Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Евгений Шатько

ТАЙНА ТВОРЧЕСТВА

Я мучительно завершал новаторский роман из жизни ученых. Его нетерпеливо ждали литературная общественность, моя жена и друзья, которые давали нам взаймы. Правление жилищного кооператива тоже из последних сил ждало окончания оригинального труда, пора было вносить сорок процентов за квартиру.

Я завяз в сцене страстного спора академика Евстропа Поросенкова (сквозной положительный герой) с доктором наук Транскрипцией Синекдохой. Я боролся со штампами, свойственными новаторскому роману, и добивался убедительной победы сложного крестьянского характера академика, бывшего пастуха, над рафинированной натурой Синекдохи.

Сцена топталась на месте, штампы лезли на бумагу, я метался и проводил критические дни на бегах! В то безысходное утро жена вошла ко мне и сообщила ледяным голосом:

– Послезавтра вносить сорок процентов. Или квартира, или…

– Какое или? – вскрикнул я, в отчаянии ложась на диван. – Не профанируй мучительный процесс…

Жена пожала плечами и вышла.

Я нервно зевнул и сел к столу. Я напрягся.

В это время Поросенков, маленький, шутливый, очень сильный старик в тигровом свитере, творчески высмеивал красивого, крупнотелого, внутренне расщепленного Транскрипция, Синекдоха развязно улыбнулся, прислушиваясь не к словам учителя, а к шлепкам из соседней комнаты, где занималась по системе йогов дочь Поросенкова астрофизик Агашка. Поросенков, чтобы пронять ученика, перешел от добродушной шутки к сарказму.

Синекдоха начал рычать про себя. Мне тоже не терпелось: через день вносить сорок процентов, а старик разговорился. Он избивал коллегу дубинкой логики, топтал сапогами аргументов. Это было невыносимо, мы с Транскрипцием заскрипели зубами, и он вдруг сказал.

– Закройте хлеборезку, шеф!

Даже я опешил, а старик просто пошатнулся, но, к сожалению, не вышел из рамок положительного героя, даже не вспылил.

«Пора типизировать и концентрировать, – подумал я. – Пора вносить».

Поросенков должен одержать высокохудожественную духовную победу! Где же интуитивный просчет? Почему так вял Транскрипций? Агашка! Она мало работает в этой сцене!

Тут же в кабинет отца вбежала Агашка, одетая в шорты (острый внешний и внутренний портрет). Доедая кусок черного хлеба, держа в руках ручную крысу, Агашка сказала:

– Батька, ты дашь мне денег на квартиру, а я скрою от маман, что ты участвуешь в мотогонках.

– По рукам! – согласился Поросенков и кинул дочери бумажник.

Агашка вывернула деньги и вышла, обдав Транскрипция арбузным запахом молодого здорового тела.

Слова Агашки об отдельной квартире взволновали и меня, и Транскрипция, ведь он, прикрываясь расщепленностью, по-студенчески любил Агашку. Весело разговаривая с крысой, Агашка нарочито медленно одевалась в передней. Транскрипций затрясся и потрогал двухпудовую гирю, с которой по утрам играл академик.

Поросенков продолжал насмешничать:

– Милый коллега, под экзистенциальностью вашего теоретического фрондерства лежит брутальность мироощущения. Тех же щей, да пожиже влей…

Я тоже затрясся и быстро внес в витиеватую речь старика художественный акцент.

– Синекдоха, вы пройдоха! – сказал Поросенков удивленно.

Синекдоха вскочил. Я загорелся, сейчас сцена решится контрастно и драматично! Транскрипций размахнулся гирей, но… уклонился от резко художественного решения, побледнел и стал произносить длинную малопонятную речь.

«Чего ты мямлишь? – подзуживал я Синекдоху. – Ты не очень положительный! Конечно, тебе наплевать, живешь с мамой в дореволюционном доме на Арбате, а человеку в кооператив не даешь попасть!»

Но Синекдоха упорно пробивался в положительные герои и говорил, говорил по науке. Поросенков задорно отвечал, время шло. Уже жена академика сердито велела им идти обедать, – они спорили! Уже Агашка всунула голову в кабинет и поманила Транскрипция тягучим шалым взглядом, – они фехтовали терминами! Я сам должен был идти на бега, – они все жонглировали аспектами! Наступил вечер, я не мог посмотреть выступление фигуристов из Вены, я осоловело слушал их ученые распри.

К ночи я подумал, что свалял дурака, когда не написал двоюродному скупому дяде, чтобы он одолжил денег под роман. Сейчас писать письмо уже поздно. Я с унынием смотрел на положительного Поросенкова, этот не остановится! Вся надежда была на Синекдоху. Каждый раз, когда академик повышал голос, я просил Транскрипция ударить учителя хотя бы свернутой газетой. Он не откликался. Они оба закурили. Я задыхался, они забыли открыть форточку! Уже за полночь я прикорнул на коврике, на котором академик разминался с гирей. Они спорили и бегали по кабинету, перепрыгивая через меня. Под утро они бросились друг на друга… обнялись и заспорили снова. Я решил дать дяде телеграмму и впал в творческое забытье…

СЫН РИСУЕТ КОШКУ

Я вошел в комнату, глянул на нашего двухлетнего сына и в испуге позвал жену:

– Вот, полюбуйся! Ребенок, оставленный без надзора, размазывает кисель по стене! Прекрати размазывать!

– Что значит прекратить! – возмутилась жена. – Не сковывай инициативу ребенка! Размазывай, маленький! У ребенка прорезается способность к рисунку! Да ты только вглядись в эту яркую линию! Это что-то живое! Оно дышит!

– По-моему, это река, – сказал я насмешливо.

– Пусть мальчик дорисует, – сказала жена, любуясь яркой линией. – Рисуй, рисуй, маленький! На тебе папину авторучку.

Маленький тут же изобразил круг с закорючкой и сказал:

– Мява!

Жена едва не задохнулась от восхищения:

– Видишь, он нарисовал мяву! Очень похожая мява!

– Позволь узнать, что такое или кто такая мява?

– Ты не понял? Это кошка! Видишь – хвост!

– Но у нее нет ни одной лапы.

– Значит, она поджала лапы! Рисуй, рисуй, маленький!

Маленький немедленно изобразил на обоях какую-то пружину и снова заявил:

– Мява!

Я сдержанно сказал жене:

– Теперь абсолютно ясно, что маленький просто бессмысленно мажет обои. Пора все стереть.

– Ты не притронешься к нашей мяве пальцем! – ледяным голосом предупредила жена. – «Бессмысленно мажет»! Да ты присмотрись! Это мява в движении. Она бежит, и бежит очень быстро! Отойди, взгляни издалека, как полагается глядеть на изобразительное искусство.

Я отошел в другой конец комнаты, присмотрелся повнимательнее и в общем-то увидел мяву. Она так быстро бежала, трусила рысью, и ее трудно было различить сразу.

В последующие дни сын изобразил мяву на полу, на дверях и на мебели. Он работал в разной технике: сырой морковкой, мелом, огрызком яблока, манной кашей.

Каждая новая мява была изображена в такой неповторимой манере, что я долго искал ее, как на загадочной картинке. Я не только отходил подальше, я прищуривался, смотрел в кулак, ложился на диван и, наконец, находил. Иногда у меня возникали сомнения, и тогда я обращался к жене:

– Слушай, ну к чему вот эти полосы?

– Это мява в клетке.

– Ну, а вот этот квадрат? К чему квадрат-то? Да еще с дырой.

– Неужели ты не узнаешь? Эта наша комната.

– A-а, да-да… Но к чему дыра?

– А это мява посреди комнаты.

Постепенно я так натренировал свой глаз, что спокойно видел мяву повсюду: пятно на скатерти, облако в небе, валенок – все это была она.

Наконец последнюю мяву сын нарисовал вареньем на моем светлом пиджаке.

– Ну все, хватит! – заявила жена. – Ребенок почувствовал цвет. Ребенку пора купить масляные краски! Ты сейчас же пойдешь в магазин.

– Я-то думал на себя пиджак купить… Все-таки не везде удобно появляться с мявой на спине. Не все это правильно поймут.

Жена вдруг пристально осмотрела меня, отошла и сказала решительно:

– Нужна только рама. Картина готова. Для выставки детского рисунка!

Тогда я снял с себя пиджак, вырезал ножницами кусок спины с мявой и сказал:

– Один шедевр готов, но широкая публика захочет увидеть и настенные произведения нашего ребенка. Я начинаю обдирать обои… вставим их в рамы и…

– Устроим выставку всего кошачьего цикла! – закончила жена мою мысль.

Когда мой пиджак был раскроен и пошел на шедевры, я сказал жене:

– Пора показать сыну истинную кошку, нарисованную каким-нибудь знаменитым художником. Пусть увидит великий образец! И чтобы с четырьмя лапами!

Я купил в «Подарках» портрет мявы с бантиком и усами. Показал сыну и сказал:

– Вот это настоящая мява, братец!

Сын затопал ногами от радости. Обмакнул в кисель свой палец и нарисовал прямо на классической кошке какую-то мочалку. Затем он довольно заявил:

– Вава!

От восторга жена едва обрела дар речи:

– Талант ребенка крепнет и мужает. Он поднялся от мявы до вавы. Изумительно похожая вава. Она сейчас залает.

– Рисуй, рисуй, маленький, – сказал я и поспешно спрятал в шкаф свои новые брюки.

Илья Шатуновский
КОЗЕРОГ

Писатель-сатирик Нияз Ахметович К. принимал своих московских коллег. Три дня были отданы встречам с местными юмористами, празднику смеха, веселым застольям, шуткам. А на четвертый Нияз Ахметович сказал:

– Пришла пора отдохнуть. Вы в нашей республике впервые. Давайте совершим путешествие. Я покажу много интересного. Ну, например, наш грязевой курорт. Там есть что посмотреть: новые корпуса, водолечебницы, закрытый бассейн…

С утра сатирическая бригада двинулась в путь. Нияз Ахметович развлекал спутников всякими любопытными историями, и никто из них не заметил, как началось горное ущелье, а вместе с ним и территория курорта. Здесь гостей уже поджидал главный врач Ходжапулатов. Поздоровались, познакомились, расселись по машинам, поехали дальше. За поворотом на живописной скале показался выбитый из камня красавец козерог.

– Напомните мне потом об этом козле, – бросил Нияз Ахметович. – Я кое-что вам расскажу.

Машины остановились у двухэтажного коттеджа на краю обрыва.

– Надо перекусить с дороги, – вы ведь добирались к нам полдня. Прошу заходить, – пригласил главный врач. – Ну, а потом осмотрим все, что пожелаете.

В гостиной был уже сервирован стол. По местным обычаям сначала отведали душистых дынь, попили зеленого чая. Потом было подано блюдо плова.

– Вы хотели что-то рассказать о козероге, – напомнил Ниязу Ахметовичу главный врач. – Кстати, этот каменный козерог – символ нашего курорта.

– Вот именно, – оживился писатель. – На этом-то и строится весь сюжет.

Он наполнил пиалу чаем и начал:

– Однажды председатель Бикмаганского колхоза-миллионера достопочтенный Абдулла Абдуразаков, устав от текущих забот, собрался в отпуск и велел главному бухгалтеру принести все путевки, которые есть в правлении. «Надо поразмыслить, куда поехать», – сказал он при этом.

Вскоре главный бухгалтер разложил перед председателем пачку бумажек. Путевки были серые, безликие, ничего не говорящие. В них указывались лишь названия санатория и стояла цена. Председатель перекладывал путевки, тяжело вздыхал. Ему абсолютно ничего не нравилось. И вдруг на одной из них он увидел силуэт вашего козерога. Председатель Абдулла Абдуразаков впился в него глазами.

«Вот это козел! – воскликнул он. – Какие рога! Какие копыта! Непременно еду туда!» А надо сказать, среди путевок, которые отверг достопочтенный Абдулла Абдуразаков, были Сочи, Ялта, Геленджик, Цхалтубо, Подмосковье…

Все по-доброму засмеялись. Главный врач Ходжапулатов легонько крякнул. Дескать, смотрите, какая о нас идет слава!

– В общем, председатель из Бикмагана собрал свои чемоданы и примчался сюда. Прибыл, огляделся, место ему показалось унылым, скучным. Смутные предчувствия стали вползать в председателеву душу.

Главный врач курорта заерзал на стуле. На его лице задвигались желваки.

Между тем Нияз Ахметович, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Повели его в корпус, показали палату. Комната душная, на тринадцать человек, простыни черные, наверное, не менялись после прежних жильцов, уборная во дворе…

– Ваш бикмаганский знакомый, этот самый Абдулла Абдуразаков, либо сумасшедший, либо лжец, – оборвал рассказчика главный врач. – В нашем санатории изумительная чистота. Во всех помещениях – санузлы, душ. Кстати, самые большие у нас палаты трехместные…

Бурная реакция хозяина не произвела никакого впечатления на Нияза Ахметовича. Он оставался спокоен.

– Мой рассказ не столько о санатории, сколько о козероге, – заметил сатирик. – Итак, приходит бикмаганский председатель, уважаемый Абдулла Абдуразаков, в столовую. На первое ему подают суп-рататуй, на второе – лапшу, слипшуюся в один ком, котлеты с мухами…

От такой бестактности рассказчика у гостей похолодели руки. Они подумали, что хозяин давно уже обрел право выбросить Нияза Ахметовича в окно вместе с сопровождающими его лицами.

– Вы что, специально хотите осрамить нас перед московскими товарищами? – спросил главный врач, сжимая кулаки. – Какие котлеты с мухами? Все, что здесь подано, взято из столовой санатория. Точно такую же пищу едят отдыхающие…

– Ладно, пусть уж рассказывает до конца. – сонно сказал руководитель сатирической бригады. – Слушаем вас, дорогой коллега.

– Ну так вот. Повели степенного бикмаганского председателя Абдуллу Абдуразакова на процедуры, – тем же бодрым тоном продолжал Нияз Ахметович. – Окунули с головой в эту неприятную воду, потом сняли трусы и впо-роли такой дикий укол, что несчастный пациент взвыл и убежал в горы. И вот, бродя здесь по тропинкам и потирая проколотое место, он вдруг нос к носу столкнулся с вашим каменным козерогом.

– Ах, это ты, бандит, изображен на путевке! – крикнул он, сатанея.

В бессильной злобе председатель схватил козерога за каменные рога и, нанося ему удары ногами по животу и груди, завопил на все ущелье:

– Это ты позвал меня сюда, в эту дыру! Негодяй, провокатор, хулиган! Вот ты где мне попался! Живым не уйдешь!

Он кричал так громко, что из санатория прибежали люди, едва оторвали его от скульптуры, притащили в палату, положили в кровать и накрыли теплым одеялом. Наутро досточтимый Абдулла Абдуразаков проснулся очень довольным.

– Ну, я сполна рассчитался с этим негодяем, с этим паршивым козлом, – удовлетворенно сказал он дежурной сестре.

Затем быстро собрал чемоданы и, не дожив до срока пятнадцати дней, отправился восвояси…

– Это вся ваша история? – спросил главный врач Ходжапулатов.

– Да, вся, – ответил Нияз Ахметович. – Впрочем, я могу рассказать вам еще одну, более затейливую, но не связанную с вашим курортом.

– Нет уж, избавьте, – сказал Ходжапулатов. – Прошу вас пойти познакомиться с местом.

Заглянули в двухкоечную палату. Главный врач подошел к кровати, откинул одеяло. Простыни сверкали белизной.

– Ну где же здесь грязь? – сказал он, строго глядя на Нияза Ахметовича.

Пришли в столовую. Был ужин. Главный врач подсел к крайнему столику, спросил отдыхающих:

– Как сегодня кормят?

– Отлично, как всегда. Пальчики оближешь…

В лечебном корпусе Ходжапулатов обратился к процедурной сестре:

– Скажите, Гульнара-апа, не припомните ли вы случая, когда от наших уколов больные удирали в горы?

Сестра засмеялась:

– Шутите!

– Медицинский персонал у нас замечательный, – сказал главный врач. – Да и как может быть иначе? Больные приезжают на костылях, их приносят на носилках, а уезжают они отсюда здоровыми людьми. Посмотрите книгу отзывов, поговорите с отдыхающими, кстати, у нас лечится много иностранцев. А какие перспективы открываются перед нами! На развитие курорта государство отпускает несколько миллионов. Расширяем территорию, увеличиваем число мест, закупаем новейшее медицинское оборудование…

Когда гости прощались, главный врач Ходжапулатов подошел к Ниязу Ахметовичу и сказал:

– Так что передайте своему вздорному бикмаганскому председателю, пусть вернется к нам и покажет грязные простыни и мух в котлетах.

Нияз Ахметович засмеялся:

– Видите ли, никакого чудака из Бикмагана в природе не существует. Как я только увидел вашего каменного козерога, то у меня в голове сразу же сложился этот сюжет. И я рассказал вам про колхозного председателя, чтобы уязвить самолюбие нашего дорогого хозяина и побудить его показать курорт в самом лучшем виде. Что ж, я чувствую, гости в восторге, и я тоже. Теперь сомнений у меня нет.

Писатель полез в карман пиджака и извлек плотную бумажку, в верхнем углу которой был вытиснен силуэт козерога.

– Так что, товарищ Ходжапулатов, принимайте с завтрашнего утра нового отдыхающего, – сказал Нияз Ахметович с низким поклоном.

Воцарилось минутное молчание.

– Ох уж мне эти юмористы, – засмеялся главный врач. – Все у них получается не как у людей.

Михаил Шевченко

ВОРОБЕЙ И ПОГОДА

 
Мороз доходил до тридцати.
Воробью не подняться в небо.
Раскрывал я окно:
– Сюда лети! —
И давал малой птахе хлеба.
Бывало, склюет. Почистит клюв.
Голову набок склонит.
Взъерошится, радуясь теплу.
И – прыг ко мне на ладони.
А вскоре весна зашумела листвой —
Обычное дело в природе, —
И воробей ко мне – ни ногой.
Хоть я был уверен в прилете.
Он весело на солнцепеке скакал.
Чирикал с важностью мэтра.
Меня ж или вовсе не признавал.
Иль великодушно к себе подпускал
Не ближе чем на десять метров…
 
 
Немало мы знаем таких друзей.
Как этот знакомый мой Воробей.
Согреться приходят к нам в лютый мороз,
А чуть потеплеет, так в сторону нос…
 

НА ПАХОТЕ

 
На пахоте весенней, по-над лугом,
В упряжке Бык шагал, и вслед – Мужик за плугом.
Тянули лямку, надрывая свой живот,
И падал в борозды горячий пот.
А над Быком
И Мужиком
(Ну, что бывает в поле хуже?)
Мошка и комары кругом
Впивались в кожу,
Лезли в нос, в глаза и в уши.
«Да что ж это?.. Я гнусь не разогнусь.
Вол выбивается из сил… На нас еще – и гнус!..» —
Мужик, давя на шее слепня, сокрушался.
Бык в ярости хвостом себя хлестал
Да, глядь, и пахаря достал, —
Тот, бедный, даже на ногах не удержался…
 
 
И в правом гневе иногда мы так руками машем.
Что достается и тому, с кем вместе пашем.
 

Виктор Шендерович
ЦВЕТЫ ДЛЯ ПРОФЕССОРА ПЛЕЙШНЕРА

– Куда – сквозь щель над стеклом спросил таксист.

– В Париж, – ответил Уваров.

– Оплатишь два конца, – предупредил таксист, подумав.

Уваров кивнул и был допущен.

– Как поедем? – спросил таксист, накручивая счетчик.

– Все равно, – ответил Уваров, располагаясь поудобнее.

У светофора таксист закурил и включил транзистор.

В эфире зашуршало.

– А чего это тебе в Париж? – спросил он вдруг.

– Эйфелеву башню хочу посмотреть, – объяснил Уваров.

– А-а.

Минуту ехали молча.

– А зачем тебе эта… ну, башня-то? – спросил таксист.

– Просто так, – ответил Уваров. – Говорят, красивая штуковина.

– А-а, – сказал таксист.

Пересекли Кольцевую.

– И что, выше Останкинской? – спросил он.

– Почему выше, – ответил Уваров. – Ниже.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал таксист и завертел ручку настройки. Передавали погоду. По Европе гуляли циклоны. – Застрянем – откапывать будешь сам. – честно предупредил таксист.

Ужинали под Смоленском.

– Шурик, – говорил таксист, обнимая Уварова и ковыряя в зубе большим сизым ногтем, – сегодня плачу я!

У большого шлагбаума возле Чопа к машине подошел молодой человек в фуражке, козырнул и попросил предъявить. Уваров предъявил членскую книжечку Общества охраны природы, а таксист – права. Любознательный молодой человек этим не удовлетворился и попросил написать ему на память, куда они едут.

Уваров написал: «Еду в Париж», а в графе «Цель поездки» – «Посмотреть на Эйфелеву башню».

Таксист написал: «Везу Шурика».

Молодой человек в фуражке прочел оба листочка и спросил:

– А меня возьмете?

– А стрелять не будешь? – встречно спросил таксист, глядя с сомнением.

Молодой человек пообещал не стрелять и вообще вести себя хорошо.

– Ну садись, – разрешил Уваров.

– Минуточку, – попросил молодой человек, сбегал на пост, нацепил фуражку на шлагбаум, поднял его и оставил под стеклом записку: «Уехал в Париж с Шуриком Уваровым. Не волнуйтесь».

– Может, опустить шлагбаум-то? – спросил таксист, когда отъехали.

– Да черт с ним, пусть торчит, – ответил молодой человек.

Без фуражки его звали Федюня. Федюня был юн, веснушчат и дико озирался по сторонам. Таксист велел ему называть себя просто Никодим Петрович Мальцев и все крутил ручку настройки, пытаясь поймать родную речь. Уваров, зажав уши, изучал путеводитель по Парижу.

В Венском лесу Федюня нарушил обещание и подстрелил из окна оленя.

Чтобы не оставлять следов, пришлось развести костер, зажарить оленя и съесть его.

После ужина Уваров объявил Федюне выговор с занесением рогов в машину. Федюня отпиливал рога и вспоминал маму Никодима Петровича Мальцева. Икая после оленя, они выбрались на шоссе и поехали заправляться.

Там Уваров вышел размять ноги, глядя, как блондинка с большой грудью заливает Никодиму Петровичу бензин. Федюня, запертый после оленя на заднем сиденье, прижавшись всеми веснушками к стеклу, строил ей глазки. Уваров дал блондинке червонец, и, пока выворачивали с заправки, блондинка все смотрела на червонец круглыми, как австрийские марки, глазами.

В Берне Федюня оживился и предложил возложить красные гвоздики к дому, где покончил с собой профессор Плейшнер. Провели тайное голосование, но все проголосовали «за». Распугивая аборигенов, дотемна колесили по Берну, но дома не нашли, отчего Федюня загрустил и повеселел только в Париже.

В Париж приехали весной.

Уваров вылез у Эйфелевой башни, а Никодим Петрович с запертым сзади Федюней поехал искать профсоюз таксистов, чтобы поделиться с ними своим опытом.

Вернувшись с дележа, он увидел, что Федюня исчез вместе с рогами и гвоздиками, и понял, что с юношей случилось самое страшное, что может случиться с человеком за границей.

Искать Федюню было трудно, потому что все улицы назывались как-то не по-русски, но ближе к вечеру Федюню он нашел у очень подозрительного дома с фонарем.

Федюня был с рогами, но без гвоздик.

На суровые вопросы: где был, что делал и куда возложил гвоздики – Федюня только виновато улыбался и краснел.

Уваров сидел у подножия Эйфелевой башни, попивая захваченный из дома лимонад. Никодим Петрович Мальцев нажаловался ему на Федюню, и тут же двумя голосами «за» при одном воздержавшемся было решено больше Федюню в Париж не брать.

– Может, до Мадрида подбросишь, шеф? – спросил Уваров, когда отголосовали. – Там в воскресенье коррида…

– Не, я закончил, – печально покачал головой Никодим Петрович и опустил табличку «В парк».

Прощальный ужин Уваров давал в «Максиме».

– Хороший ресторан… – несмело вздохнул наказанный, вертя бесфуражной головой.

– Это пулемет такой был, – мечтательно вспомнил вдруг Никодим Петрович.

Уваров заказал устриц и антрекот с кровью. Федю-ня – шоколадку и двести коньяка. Никодим Петрович жестами попросил голубцов.

Принесли все, кроме коньяка: Федюне не было двадцати одного года.

В машине он сидел совсем трезвый, обиженно хрустел шоколадкой. Никодим Петрович вертел ручку настройки, Уваров переваривал устриц. За бампером исчезал город Париж.

Проезжая мимо заправочной станции, они увидели блондинку, рассматривавшую червонец.

В Венском лесу было солнечно, пощелкивали соловьи. Уваров начал насвистывать из Штрауса, а Федюня – из Паулса.

У большого шлагбаума возле Чопа стояла толпа военных и читала записку. Никодим Петрович выпустил Федюню и, простив за все, троекратно расцеловал. Тот лупил рыжими ресницами, шмыгал носом и обнимал рога.

– Федя, – сказал на прощание Никодим Петрович, – веди себя хорошо.

Федя часто-часто закивал головой, сбегал на пост, снял со шлагбаума фуражку, надел ее на место, вернулся и попросил предъявить.

– Отвали, Федюня, – миролюбиво ответил Уваров. – А то исключим из комсомола.

– Контрабанды не везете? – моргая, спросил Федюня.

– Ну, Федя… – выдохнул Никодим Петрович.

Машина тронулась, и военные, вздрогнув, прокричали троекратное «ура».

Неподалеку от Калуги Никодим Петрович вздохнул.

– Что такое? – участливо поинтересовался Уваров.

– Федюню жалко. Душевный парень, но пропадет без присмотра.

У Кольцевой Никодим Петрович заговорил снова:

– А эта… ну, башня-то твоя… ничего.

– Башня что надо, – отозвался Уваров, жалея о пропущенной корриде.

Прошло еще несколько минут.

– Но Останкинская повыше будет, – отметил таксист.

– Повыше, – согласился Уваров.