Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Леонид Зорин
ИЗ ЗЕЛЕНЫХ ТЕТРАДЕЙ

Соломон Маркович Агитпункт.

Этакая камерная девушка.

Унылый человек – геморрой в глазах.

Слова и понятия ведут свою отдельную от первоисточника жизнь. Уже забываешь, что иезуит означает последователя Иисуса.

Самое важное – порядок слов.

Маршак точно заметил: прекрасно звучит «кровь с молоком» и отвратительно – «молоко с кровью».

Дама о своем супруге: «Он – блестящий полемист».

Пожилые супруги. Она – в шортах, он – в джинсах.

Как часто мы обязаны своим счастьем нашим ошибкам.

Март 1964 г. Умер Сесар Арконада, испанский поэт, мальчиком привезенный в Москву. В Союзе писателей, в секции переводчиков, звонит телефон, секретарь гудит в трубку: «Звереныш, я уж завтра приеду. Туг Арконада умер, испанец, надо соорудить некроложец. И вчера не мог, ну так получилось. Не ворчи, ты же знаешь мои обстоятельства..»

Всю жизнь мечтал Сесар Арконада вернуться на родину. Не сбылось.

«Земля – не место суда, а место жизни». Как странно, что именно Чернышевскому принадлежат эти слова.

Террор бесплоден, зато дает возможность отвести душу.

Опоры стариков: юмор – замена молодости, почет – замена любви.

Два футуролога на пенсии. Один – другому: «Помнишь прежние времена? Какое было будущее!»

Ум беседует с пространством, мудрость – с временем.

Самый горестный итог: враждебность друзей и равнодушие врагов.

Все мы в конце концов присоединимся к подавляющему большинству человечества и, стало быть, обретем покой.

Лето 1975 г. Подписаны Хельсинкские соглашения. Репортер у порога Дворца бракосочетаний спрашивает у молодоженов, какого они мнения о разрядке.

– Теперь мы можем спать спокойно, – отвечает юный муж.

Жизнь не утешает, но обтесывает.

Александр Иванов
ПАРОДИИ

ТЕНЬ ФОРТУНЫ

Конспект книг Игоря ШКЛЯРЕВСКОГО

 
Томление. Весна. Болит колено.
Уехал брат. Приехала Елена.
 
 
Похолодание. Приехал брат.
Уехала Елена. Снегопад.
 
 
Зима. Спилили тополь на полено.
Уехал брат. Приехала Елена.
 
 
Уехала Елена. Выпал град.
Тень птицы на стене. Приехал брат.
 
 
Елена! Брат! Елена! Я меж вами!..
Как воздух пуст! Я не могу словами.
 

БАБЫ

(Владимир ЦЫБИН)

 
В деревне,
где вокруг одни ухабы,
в родимых избах испокон веков
живут себе,
на жизнь не ропщут бабы,
совсем одни живут, без мужиков.
 
 
Одни встречают, бедные, рассветы
и дотемна – пахать, косить и жать.
– А мужики-то где?
– Ушли в поэты…
Все в городе, язви их душу мать!
 
 
Ядрены,
хоть никем не обогреты,
с утра до ночи все у них дела…
В столице —
тридцать тыщ одних поэтов,
принес их леший в город из села!
 
 
Эх, бабы вы мои! Родные бабы!
И мне без вас не жизнь
и свет не свет…
 

ТЕНИ ПОТОПА

(Леонид МАРТЫНОВ)

 
Ной
Был, бесспорно,
Человеком стоящим,
Нигде и никогда неунывающим
И спасшим жизнь всем лающим и воющим,
Кусающим, ползущим и летающим.
Короче говоря, млекопитающим
И прочим тварям всем, в беде не ноющим.
 
 
Вы спросите:
Зачем все это сказано,
Давным-давно известное? Не эхо ли
Оно того, что все друг с другом связано.
Ведь в огороде бузина обязана
Цвести, а к дядьке в Киеве приехали
Племянники, мечтающие пламенно
Горилке дань воздать тмутаракаменно!
 

КОГДА-ТО В МОСКВЕ

(Евгений РЕЙН)

 
В квартире коммунальной, теперь таких уж нет.
Из туалета выйдя, не все гасили свет.
Там жили продавщица, профессор и дантист,
Худой, как черт, Данилов, возможно, и альтист.
И одинокий Котов, философ, эрудит.
Как выяснилось позже, убийца и бандит.
И молодая дама, что, кутаясь в манто.
Работала ночами у станции метро.
Никто и никого там на «вы» не называл,
И пятый пункт анкеты жильцов не волновал.
Ко мне по коридору прокрадывались в ночь
То юная портниха, то генерала дочь.
И как же проклинал я, голодный донжуан.
Предательски скрипящий, продавленный диван!..
Объятья, сплетни, ссоры, дешевое вино!
Нам встретиться на свете уже не суждено
Ни в давних тех квартирах в исчезнувших домах.
Ни даже на Багамских волшебных островах…
Кто пил из этой чаши, тот знает, что почем,
А кто не понимает, то я тут ни при чем…
Прекрасную квартиру я вспомню, и не раз.
А смена декораций зависит не от нас.
 

ОСКОЛКИ ДИАЛЕКТИКИ

(Юнна МОРИЦ)

 
Когда материя первична.
Тогда сознание вторично.
Когда поэзия вторична.
Тогда все пишут на «отлично».
 
 
Когда поэзия в упадке.
То греют руки стрикулисты.
Когда поэзия в порядке.
То процветают пародисты.
 
 
Когда поэзия богата.
Она читаема в народе.
И все поют стихи Булата.
И все поют стихи Володи.
 
 
Когда поэзия вторична.
То благосклонна к ней фортуна.
Когда поэзия первична.
То благодушествует Юнна.
 

ПИСЬМО ТЕБЕ

(Игорь КОБЗЕВ)

 
Мне, признаться, не дает покоя
Свежий образ «голубая даль».
Даль, которая моей рукою
Чудненько рифмуется с «печаль».
 
 
…Днем и ночью ты танцуешь твисты
С риском поскользнуться и упасть.
Твисты любят империалисты.
Как посмела ты так низко пасть?!
 
 
Для чего меня ты ожидала
В агитпункте справа за углом?
Для чего ты диамат сдавала.
Начерталку и металлолом?!
 
 
Как рябина нежинская, нежен,
Я тебя не буду упрекать.
Океан изящных чувств безбрежен,
С ним опасно, милая, играть.
 
 
Кто тебя возьмет – такую! – в жены?
Кто тебя полюбит насовсем?
Кто-нибудь, возможно, из пижонов.
Но никак не член ВЛКСМ!
 

ЛОМКА ДРОВ

 

(Римма КАЗАКОВА)

Ты со мной не заигрывай,
не сули ничего.
Бабы теперь что тигры,
ты со мной не того…
 
 
Я не в хиленькой спальне
нежилась всласть,
между молотом и наковальней
я на свет родилась.
 
 
Мальчик, мне тебя жалко,
ты идешь на грозу.
Я ведь неандерталка,
чуть что – загрызу!
 
 
Я тебе не мустанг, не лошадь,
на меня не садись,
меня по морде галошей
хлестала жизнь.
 
 
Наломаю дров и не каюсь.
Черта с два! Не боюсь.
Лихо в тучу сморкаюсь,
с маху в лужу сажусь.
 
 
Вскормленная не кашами,
все тащу на себе,
говоря по-русски, по-нашему,
баба-эмансипе…
 

Дм. Иванов
Вл. Трифонов
ПО РАСЧЕТУ

С некоторых пор Ступишину просто невозможно стало спокойно покурить на работе. Едва он выходил на лестницу и притулялся возле большой пепельницы, обязательно приходил кто-нибудь из его отдела.

– Ой, Ступишин, – заводил этот кто-нибудь, одолжившись сигаретой, – ты посмотри на себя. Ну, честно говоря, что в тебе хорошего? На вид ты плюгавый. Ума невыдающегося. На службе звезд с неба явно не хватаешь. Разве в таких влюбляются? Тебя же не любить, тебя жалеть только можно.

Ступишин отмалчивался и только яростнее затягивался. А тут, как назло, подходил еще кто-нибудь.

– Подумай, Ступишин, – говорил этот второй кто-нибудь, одолжившись спичками, – и так-то нельзя сказать, что у тебя жизнь в огнях и цветах, верно? А тебе еще брак по расчету угрожает. Двойная петля!

Ступишин торопливо задавливал сигарету, но кто-нибудь третий все же успевал ему сказать:

– Ой, остерегись, Ступишин! Она хочет выйти за тебя из-за денег!..

Сослуживцы, разумеется, шутили. Может быть, не очень остроумно. Но им как-то хотелось намекнуть Ступишину, что та бешеная сумма, которую он дуриком выиграл в «Спортлото», не принесет ему счастья. По простоте душевной, столь свойственной невыигравшим людям, сослуживцам Ступишина чудился какой-то вакхический пикник в зеленой роще по Рублевскому шоссе или, на худой конец, обед в ресторане.

Но Ступишин сразу положил все деньги на сберкнижку, не оставив свободной мелочи даже на кружку пива. Вот сослуживцы и попугивали его по-дружески.

Но Ступишин затосковал всерьез. Дело в том, что не так давно, прея над квартальным отчетом, он вдруг с ужасающей ясностью ощутил, что у него, в сущности, нет никаких надежд оставить потомство. И, подстегнутый этой мыслью, он обратил свой взор на счетовода Зою Павловну, еще сохранившую какую-то свежесть в кислой атмосфере их постылой конторы. Зоя Павловна поначалу несказанно удивилась, но после тоже стала бойко стричь из-за арифмометра глазами в сторону Ступишина.

Ступишин, сопоставив в уме сроки, вдруг пришел к выводу, что это пробуждение взаимности фатальным образом совпадает с его лотерейной удачей. Так что сослуживцы, кажется, были недалеки от истины, решил он. И с той поры редкие поцелуи, перепадавшие ему от Зои Павловны, отдавали горьким, полынным привкусом.

Сослуживцы продолжали попугивать Ступишина уже без интереса, а больше по инерции. И вот на очередном перекуре Ступишин дрогнул.

– Как же теперь? – угрюмо спросил он. – Теперь назад хода нет. Я ведь и с папашей ее познакомился, и с дядьями.

– Тоже невидаль – дядья! – засмеялись ему в ответ. – Главное, расстаться красиво! Чтобы претензий не было. Чтобы в треугольник не жаловалась, если даже у вас зашло далеко. Лучше всего ей заткнуть рот каким-нибудь ценным подарком. Это вроде отступного будет. И после – ни слова, ни взгляда! Она сама поймет, что вы порвали.

И Ступишин, помаявшись, снял-таки с книжки приличную сумму. Целую неделю после работы он кружил по магазинам, пока наконец неожиданно для самого себя не купил какую-то дурацкую антикварную вазу с драконами. Такую большую, что в ней можно было принимать ванну.

– Зачем это? – растерянно спросила Зоя Павловна, когда Ступишин явился к ней на квартиру со своей фарфоровой бадьей.

– На добрую память!.. – пробормотал Ступишин и, побагровев, кинулся вниз по лестнице.

Утром он сказал сослуживцам:

– Все. Сделано.

– Вот это по-мужски! – ответили ему. – Узел рубить надо, а не тянуть резину!

Но Зоя Павловна, как видно, ничего не поняла. Она все истолковала превратно. Она застелила ступишинский стол свежей фиолетовой бумагой, а в стаканчик для карандашей поставила веточку багульника. И как Ступишин ни уклонялся от ее горячих ласковых взглядов, как ни делал вид, что все кончено, – разрыва явно не получалось.

– Поскупился, стало быть! – решили сослуживцы за растерянного Ступишина. – Стало быть, недооценил запросов. Тут, Ступишин, скаредничать нельзя. Не тот случай.

И Ступишин внял. Когда за тройную цену он раздобыл желтый кухонный столик, Зоя Павловна повисла у Ступишина на шее и радостно закричала:

– Не может быть!

– Может, может, – сказал Ступишин, даже не подозревая, каким он окажется провидцем. – Все может быть.

И, действительно, было все.

Был палантин из шкурок полевых мышей, купленный Ступишиным с рук в подворотне возле комиссионного магазина. Палантин уменьшил сумму вклада на ступишинской книжке ровно вдвое.

Были стиральная машина, транзисторный приемник, соковыжималка… После нее ступишинскую книжку в сберкассе уничтожили, так как на ней не осталось ни копейки.

Были часы-браслет, показывающие не только время суток, но даже месяц, год и век. Их Ступишин приобрел уже с помощью кассы взаимопомощи.

Был ореховый шкаф площадью с однокомнатную квартиру, купленный Ступишиным на подаяния добрых знакомых.

Были «невероятные» туфли из породы ортопедической обуви, но зато с этикеткой «Карьера девушки» на английском языке. На туфли Ступишин наскреб денег, продав кое-что из личных вещей на воскресной барахолке.

Все было. Не было только долгожданного разрыва.

И вот однажды утром, когда Ступишину пришла в голову новая идея – откупиться цветным телевизором, он вдруг окинул взглядом голые стены своего жилища и сказал сам себе: стоп!

А потом он принарядился в свой единственный костюм и. сорвав по дороге с клумбы георгин, отправился к Зое Павловне делать официальное предложение.

Он, конечно, понимал, что женится по расчету. Но другого выхода у него теперь не было.

Лион Измайлов

СЛОЖНЫЙ СЛУЧАЙ

– Доктор, болит голова. Температура небольшая, но противная. И ломит в суставах перед погодой.

– Спите нормально?

– Не очень.

– А бывает так, что кофе выпьете и заснуть не можете?

– Да, точно, бывает.

– Особенно от бразильского кофе.

– Да от любого.

– Нет, не скажите, бразильский самый лучший. Я лично пью бразильский, когда достаю. Сейчас трудно с бразильским, а другой я не пью.

– Доктор, температура небольшая, но противная.

– А позавчера в магазине за чаем стояла. Индийский давали. Передо мной кончился, а я другой вообще не пью. Только индийский. Но где его теперь взять, ума не приложу.

– Доктор, и суставы ломит. Если перед плохой погодой. Отчего это?

– Это от погоды. Если погода меняется, у вас суставы ломит, верно?

– Точно.

– Это от погоды. Это бывает. Погода меняется, суставы болят. Это от погоды.

– И температура небольшая, но противная. От нее чувствую себя плохо.

– Крабы пропали. Раньше один больной доставал. Потом сам пропал. Либо вылечился, либо перешел к другому врачу. Нет. он вылечиться не должен был так быстро. Он секцией в продуктовом заведовал, такие болеют подолгу, если попадут к хорошему врачу. Значит, перешел к другому. Или переехал. Но только не вылечился.

– И болит, доктор, голова.

– А не подташнивает?

– Тошнит.

– А от чего?

– Даже не знаю.

– От икры.

– Нет, от икры не тошнит, это я точно знаю.

– Вот и меня тоже. От икры не тошнит, особенно от черной не тошнит. От красной тоже не тошнит, но уже не так сильно. Вот у меня один больной был…

– А что у него было?

– Он икру доставал.

– Я говорю, у него что было-то?

– Так я вам говорю: икра у него была. Он мне ее доставал. Потом перестал. И все. Пропал.

– Уехал?

– Да, насовсем.

– За границу?

– Еще дальше.

– Это куда же дальше?

– Туда, где нет ни икры, ни крабов. И где бюллетени не нужны.

– Мне бюллетень не нужен. Мне главное – чувствовать себя хорошо.

– Как же чувствовать себя хорошо? Голова болит, температура противная, суставы ломит.

– Доктор, а это все лечится?

– Ну. конечно, а вы кем работаете?

– Инженером.

– А-а-а. У инженеров это все плохо лечится. Тем более все это без крабов, без икры, без кофе и чая.

– Да я могу безо всего этого обойтись.

– Вы-то можете, а другие никак.

– Но меня другие не интересуют. Ведь болит-то у меня. И здесь болит, и здесь.

– У вас, видно, и с головой не все в порядке.

– Вы так думаете, доктор?

– Убеждена. Надо голову проверить, и в первую очередь. К невропатологу вам надо, дорогой, к невропатологу. А как только головку наладите, так сразу ко мне. И все тут же пройдет.

– Ладно, доктор, я пойду. Значит, все, что у меня в портфеле: икру, крабы, кофе – все это к невропатологу нести? Счастливо, доктор.

БЕЗ ОГЛЯДКИ

Послушайте, что это мы на них все время оглядываемся? Я имею в виду заграницу. Чуть что: «А как на это посмотрят за границей? Что они о нас подумают?»

Да какая нам разница, что они о нас подумают? Мы уже столько лет думаем, что они вообще загнивают, а они покупают у нас за валюту икру, крабов, меха и загнивают себе дальше.

Зачем об этом говорить? «Они подумают, что у нас не хватает валюты». Конечно, не хватает, иначе бы мы эту икру сами лопали, пусть из мисок, но ложками. А мы им продаем, а на валюту у них же покупаем оборудование, станки.

Зачем об этом говорить? «Они могут подумать, что мы сами не в состоянии делать эти станки». Да. не в состоянии. Нет, мы можем сделать их вручную. Три штуки в год, а нам их нужно десять, причем тысяч. Не знаю, сколько, знаю, что мы столько пока выпускать не можем. Что значит – пока? Ну. ближайшие сто лет. Поэтому покупаем у немцев, так же. как мебель покупаем в Финляндии.

Почему не говорить? «А то они подумают, что мы не можем делать свою». Можем, но для них. А для себя мы такую мебель делаем, что на ней хорошо лежать только в белых тапочках.

Поэтому мы им продаем лес, а у них покупаем мебель. Почему сами не делаем? Потому что нет у нас машин, станков, оборудования. Да. мы продавали им икру и закупали у них на валюту станки. Но там попался какой-то бестолковый из наших. И станки оказались не те. А которые те, их послали не туда. А которые туда, они все равно не работают. Мы не знаем, как они должны работать. Да, мы посылали туда толкового. Он все изучил, все понял, во всем разобрался и остался там навсегда. Поэтому мы туда больше толковых не посылаем.

Что тише? «Они могут подумать, что у них там лучше условия жизни». Они об этом не могут подумать. Они это давно уже знают. Условия жизни у них действительно лучше – кое-где пока. То есть давно и везде. Почему? Потому что они работают, а мы боремся за повышение производительности труда.

А если мы сами начнем работать, мы сами будем есть икру, ходить в мехах, сами будем выпускать хорошие станки. И плевать нам на то, что они о нас думают… Мы о них думаем еще хуже.

Для чего выносить сор из избы? Для того, чтобы в ней легче было дышать!

ЧУШЬ КУРЯЧЬЯ

(А. ИВАНОВ)

Дед бил, бил, не разбил,

Баба била, била, не разбила.

Мышка бежала, хвостиком махнула.

Яичко упало и разбилось.

Дед плачет, баба плачет…

Сказка «Курочка Ряба»

 
Посмотрим, что тут, в сущности, случилось.
Скандал, как говорится, налицо.
А что стряслось? Всего-то лишь разбилось
Какое-то поганое яйцо.
 
 
Позвольте, но они же сами били,
Пытаясь золотишко раздолбать.
Разбив яйцо, об этом позабыли
И почему-то начали рыдать.
 
 
Курячья чушь, глупейшая идейка.
Не стоит даже говорить о том.
Бездельник дед, и бабка – прохиндейка,
А мышка – тварь, и серая притом.
 
 
Тут автор сказки будто в лужу дунул.
Сознавшись в том, что полный идиот.
Мне возразят – «ее народ придумал».
Народ? Возможно. Но какой народ?
 
 
Десятки лет, а может, даже сотни
Мусолят эту сказку тут и там.
На кой она вообще сдалась сегодня?
Да пусть она идет ко всем курям.
 
 
И вдруг я понял, вот что получилось.
Пусть сказка – бред и пусть сюжет не нов.
Она лишь для того на свет явилась,
Чтобы на ней кормился Иванов!
 

Римма Казакова

САПОЖНИК

 
Ах, сапожники, невозможники!
Невозможно без вас прожить.
Можно туфельку сбросить с ноженьки,
можно все по новой прошить.
 
 
А один с усмешкой задорною
так приветлив, будто влюблен, —
он со мной, как с писаной торбою…
Мой сапожный Ален Делон!
 
 
И когда я с тобою чинненько
наш любовный кручу политес,
не понять тебе, в чем причина, что
в дух вселился веселый бес.
 
 
Я не верю тебе, и, может быть,
доконал бы вконец меня,
но мои приключенья сапожные —
пусть и тоненькая, да броня!
 
 
Ты – замученный и закрученный,
он – улыбчивый и простой.
От ухмылки твоей заученной
тянет плесенью, пустотой.
 
 
Ты что, можешь ходить по радуге?
Чем ты так уж, прости, хорош?
Он – сапожник, а ты что – в парламенте?
Ну а если и да, так и что ж?
 
 
Я, конечно, не стану сапожничьей
ни возлюбленной, ни женой.
Но и ты торговлишкой розничной
совладать не сможешь со мной.
 
 
То цветочек за поцелуйчик,
то омарчик за что-нибудь…
Я пойду дорогой покруче.
Не к тебе, от тебя этот путь.
 
 
Он веселый, ты полусонный,
он трудяга, ты трутенек.
Стричь купоны и стричь газоны —
не одно! Иль тебе невдомек?
 
 
Я куплю себе булочку маковую.
Я скажу спасибо судьбе.
И пойду я, туфлями помахивая,
от сапожника…
Не к тебе.
 

КИНОГЕРОЙ

 
Я люблю киногероя
и ищу боевики,
где снимается порою
он, предмет моей тоски.
 
 
Существует на экране
и в контексте не моем,
но в моей сердечной ране
обитаем мы вдвоем.
 
 
Мне б чего-нибудь попроще…
Не желаю! И к тому ж
не ревную я к партнерше,
к той, чей он бойфренд иль муж.
 
 
И не важно, что, должно быть,
в жизни он совсем иной —
до экстаза, до озноба
этот он владеет мной!
 
 
Сердце бьется, сердце любит,
длится больно, как ожог,
киноповесть, киноглупость,
киносказка, киношок.
 
 
Ну а если смело, споро
явит жизнь особый шик,
если вытеснит актера
из меня живой мужик?
 
 
Все равно я буду помнить
и беречь в своей крови
наваждение бесплотной
фантастической любви!
 

МОНОЛОГ СОВРЕМЕННОЙ ДЕВЧОНКИ

 
Не хочется учиться,
а хочется гулять,
от музыки тащиться
и глазками стрелять.
 
 
Мечтаю не о деле,
мечта моя проста:
хочу я много денег,
зеленых, как листва!
 
 
Была ткачихой бабка,
учительницей – мать.
Жилось им так несладко!
Их трудно понимать.
 
 
До одури, до пота,
как будто – на века,
работа да работа,
и больше ни фига.
 
 
Считали откровенно:
иного не дано.
А я хочу жульена,
желаю в казино!
 
 
Учили коммунисты,
что все – в твоих руках,
а истина из истин:
работа – это кайф!
 
 
Поставь всю жизнь на карту,
чтоб родине помочь!
А мне вот не по кайфу —
ишачить день и ночь.
 
 
Анпиловская свора
зовет нас в прежний ад.
Пускай я в чем-то сволочь…
Кто в этом виноват?
 
 
Конечно, виноваты
ребята-демократы.
За это им мерси,
и – Господи спаси!
 

Михаил Казовский

СКВАЖИНА

(Сценарий фильма о нефтяниках)

объединения «Нефтебур» входит лобастый и коренастый паренек. Это Тимур Тимуров, выпускник Института нефти и сопутствующего ей газа. При виде паренька начальник объединения Анисимов медленно встает из-за стола.

– Тимур?! – срывающимся голосом говорит он…

…РЕТРО. Девятнадцатилетний Анисимов бежит среди весенних березок за стройной девушкой по имени Лия. Девушка смеется. Анисимов гулко топает кирзовыми сапогами. Наконец он догоняет ее, сильно притягивает к себе, крепко сжимает в объятиях и пристально смотрит в глаза. Наплыв…

– …Значит, по распределению прибыл? – спрашивает Анисимов.

– Да, – отвечает Тимур. – Меня, правда, на кафедре собирались оставить, заведующим – я ведь кандидатскую еще на втором курсе защитил, а докторскую – на четвертом. Но мне захотелось жизни хлебнуть.

– Это правильно, – кивает начальник объединения. – Только, знаешь, у меня весь штат инженеров укомплектован. Есть только одна свободная должность – посудомойки в рабочей столовой.

– Я согласен! – радостно хлопает себя по коленкам выпускник института. – Моя мама, Лия Назаровна, учила меня не бояться трудностей.

– Да, ты похож на свою маму… – задумчиво произносит руководитель «Нефтебура»…

…РЕТРО. Двадцатилетний Анисимов покидает родное село, чтобы продолжить образование в городе. Он бежит среди весенних березок, прижав к груди деревянный чемодан. За Анисимовым, протянув вперед тонкие девичьи руки, несется Лия в платке и слезах. Наконец она догоняет его, сильно притягивает к себе, крепко сжимает в объятиях и хочет пристально посмотреть в глаза. Но Анисимов отворачивается, глубоко дышит и говорит с хрипотцой: «Нет… Только не сейчас… Прежде хочу настоящим нефтяником сделаться…» Наплыв…

…Тимур Тимуров попадает на Южный участок. Среди бурильщиков разброд и шатания: никто не бреется, не стрижется, не играет в шахматы. Некоторые даже начали курить. А наглый буровой мастер Кифушняк то и дело пристает к поварихе Тамаре с нехорошими намерениями. И виной всему – отсутствие нефти. Вот уже второй год бурильщики работают на Южном участке, который теперь усеян скважинами, как дуршлаг дырками. А нефти как не было, так и нет.

Постепенно Тимур вливается в рабочую семью. Днем он моет посуду на кухне, вечером поет под гитару собственные песни, ночью караулит возле Тамариного вагончика, оберегая ее сон от поползновений Кифушняка Авторитет молодого доктора наук постепенно набирает силу. И вот в решающий момент Тимуров выдвигает смелое предложение:

– А давайте перейдем на Северный участок!

Все над ним смеются.

– Салага! Посудомой! – отвечает мастер Кифушняк, надвигая Тимуру кепку на глаза. – На Северном участке – камень и скалы. Чем бурить будем?

– А голова на что? – хитро подмигивает начинающий нефтяник, поправляя кепку. Он тут же разворачивает чертежи турбобура собственной конструкции…

По извилистому шоссе летит голубая «Волга». В ней мчатся Анисимов и Кифушняк.

– Значит, самовольно перевел работы на Северный участок? – сжимает кулаки и зубы начальник объединения.

– Да, – подхалимски улыбается буровой мастер. – И сорвал планы на Южном!

– Мальчишка! – негодует Анисимов и тут же, на ходу, составляет приказ об увольнении Тимурова.

Внезапно руководитель Нефтебура» замечает у края дороги худощавую женщину, которая «голосует» их машине.

– Останови, – приказывает Анисимов шоферу.

Женщина открывает дверцу:

– На Северный участок не подвезете?

– Лия Назаровна? – холодеет начальник объединения…

…РЕТРО. Двадцатипятилетний Анисимов возвращается после учебы в родные края. Среди весенних березок встречается он со своей бывшей возлюбленной. У нее на руках сучит ножками розовощекий бутуз. Немая сцена. В глазах у молодой женщины стоят слезы. «Ах, зачем ты так долго учился, Анисимов?» – с грустью произносит она. Наплыв…

– …Еду сына своего проведать, – говорит Лия Назаровна, садясь в машину. – А ты как?

– По-прежнему, холостой, – мрачно отвечает Анисимов.

– И я мужа похоронила, – вздыхает Тимурова мама.

– Правда?! – радостно восклицает начальник объединения.

В это время «Волга» тормозит у вышки, рядом с большой лужей нефти. Вокруг танцуют от радости бурильщики. Все они чисто побриты, коротко подстрижены, в новых комбинезонах и начищенных резиновых сапогах.

– Нефть! Нефть пошла! – кричит Тимур, подбегая к автомобилю.

– Мальчик мой! – плачет Лия Назаровна, кидаясь на сына.

– Мама, – говорит он смущенно. – Здесь, на буровой, я отыскал не только новый пласт… – и показывает на повариху Тамару, которая уже на каком-то месяце.

– За разведку месторождения, – объявляет Анисимов, – объявляю Тимурову благодарность. А за самоуправство – строгий выговор!

Все смеются. Начальник объединения достает приказ об увольнении Тимура и переправляет его фамилию на фамилию Кифушняка. Посрамленный буровой мастер закрывает лицо руками и убегает в горы. Из тонкой трубы рвется к небу высоченный фонтан черного золота.

НА ВОДАХ

(Сценическая композиция по мотивам ранних и поздних произведений М. Ю. Лермонтова)

На сцене мрак. Вдали сливаются струи Арагвы и Куры. Тревожно журчит минеральная вода в источнике. Луч света ударяет в полукруг, образованный из ряда вычурных стульев На них сидят: небритый Печорин в картузе, холеный Грушницкий с пистолетом, зареванная княжна Мэри в кринолине и усатый Максим Максимыч в лысине.

Печорин щиплет басовую струну гитары.

Печорин(отрешенно, камерно). На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна… (Обрывает струну, заслоняется ладонью.) Что за лица крутом, что за лица, господи! И это высший свет на водах!.. Уехать бы, уехать… Но куда?!

Грушницкий. До вас дошли последние кисловодские слухи? О, сэ минифик! У нашей маленькой княжны Мэри фантастический роман с этим грубым животным Печориным…

Печорин. Не распускайте язык, Грушницкий. Вы позер и ничтожество.

Княжна Мэри(плача). Перестаньте, господа, перестаньте!..

Максим Максимыч. Я Печорина знаю. Помнится, на Кавказе дело было. В крепости. Там из-за него чеченка одна отдала богу душу. Бэлой ее звали. Так Печорин хоть бы перекрестился, право слово…

Печорин(опять запевает), И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды… (Обрывает еще одну струну.) Да, я отвратителен сам себе, я жажду застрелиться! Но кто оценит мой поступок?

Княжна Мэри. В крепости? Чеченка? Боже мой, я не вынесу этого!

Грушницкий. Вы опозорили девушку! Мы будем стреляться! Немедленно! Держите пистолет!

Печорин. Отстаньте, Грушницкий. Я ведь знаю: пистолет не заряжен. Я вас так убью – песней! (Перебирает оставшиеся струны.) А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой…

Грушницкий. Замолчите, замолчите, ваше пение действительно убивает! (Падает замертво со стула.)

Княжна Мэри. Ах, зачем вы сделали это? Вы всё, всё испортили! (Ревет на плече у Максим Максимыча.)

Максим Максимыч. Ну, тихо, тихо… Все образуется… Забудешь его. Дурной он человек, лишний…

Печорин. И кто-то камень положил в его протянутую руку… (Рвет все струны и ломает о голову Максим Максимыча гитару.)

Звон колоколов. Стенание Терека. Нарастающий стук топора и молота.

ТАЙНА ОНУФРИЯ

(Телепередача о кино)

Ведущий. Итак, дорогие телезрители, состоялась премьера многосерийного фильма «Не плачь, Онуфрий!». Теперь можно с радостью сказать: получилось! Да, вышел настоящий, где-то даже художественный фильм. И сегодня по вашей просьбе к нам на студию заехал хорошо известный в наших и не наших кругах актер театра, кино, радио, телевидения, эстрады и цирка Викентий Викентьевич Ангаров.

Ангаров. Здрасьте.

Ведущий. Когда мы узнали, что главная роль в картине поручена вам, Викентий Викентьевич, то сразу поняли: лента обречена. Обречена на большой успех. Скажите, а как вы вообще относитесь к многосерийным фильмам?

Ангаров. Отлично отношусь. Чем больше серий, тем больше простора для показа героев в их общественной и интимной многогранности. Ведь в жизни всегда есть место подвигу. А мой Онуфрий такой.

Ведущий. Да, это правильно. Перевоплощаясь в Онуфрия, нашего современника, вам самому пришлось приобщиться к героике будней. В фильме вы фехтуете, прыгаете затяжным прыжком в море, затыкаете пальцем течь на корабле, перекусываете зубами колючую проволоку. Откройте свой маленький секрет: где вы научились всему этому?

Ангаров. Меня учила жизнь. Я читал Станиславского, искал зерно, наблюдал людей на улице. Правда, должен признаться: в картине вместо меня фехтует мастер спорта Касаткин, а затяжным прыжком в море падает чучело. Проволока, которую я перекусывал, была сделана из папье-маше.

Ведущий. Но зато момент, когда Онуфрий идет по карнизу небоскреба, потребовал от вас исключительной выдержки.

Ангаров. Естественно. Съемки были максимально приближены к натуре. Небоскреб построили в павильоне, а карниз находился на высоте порядка двух метров от пола. И поэтому когда во время четвертого дубля я случайно упал вниз, то потом три дня не мог работать.

Ведущий. У вас была травма?!

Ангаров. Да. Моральная.

Ведущий. Расскажите, пожалуйста, как снимался эпизод кораблекрушения.

Ангаров. С удовольствием. На катастрофу истратили немало денег. Правда, от массовки пришлось отказаться, так как корабль был ненастоягций. Оператор комбинированных съемок тянул его за ниточку на дно бассейна, где имитировалась буря.

Ведущий. Но знаете, особенное впечатление на зрителей произвел момент, когда вы объясняетесь в любви.

Ангаров. Сцена действительно заслуживает внимания. Хотя в ней снимался не я. Меня срочно вызвали тогда на пробу в другой фильм, и в кадре стоит (если помните, спиной) сам режиссер.

Ведущий. Но говорит-то он вашим голосом?

Ангаров. Наоборот! Это я, так сказать, говорю его голосом. Дело в том, что после окончания съемок я вылетел в Лиленшваген на кинофестиваль, а роль Онуфрия озвучивал постановщик фильма. Кажется, ему удалось передать мою индивидуальность.

Ведущий. А пожар…

Ангаров. Это макет.

Ведущий. А перестрелка…

Ангаров. Это два дублера…

Ведущий. А…

Ангаров. Это тоже не я.

Ведущий(игриво). Ну, а гонорар-то вы сами получали?

Ангаров. Нет. Я был занят на новых съемках в Ялте, и его по доверенности получила моя жена. И все же, несмотря на это, я очень доволен своей работой в фильме «Не плачь, Онуфрий!». Ведь осуществилась моя мечта: сняться в приключенческом фильме с погонями, драками, членовредительством. Давно, знаете, хотелось копнуть по-настоящему.

Ведущий. Большое спасибо, Викентий Викентьевич. Нам было необычайно интересно познакомиться с вашей творческой кухней. Новых вам удач на нелегком актерском пути!