Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Святослав Спасский
В ДУХЕ АГАТЫ КРИСТИ

Нынешней осенью произошла жуткая история. Там, за границей. А точнее – вблизи одного из промышленных центров Великобритании.

Серебристый приземистый «Форд» несся по широкой магистрали в сплошном потоке машин. Внезапно из третьего ряда он круто зарулил влево и, создав серьезную аварийную обстановку, беспомощно ткнулся в зеленый бордюр.

Во множестве завизжали тормоза. Джентльмены, высовываясь из своих автомобилей, возмущенно реагировали и не всегда при этом достойно выражались. Подлетел моторизованный регулировщик и. заглянув в остановившийся «Форд», остолбенел.

Там, внутри, находились четверо, и все четверо были абсолютно мертвы. У каждого из трех пассажиров в груди торчало по громадному мексиканскому кинжалу с инкрустацией. У водителя же шея была туго стянута тонким шнуром, а запястья скованы наручниками.

Скоро на обочину спикировал полицейский вертолет. Вместе с комиссаром Дакоттой прилетел его молодой белобрысый помощник Вайзеншварц и кучка рядовых сыщиков, фамилии которых знать необязательно. Была и собака, хмурая и высокомерная.

Осмотрев и обнюхав место происшествия, все крепко задумались. Лишь комиссар, посвистывая, щурился на нежаркое солнышко и, казалось, совсем не интересовался подробностями дела. Внезапно он круто обернулся к Вайзеншварцу:

– Ну, выкладывайте вашу версию.

– Шофер зарезал своих пассажиров и покончил с собой.

– Но прежде надев на себя наручники?

– Нет, видимо, это сделал кто-то посторонний…

– И на ходу выскочил из машины? Где же он? И зачем надевать наручники на убитого?

– Их надели еще на живого.

– И после этого он вел машину и удавился?..

– Тогда я не знаю.

– Вся эта едущая публика, – комиссар широким жестом показал на поток машин, – имеет право не знать. Вы, Вайзеншварц, такого права не имеете. Даю вам два дня.

…Через два дня Вайзеншварц принес Дакотте сведения о всех погибших. Один из пассажиров был жителем крохотного острова в Индийском океане. Как сообщили его кучерявые соседи, за два дня до трагедии он отправился рыбачить на своей парусной лодчонке, и больше его никто не видел. Вдова и четырнадцать ребятишек рыбака ничего добавить не смогли.

Второй был состоятельным американским бизнесменом. Накануне смерти он вылетел на личном самолете в австралийский филиал своей фирмы, но там его не дождались.

Третий работал сцепщиком вагонов в Красноярском вагонном депо (СССР). Четыре последних дня он не появлялся на работе, но это никого не встревожило, так как он выдавал замуж младшую сестру и его прогул можно было считать если не вполне законным, то по-человечески понятным.

А водитель оказался торговцем наркотиками из Боготы, причем никакого отношения к «Форду» он не имел. Машина принадлежала канадскому проповеднику, который вот уже две недели лежал в больнице (язва двенадцатиперстной кишки).

Выслушав доклад помощника, комиссар спросил:

– Ну и как вы объясняете все это?

– Не знаю, что и сказать, сэр. Загадка на загадке. По-чему все эти люди молниеносно бросили свои дела и собрались вместе? Куда они ехали? И что привело к этой ужасной развязке?

– Вайзеншварц, вам не кажется, что задавать вопросы гораздо легче, чем отвечать на них?

Вайзеншварц молчал, помаргивая.

– А ведь стоит вам допросить виновника происшествия…

– Да, сэр. Конечно, сэр. Но кто он?

– А вот в этом, Вайзеншварц, и заключается ваш промах. Не я ли учил вас: «Ищите того, кому преступление было выгодно»?

– Я пытался, но не нашел.

– Поэтому вам никогда не быть комиссаром.

– Но ведь и вы, сэр…

– Я нашел, – спокойно возразил Дакотта. – Вся эта история выгодна единственному человеку – автору рассказа. Соедините меня с ним, немедленно.

Вот так комиссар добрался до меня, и я честно признался:

– Господин Дакотта, я давно мечтал написать леденящий душу детектив в духе Агаты Кристи.

– Но почему вы не привели рассказ к логическому концу?

– Я хотел, да не получилось. Уж слишком невероятная, запутанная история. Думаю, и у Агаты тоже бы ничего не вышло. А вы как считаете?

Комиссар неопределенно хмыкнул. Телефонная станция дала отбой.

Вячеслав Сысоев
СУХАЯ ЛОЖКА РОТ ДЕРЕТ

Золотой ключик и стальные запоры открывает, да так, что комар носа не подточит. Откроет, кого виноватить? Виноватый скрылся, и концы в воду. Ищи ветра в поле.

А страж-то на что? Кстати, кто он? Известная личность, тертый калач, живущий по пословице «То полезно, что в карман полезло». Его знаменитую фразу «Сухая ложка рот дерет» не один век повторяет по нескольку раз в день каждый уважающий себя мздоимец. И нет спасения от этого лиха на Руси. Хотя кто только не пытался искоренить его. Куда там! А ведь как круто брали…

Разбирал я недавно царские законы по казенной надобности и откопал екатерининский указ от 24 августа 1762 года «О отрешении коллежского советника Шокурова от дел, за взятки, и о неопределении впредь ни к каким делам».

«Объявляется во всенародное известие. Понеже как всем довольно известно, а паче будущим у дел, какое Именным блаженный и вечной славы достойная памяти Государя Императора Петра Великого указом, состоявшимся в 1714 Декабря 24, запрещение учинено, дабы все чины, которые у дел приставлены, не дерзали никаких посулов казенных и с народа сбираемых денег брать, кроме жалованья, а кто дерзнет сие учинить, тот весьма жестоко на теле наказан, всего имения лишен, шельмован и из числа добрых людей извержен или и смертью казнен будет; то и в 1724 Февраля 5 подтверждено; а в 1760 году.

Августа 16 дня данным Сенату указом же, блаженная и вечной славы достойныя памяти, Государыни Императрицы Елизаветы Петровны повелено по самым обстоятельствам известным зло прекращать и искоренять; но, не взирая на все оное, присутствующий в Москве в Штате-Конторе Коллежский Советник Василий Шокуров Гребенского войска с Атамана и писаря, которые приезжали для принятия на оное войско жалованной суммы, взял тулуп Калмыцкой и голову сахару».

Но соблазн велик. Иной раз настолько, что человек, не желая того, впадает в грех. Наступает себе на глотку и, не мудрствуя лукаво, берет барашка в бумажке и все остальное, что идет в руки…

Настойчива была императрица Екатерина II. Прознала, что указ ее не то, что курам на смех, но ни направо, ни налево, некоторым мздоимцам от него ни холодно, ни жарко, и решила – вот я вам! 11 ноября 1766 года строже прежнего указ появился: «О распубликовании во всем Государстве об учиненных наказаниях за взятки и за лихоимство». В указе государыня сообщить изволила: «…учредили Мы особливую Комиссию… повелели накрепко исследовать о преступлении. По окончании которой Сенат Наш всеподданнейше Нам представил доклад. Сенату повелеваем… приложение напечатав, публиковать во всем Нашем Государстве.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Оказавшиеся в преступлениях по Белогородской Губернии разного звания чины, всего 39 человек, о которых докладом Сенатским представлено было со мнением.

А именно:

Правящий Губернаторскую должность, Действительный Статский Советник Князь Григорий Шаховской.

В слушании о неуказном винном курении в Малороссийских слободах и во взятках с тех слобод и с посланных в те разного звания людей,

В 1761 500 рублей.

– 1762 715 —

– 1763 100 —

Мнение Сената. Как им сие преступление учинено не только прежде, но и после состояния Именных Вашего Императорскаго Величества Всемилостивейших 1762 года указов, и для того за то его преступление лишить всех чинов, и впредь ни к каким делам не определять.

Города Стараго Скола Ассесор Василий Горохов, к звании о неуказном винном курении и во взятках с слобод и нарочно посланных ко искоренению того:

В 1762 215 рублей.

Лошадь в 30 рублей.

Вина ведр с пять».

Любопытные спросят: «А как сейчас?» Прямо и не знаю, что ответить. Знать не знаю, ведать не ведаю, хотя имеется статья в Уголовном кодексе о строгой ответственности за получение и дачу взятки. Правда, недавно новые пословицы услыхал: «Лучше маленький подарочек, чем большое спасибо», «Баксы есть, окажу честь», «На спасибо иномарку не купишь, дворец не построишь, на Гаваи отдохнуть не съездишь».

Александр Суконцев
НОТАЦИЯ

Директор был человеком добрым и мягким. Он никогда не распекал своих подчиненных, не повышал голоса. О стучании кулаком и речи не могло быть. Если и случалось, правда, крайне редко, он слегка журил провинившегося.

Вот и сейчас перед директором стоял, опустив голову, Федор Иванович и переминался с ноги на ногу. А директор тихим голосом, по-отечески его корил:

– Нехорошо, братец ты мой, Федор Иванович, получается. Ведешь ты себя не того… Весь коллектив относится к тебе с уважением. Я бы сказал, любит тебя. А ты? На посетителей, извини меня, рычишь. Уборщица зашла прибраться, ты на нее страху нагнал. От несознательных посетителей подачки принимаешь. С товарищами по работе конфликтуешь. Что молчишь? Отвернулся? Стыдно тебе?

Тигр по имени Федор Иванович тяжело вздохнул и пошел в угол клетки.

Анатолий Трушкин

ТОСТ

– Ну, не тяни время – говори тост.

– Значит, так… весь вред на Руси от пьянства. За то, чтобы бросить пить!

– Молодец! Хорошо сказал. Молодец! В самую точку. Здорово! Суть сказал. «Бросить пить». Молодец! Когда бросить?

– Сейчас.

– Молодец. Здорово. И уже только по праздникам?

– Нет! Ни в праздники, ни в будни.

– Молодец. Только ночью?

– И ночью не пить.

– Если не закусываешь!

– И если закусываешь, не пить!

– Погоди. Сразу не сообразишь. «И если не закусываешь, не пить…» На людях?!

– И на людях, и в одиночку. Ни днем, ни ночью. Совсем не пить!

– Правильно! Молодец! Только в отпуске.

– Нет.

– В больнице?

– Нет.

– За границей?

– Нет.

– Перед смертью!

– Нет!

– За границей ночью один перед смертью!

– Нет! Вообще не пить!

– Сдаюсь. И что тогда,?

– И тогда заживем как люди!

– Мы?!

– Да.

– Хороший тост. Ей-богу, хороший! Пьем стоя. Прошу всех встать! Грех не выпить. Грех!..

– Под такой тост и завтра не грех выпить!

ГОЛОС СОВЕСТИ

– У тебя десять миллионов, подай нищему-то. Не проходи мимо. Куда тебе, к черту, столько денег? Надо добрые дела делать. Вон тому подай – без рук, без ног.

– И подам. Что мне, жалко? Вон он – без рук, без ног. Небось у него детей куча. Почему это у нищих всегда детей много?

– Ты не рассуждай. Ты подай!

– И подам. Тыщу подам.

– Молодец! Ты просто молодец будешь. А ты заметил, как у тебя уже хорошо на душе стало? Как будто росой умылся, да?

– Да… умылся. Нищий домой придет, жена спросит: «Сколько насобирал?» А он ей: «Тыщу!» Она хлоп башкой об пол, и поминай как звали.

– Ну, поменьше дай.

– И дам.

– И дай. Не жмись.

– А кто жмется? Восемьсот подам.

– Молодец!

– Надо только как-то так положить, чтобы никто не заметил, а то отнимут. Придет домой, жена: «Сколько насобирал?» Он: «Ничего, все отняли». Она хлоп башкой об пол, и поминай как звали.

– Ну ты хоть сколько подай.

– И подам.

– И подай.

– И подам. О чем речь? Сколько – вот вопрос. Пятьдесят рублей тоже отнимут. Десять не отнимут.

– Молодец! Ну, клади десять – и пошли… Клади. Это правильно – никто не тронет его.

– Его нет, а меня тронут. Если по десять подает, сколько же у него? Выследят и грохнут.

– Так ты что, сволочь, совсем ничего не подашь?

– Почему не подам? Подам.

– И подай!

– И подам. Интересно, сколько ему подают? Рубль… Два. У меня таких денег нет. На нет и суда нет.

– Ну ты сволочь!

– Как я подам то, чего у меня нет?

– Ну ты и гнида!

– Погоди – он смотрит на меня. Думает: хотел подать и не подал. Нехорошо получилось.

– Молодец! И что ты сделаешь?

– А я вот что сделаю – я сяду рядом, тоже буду просить. «Подайте, Христа ради, кто сколько может!»

– Смотри – калека этот тебе хочет подать. Не вздумай взять!

– Никогда!

– Не вздумай взять!

– Никогда! Спасибо, не надо. Спасибо, не надо. Спасибо… Сколько он дал-то? Пять рублей.

– Ну ты и сука!

– Ну, сука, и что? Я же не для себя взял, для него. Чтобы он как будто росой умылся. Придет домой, жена: «Сколько насобирал?», а он: «Я сам сегодня подал».

– Молодец!

– Какой есть.

– Мо-ло-дец!

– Ну, все, все. Пошли отсюда.

Дмитрий Филимонов

ЮНОЙ ХУДОЖНИЦЕ

Ирония – это тень от улыбки.

 
Нарисуйте, девочка, поэта.
Он поэт, он создан для портрета.
У поэта умные глаза.
Нарисуй поэта, стрекоза!
 
 
Что ты все порхаешь по пейзажам?
Спору нет, ценней шахтер со стажем,
он герой, конечно, спору нет,
сразу в Эрмитаж возьмут портрет.
 
 
Но поэт, поэт!.. Решайся, крошка.
Пусть не фешенебельна обложка,
но зато – пружина и сюжет.
Выйдет замечательный портрет.
 
 
Вдумчиво-печальный, в черном фраке
я войду в историю без драки,
с тенью от улыбки на устах,
чтоб висеть… в общественных местах.
 

СТЕРИАЛИЗМ

 
Две трети планеты свихнулось на сюре.
Жлобы рекламируют неожлобизм.
А в нашей изысканной литературе
полвека главенствовал стериализм.
 
 
На вате стерильной не сыщешь микроба.
В страдальне хирурга стерилен паркет…
Стихи из журнала возьмите на пробу —
не то что микроба, реальности нет.
 
 
Стерильные кошки котят не рожали.
Стерильные овечки, стерильный верблюд.
В стерильных романах проблем не решали,
но звонко внушали, что главное – труд.
 
 
Слипались от приторной патоки веки.
И наглухо гений стерильной строки,
как будто на рану бинты из аптеки,
стерильные строки мотал на мозги.
 
 
У стериализма надежные корни.
У стериализма плоды хороши:
печатные тонны стерильного корма,
где правда разбавлена сахаром лжи,
 
 
где нож на иголочку или занозу
похож, а герои похожи лицом,
как дети, когда яйцеклетка к митозу
имеет в ядре сорок семь хромосом.
 
 
Увы, и сегодня таланту в прихожей
редактор частенько вещает: «Пущать
не велено. Вы на других не похожи.
Вам рано в стерильную нашу печать!»
 

Елена Флорентьева
Леонид Флорентьев
АМБА

Никогда она ничего мне не делала. Она же ничего не умеет. У нее яичница подгорает сразу с обеих сторон, представляешь? Я с работы прихожу, она все время лежит, грызет яблоки и читает. Протянет руку, возьмет не глядя, хрум, хрум – только хвостик задумчиво положит обратно на тарелку. Безотходное производство какое-то.

А в тот раз я устал как черт. И горло болело. Ну, пришел, ужином, конечно, и не пахнет. Ладно! Стал отбивать мясо. Она закурила и говорит: «О, если б раб жил тысячью жизней! Для полной мести мало мне одной…» Я, естественно, молчу, только бью по мясу сильнее. Тут она с таким презрением, знаешь, просто жутким презрением в голосе и надменно так заявляет: «А ведь ты не знаешь, откуда эти строки!» Я молчу все равно, а мясо бедное от моих ударов уже совсем расползается по доске. Кое-где дырки появились. «Где, – спрашиваю, – сковородка наша?» Она стряхивает пепел в горшок с цветком: «Все эти глупости, – высокомерно говорит, – меня не занимают. А ты малоразвитый и даже не знаешь, что я прочла тебе строки из «Отелло».

Н-ну! И тут я заметил, что цветок мой весь в окурках! Мне даже показалось, что листья немного скукожились. Он как-то по-особому называется, забыл, житель пустынь и растет жутко медленно. Я его чуть ли не пионером еще посадил, правда, лет десять назад, землю рыхлил, поливал дождевой водой и убивал тлю. А эта его не переносила, особенно когда случайно порвала о колючку рукав какой-то турецкой кофты.

Туг я не выдержал, что говорить… Размахнулся и как ахну молоток в мойку, а там гора грязной посуды. Я просто озверел.

– Ты, – говорю, – неприятное существо, лежишь тут целыми днями, как большая котлета…

Она даже не вздрогнула, глазом не моргнула. Воткнула окурок в горшок и с большим олимпийским спокойствием делает следующее заявление:

– Ты, Вова, человек с бытовым сознанием. Абсолютно. Я же, напротив, безу… словно, человек с ноосферным сознанием. Отсюда несовместимость и антагонизм, делающий нашу дальнейшую совместную жизнь невозможной. Мы разведемся. Амба.

Я вытащил молоток из-под осколков; тут же, кстати говоря, и сковородку разыскал. Давай, давай, говорю, беги, разводись. Испугала!

И начался какой-то кошмар. Я как человек отходчивый утром встаю, готовлю завтрак и говорю вполне беззлобно: «Давай вставай, чисти челюсти». А она выскочила из-под одеяла, как черт из табакерки, схватила с кровати мою пижаму и – раз ее на пол. Я обалдел. Я, между прочим, ее сам стираю. И орет еще своим хриплым голосом: «Не смей приближаться к моей кровати, я тебе сказала, что подам на развод!»

Шабаш какой-то! Кровать у нас одна, хотя и широкая. И купила нам ее моя мама в числе прочих вещей, чтобы поддержать наш союз. Я сдерживаюсь, отвечаю вполне резонно: «Это кровать моей матери, так что лучше подними мою пижаму и замолчи». Когда я сказал про маму, что тут началось! Будто буря разразилась или цунами пронеслось. В глазах потемнело. Это она в меня швырнула какой-то своей вещицей. Должно быть, сапогом. Если не канделябром. Набрала в грудь воздуха и закричала так, что, думаю, лифтерша внизу перекрестилась: «Твоя мать – женщина с бытовым сознанием! Пусть она подавится кроватью! Чтоб она не смела совать нос в эту квартиру, иначе я за себя не отвечаю!» Проорав все это и кое-что еще, она прыгнула моментально в кровать и спряталась под одеяло.

Я целый день был сам не свой. Переживал и на работе все приглядывался к нашим теткам. Ну, тетки как тетки. А я смотрю и думаю: интересно, как они дома расправляются с мужьями? Дубасят небось при случае. Нет, кто их поймет? То вроде все делают, чтобы понравиться мужчинам, а на поверку выходит, что этих же мужчин вроде как и ненавидят.

Все-таки я решил как-то загладить конфликт. Вечером заявляюсь домой с букетом. Кстати, она-то мне никогда ничего не дарила. Одеколона не дождешься. А теща – вообще не поверишь! Эта жила моей маме на пятидесятилетие подарила ложку за два рубля.

Открываю я дверь, и первое, что вижу в прихожей, – огромные мужские сандалии, такие мерзкие, с прорезями для пальцев и пятки. Заглядываю в комнату: эта с каким-то хреном кофе пьет. Новое дело! Познакомься, говорит, это мой коллега, он мне будет помогать с диссертацией. А у него морда в прыщах. Ну, этот тип вскочил с кресла, завилял задом, будто собака, которая ластится к хозяину.

– Будем знакомы – Андрей Абрамович Волк.

Я говорю:

– Меня Вовой звать.

И ем его взглядом. Другой бы понял, надел свои сандалии и ушел, этот – нет. Плюхнулся обратно в кресло и стал в чашку сахар сыпать. Две ложки, три, четыре. Нет, ты представляешь, этот Волк явился в мой дом, в этих своих сандалиях, разбросал их по всей квартире и кофе с сахаром пьет. Гадюка.

Подсел я к этой милой парочке. «Боюсь, – говорю, – что дело это с диссертацией весьма бесперспективное. Супруга рожает ее уже восемь лет. И пока, извините, гора родила мышь в виде разрозненных страниц, да и те я на работе печатал».

Волк этот в кресле заерзал, а я напираю:

– Не обидно вам драгоценное свое время тратить, товарищ Волк?

Жена вспыхнула, зажмурилась в гневе, однако сдержалась и говорит этому типу:

– Андрюша, не обращайте внимания на выходки моего мужа. Он так шутит. Его воспитанием никто по-настоящему не занимался. Хотите бутерброд с колбаской?

Не было сил моих смотреть на все на это, плюнул и ушел в спальню. Сел на кровать и задумался: ведь было в нашей жизни много хорошего. Куда же делось это хорошее, почему оно ушло? Жалко стало себя непереносимо.

Не знаю, сколько времени прошло, слышу, хлопнула дверь, предстала передо мной жена. И, представляешь, за какое-то мгновение успела снять красивое красное платье, в котором сидела с Волком, и нацепила гнусный бордовый байковый халат.

Собрав волю в кулак, я обратился к ней душевно, хотя голос мой дрожал: «Вот, Наташа, я цветы тебе принес. А тут этот Волк. Зачем он здесь? Зачем он в нашем доме пожирает колбасу? Давай мирно все обсудим, ведь жили мы как-то десять лет, ведь объединяло нас нечто?» Протягиваю ей букет, но букет тут же летит в угол, а комнату заполняет крик, парализующий мое тело: «Я нашла в Ремарке сберкнижку! Откуда у тебя эти деньги? Ты впутался в аферу! А Волк мне друг!»

А эти пятьсот рублей мне завещал дед. Ну, я положил сберкнижку в томик Ремарка, между «Тремя товарищами» и «Черным обелиском». Бывает, что положишь, а потом забудешь. Что тут такого, не понимаю.

И тут, в самый разгар событий, появляется моя мама. Ну как нарочно. Она входит в комнату, нюхает воздух и говорит:

– Что-то у вас все пылью пропахло.

Наталья посмотрела на нее косо и говорит: «Пусть эта женщина немедля покинет квартиру, которую доставал мой папа, зампред». Мама тем временем идет на кухню и оттуда громко спрашивает:

– Скажи мне, сын, что приготовила тебе сегодня на ужин жена?

Я поднялся и ушел в ванную, пустил там воду из крана, чтобы ничего не слышать.

Неужели действительно амба? Да нет, не думаю. Пройдет все это. Все-таки десять лет вместе прожили. Ноосферное сознание? Да черт с ним! Несовместимость? Может быть, может быть. Но квартиру жалко.

Вот только Волк теперь чуть ли не каждый день приходит и даже перестал снимать сандалии.