вся на виду.

Что делать, тридцатилетняя хозяйка с добрым лицом деревенской бухгалтерши оказалась чем-то вроде гида: впускает посетителей и застенчиво показывает все, что осталось от давней кратковременной жизни поэтессы.

А осталось много ли?

Мало, совсем мало – гвоздь в потолочной балке.

Вот женщина и экскурсоводствует вокруг гвоздя. И неловко ей, что домик перекрасили, что внутри затеяли хоть скромную, но перестройку: расширяют крохотную комнатку за счет крохотной прихожей, той самой, где гвоздь. Неловко вроде, а куда денешься: семья, достаток минимальный, и на деньги, с трудом собранные, покупали жилье, а не музей.

Почти всю взрослую жизнь Марина Ивановна скиталась по чужим домам и в последний свой час чужую веревку приладила к чужому гвоздю.

Впрочем, веревка, наверное, была своя: ведь ехала не в гости, а в эвакуацию, значит, вещи увязывала, тючки и узелки, и без веревок тут не обошлось…

Ходим по елабужскому кладбищу. Тут запустение, зато зелень, пыль и духота остались за оградой, чем дальше вглубь, тем свежей. Ходим среди могил и сосен – ищем.

Ага, вот она. Пристойная оградка с цепями, хорошая темно-вишневая плита.

Марина Ивановна Цветаева. Ее могила.

Нам уже известно, что под этим солидным надгробием гроба нет. Нет Марины Ивановны. Хорошая могила, но принадлежит не ей. А где лежит Цветаева – теперь уже, наверное, и не установишь, со смертью старухи хозяйки, проводившей когда-то на кладбище невезучую квартирантку, последняя ниточка оборвалась. Здесь где-то. В этой части погоста. Вне ограды могильной, но внутри ограды кладбищенской.

Впрочем, говорят, бабуся и при жизни места не помнила. Да и с чего бы ей помнить? Хорошо, тогда, в войну, нашлось кому яму вырыть. А уж холмик насыпать или вешку с табличкой поставить… Разве знали, кого хоронят? Мы-то давно ли узнали?!

Как же так вышло: и живую не уберегли, и мертвую потеряли? Придет школьница с букетиком – и положить некуда.

Думаю, сама Марина Ивановна над этими заботами только расхохоталась бы громко и дерзко («Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя»). Что ей ограды? Что цепи, камни, надписи? При жизни ни одна цепь не могла удержать – и эта, могильная, не удержала. Русская поэтесса похоронена в русской земле – чего же еще надо? Все цветы родины у ее изголовья.

Ну а могила – это не ее забота. Это – наша.

На главном кладбище Вены, ухоженном и красивом, есть аллея композиторов – так или примерно так ее называют. Ряды могил, ряды памятников. На плитах имена, вызывающие восторг и трепет: ведь здесь, под аккуратными газончиками, лежат те, чьими мотивами пронизан воздух вокруг нас, под чьи ритмы летит в пространстве наша планета. Пожалуют когда-нибудь инопланетяне – антенны их звездолетов еще издалека уловят мелодию не Бетховена, так Шуберта, или Шумана, или Кальмана.

Аллея композиторов упирается в круг. Аккуратная, словно по циркулю, дорожка, вокруг на памятниках самые славные, самые святые имена. А в центре – колонна повыше прочих, и на ней бюст. Великий из великих. Всех времен и народов. Не просто гений – символ гениальности.

Моцарт.

Символ гениальности, но и могила – символ. Где-то здесь похоронен, на этом кладбище, поблизости, а вот точное место, к сожалению, затерялось. Такая сложилась в свое время ситуация.

При жизни Моцарт бывал всяким – и богатым, и безденежным. Увы, момент смерти оказался в материальном отношении крайне неудачным – упал как раз на период невезения, на пустой кошелек. То есть кое-что дома оставалось, но мало. А семья? Мертвому безразлично, а живым хочется есть каждый день.

Словом, похоронили скромно, при минимальных расходах.

Вот уже несколько веков именно Вена – мировая столица музыки. Со всей Европы талантливые молодые люди спешили сюда с нотными папками, честолюбиво мечтая, что здешняя, самая авторитетная в мире публика именно на их творениях поставит знак качества.

Но ни венская опера, ни венская оперетта, ни венский вальс, ни Венский лес со всеми его сказками не вытравили из человеческой памяти затерянную могилу Моцарта. Так и лежит тень позора на дворцах и парках Дорого обошлась красивому городку экономия на надгробном камне.

Вена? А, это где потеряли могилу Моцарта…

Простят ли нам дети символическую плиту на кладбище в Елабуге?

…Написал все это перед полночью, а сейчас утро. Утренние мысли холодней и спокойней вечерних. Вот думаю: а может, все оно чушь?

Ну, тень позора. И что? Мешает она Вене? Да ничуть! Как жила, так и живет. Даже малость получше, ибо история с гением, похороненным в могиле для бедных, придает рассказам о Вене приятную остроту, как горчица шницелю. И туристы толпами бегут на кладбище поклониться праху, которого нет. И я сам лучше всех прочих запомнил именно то надгробие, под которым никто не лежит.

И в Англии, между прочим, дороже всего платят за замки с привидениями: неотомщенное преступление прибавляет старым камням и романтичности, и цены.

А наша Елабуга? Была бы она сегодня на слуху, если бы Марина Ивановна не повесилась тут, а просто умерла и похоронил бы ее Литфонд по всем правилам печального ритуала, с речами и венками? Ведь и Некрасов был велик, и Блок, и Тургенев, и Достоевский, и Чехов, а что-то не грудятся паломники у их могил.

В общем-то от покойных классиков нам не так уж много и надо: чтобы были гонимыми, чтобы мучились от нищеты, чтобы умерли молодыми и желательно не своей смертью…

Если там, где Вы сейчас, оставлена Вам возможность прощать, простите нас всех, Марина Ивановна!..

Михаил Задорнов
ДЕЛА НА ГОД

20 лет

Бросить курить.

Поступить, как и Аркашка, на курсы французского языка!

Собрать лучшую в группе библиотечку отечественной и зарубежной фантастики!

К зиме сшить себе теплую стеганую куртку 48-го размера!

Запломбировать два верхних зуба! После чего сделать предложение Оле и, если она откажет, жениться на Кате!

Регулярно посещать тренировки по волейболу, чтобы попасть в сборную города и съездить с ней на международные соревнования!

Папе, маме и бабушке привезти оттуда джинсы…

А главное, окончить институт, не напрягаясь, потому что, как говорят сокурсники, лучше иметь синий диплом и красное лицо, чем красный диплом и синее лицо!

30 лет

Как можно быстрее закончить чертежи аэродинамической трубы, чтобы, вернувшись с симпозиума в Париже, Аркадий дал мне ведущего инженера!

Бросить курить!

Вырвать два верхних зуба.

К зиме сшить себе теплое стеганое пальто 54-го размера.

По утрам делать полуторачасовые пробежки по скверу и к лету поддеть настолько, чтобы в новых джинсах мог не только стоять, но и сидеть.

Французский выучить до такой степени, чтобы мог на нем свободно читать со словарем.

С Настей развестись по-хорошему. Имущество пополам: мне квартира, мебель, книги… Ей – дети и бабушка!

40 лет

Несмотря на ошибки в чертежах, как можно скорее собрать аэродинамическую трубу, чтобы, вернувшись с конгресса в Риме, Аркадий Михайлович дал мне ведущего инженера!

Бросить курить натощак. Более семи сигарет.

Поставить два верхних зуба! Вырвать четыре нижних.

К зиме справить детям полушубки.

Собрать библиотеку Всемирной литературы и за год прочесть. Хотя бы два тома.

Французский выучить до такой степени, чтобы мог на нем свободно читать франко-русский словарь.

По утрам делать полуторачасовые пробежки по балкону и к лету похудеть настолько, чтобы в новых джинсах мог дышать, не расстегиваясь.

Жену на лето свозить в Прибалтику и к невропатологу. Перед отъездом в квартире произвести ремонт, переклеить обои, вывести тараканов…

50 лет

Несмотря на ошибки в чертежах и неправильную сборку, запустить аэродинамическую трубу и, если останусь жив, потребовать ведущего инженера.

Старшему сыну накопить денег на теплое зимнее пальто 58-го размера. А заодно и себе на варежки.

Осенью к зиме заготовить соленых грибов, а все двери обтянуть пленкой под дерево.

С Нового года во что бы то ни стало бросить курить, затягиваясь.

Подписаться хотя бы на Малую медицинскую энциклопедию, а на ночь приучиться пить только чай. Без сахара. Без заварки.

Французский выучить до такой степени, чтобы мог прочесть, что написано на джинсах, которые сын привез из Грузии.

На лето с женой съездить в Подмосковье. Из подмосковного леса привезти какую-нибудь корягу, похожую на Аркадия Михайловича. Поставить ее в прихожей и каждое утро, уходя на работу, пинать ногами!!!

60 лет

Устроить внука в детский сад с французским уклоном. И начать учить язык вместе с ним.

Количество приседаний по утрам на балконе довести до трех.

Договориться с хорошим зубным врачом. Для сына.

Бросить мечту бросить курить.

С Аркадием Михайловичем помириться. Жену через него положить в хорошую больницу на обследование. В ее отсутствие переклеить в комнатах обои, на балконе посадить ее любимые анютины глазки, а звонок в прихожей сменить на «ку-ка-ре-ку!».

Из морально устаревшей аэродинамической трубы сделать кондиционер для кухни, чтобы все запахи со сверхзвуковым перегонять к соседям. Самому уйти на пенсию. Снять домик за городом вроде того, что был у нас когда-то в Прибалтике. И когда жена выйдет из больницы, уехать туда вместе с ней.

Не забыть на это время попросить у кого-нибудь Диккенса. Надо же его когда-нибудь в жизни прочесть!

70 лет

(Последняя запись в дневнике)

Вчера мне исполнилось семьдесят лет! Были Аркадий с Валей! Веселились, как в двадцать! Аркашка много рассказывал нам о Париже, Венеции, Неаполе… Но, самое главное, он весь вечер завидовал тому, какой я замечательный инженер! В скольких странах он ни был, а такого кондиционера, как у нас на кухне, нигде никогда не видел!!!

Валерий Золотухин
МОЙ ПРИЯТЕЛЬ
ГЕОРГИЙ-ПОБЕДОНОСЕЦ ВОЛЫНСКИЙ

Только не смейтесь.

Когда Юра говорит: «Один мой приятель…» – не верьте. Юра говорит про себя. Или начнет: «Мой друг всегда с похмелья дует в библиотеку сразу или в баню…» – так и есть, с похмелья в библиотеку дует сам Юра, мой приятель.

Мой приятель Юра – водитель «Волги». Мы служим с ним в одной конторе. Иногда по делам службы он возит и меня. Едем, Юра начинает: «Мой приятель…» – я затаиваюсь и включаю тайнопись памяти.

«Мой приятель прибыл в город на Неве из глубинки из глубокой. Потолкался по институтам – нигде не взяли, нигде не нужен, а пожить в таком городе хоцца, и он решил зацепиться другим багром. Вы меня поняли? Жениться решил. Высчитал невесту из старой петербургской семьи, с богатой родословной, из химиков каких-то или писателей потомственных. Раза два-три довел ее до дому, раза два-три карамельками с чаем накормил и решил просить ее руки по всем правилам, как это, по дошедшим до него слухам, делалось в прошлом кавалерами настоящими. Надел ковбойку, раздобыл канотье, трость, перчатки-варежки вязаные напялил и попер. Мамаша, благородная, дородная, богатая, встретила: «Раздевайтесь, пожалуйста, мой друг, проходите… И ушла в комнату для сватовства. В спецкомнату. Так он понял. Мой друг мигом все с себя сбросил и влетел в приемную комнату, как в баню, – голый! Вы меня поняли? В костюме Аполлона. Он воспринял предложение мамаши – буквально. «Кто их знает, – подумал он, – может, в ихнем этом – высшем свете так принято… медицинский досмотр?»

Нет, ну, в самом деле не смейтесь, его понять можно, человек из глубинки, свежий, неиспорченный, чистый лист незамаранный. Ну, мамаша, которая вся из себя благородная, в крик вопиющий: «Вон отсюда, погань волынская!» Как она узнала, кстати, что мой приятель с Волыни, по фигуре, что ли? Но у него ничего такого анатомически выдающегося нету, чтобы вот так с ходу определить, что он с Волыни. Мы с ним вместе в библиотеку-баню ходим. Ну, и кончилось на том «сватовство майора». Там потом-то, говорят, дочка такую истерику матери закатила, ковры, говорят, кусала! «Иди, говорит, – где хочешь доставай теперь мне этого с Волыни, бери отпуск и ищи. Подумаешь, не видала голеньких… А меня в капусте нашла? Малыш свежий, непосредственный!» Вы меня поняли?

Я хохочу, а вы не смейтесь, потому что мы едем дальше. «Ну что, Юра, – спрашиваю, – зацепился твой волынец?» – «Зацепился… по лимиту. Сперва на «Научпопе» шоферил, потом к нам перешел». Не по своей воле, конечно, он с «Научпопа» перешел. Он там со змием зеленым решил сражаться. Вы картинку-то помните – Георгий змия поражает? Так вот, на одной картинке он его убивает, а по другой версии он его на веревке по городу ведет, как Запашный тигра по Невскому на ремешке водил. Мой приятель в одну большую группу документальных съемок попал. А у них что ни день, то «Завтрак на траве» или «Чаепитие в Мытищах»… А то и просто так у него в салоне лакают – а он жди, а потом в кусках по домам их развози в разные стороны… А спать когда? Ну, надоело ему бурлаком быть, выпрягся он из лямки: не повезу по домам, и все. «У меня рабочий день кончился, есть метро, такси… вы люди творческие – топайте, думайте, как жизнь нашу заснять…» Они его по матушке да по кресту: «Да ты нас… да мы тебя…» Оскорбляют. Он слушал, слушал, видит такое дело – русский язык у них на избитых образах корчится. «Ладно, – говорит, – отвезу, но в последний раз». И заворачивает мой приятель в вытрезвитель. И к дежурному: «Я – говорит, – вам полный «рафик» ваших клиентов доставил. С «Научпопа». Приютите для плану. И хорошо бы их вместе, в один угол запрятать, потому что они хором горлопанить любят. А завтра я их заберу». Выходят три сержанта: «Выползай по одному, товарищи артисты!» Те в клубок да в шипение: «Да мы поедем, да мы напишем…» – «Это вы завтра напишете и распишетесь, а сегодня выползай по одному и ложись по-хорошему каждый в свою траншею». Ну, и оприходовал всю группу по акту. Наутро приехал, по акту принял, отвез на съемку и предупредил: «Будете «Чаепитие в Мытищах» устраивать – будете ночевать под охраной». Одним заходом змия зеленого на цепь посадил. Но пришлось уйти, конечно, с «Научпопа» по собственному желанию.

Я хохочу: «Юра, кто ж такой умник, как фамилия, его ж бояться надо?! Он ведь любого в любой момент по акту может сдать!» – «Фамилия, говорите? – И подает мне Юра свой путевой лист: – Читайте и помните!» И я запомнил. И говорю вслух: внимание! Если какой коллектив нуждается в моем приятеле с Волыни – я знаю адрес! Вы меня поняли?