Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Наум Лабковский
САТИРИЧЕСКИЕ СТРОФЫ

КАЗУС-КРИТИКУС

 
Никем не хваленную книжку
В газете критик похвалил.
Не так чтоб очень и не слишком.
Как говорится, в меру сил.
 
 
Коллеги вмиг раскрыли нити
Невидимые миру тут.
Один сказал: «Все ясно! Критик
И автор книжки вместе пьют…»
 
 
Другой двусмысленно заметил.
Что факт иной здесь налицо:
«Редактор в книжке и в газете
Фактически одно лицо».
 
 
А третий, опытный хитрюга,
Развеял все легенды в прах.
Сказав, что автор книжки
Друга
Имеет
кое-где
в верхах…
 
 
Все варианты перечислив.
Они расстались не спеша.
Не допустив одной лишь мысли.
Что книжка просто хороша.
 

ФАКТОГРАФИЯ

 
Солидный докладчик солидности ради
Привел пару фактов в отчетном докладе.
И, кашлянув веско, заметил, что, мол,
Он не для печати те факты привел.
 
 
Как были бы факты весомые кстати!
Зачем же нельзя привести их в печати?
Докладчик забывчивый нам не сказал,
Что сам из печати те факты он взял…
 

БЛАГОДАРНОСТЬ

 
Полвека здравствует поэт.
Коллеги чествуют поэта.
– За что? Ведь он за столько лет
Не выпустил книжонки в свет!..
– Его и чествуют за это.
 

ЭСКАЛАТОР И ЖИЗНЬ

 
Эскалатор вверх и вниз
Всех возит одинаково…
Жизнь разборчивее. Жизнь
Выгонит вверх не всякого.
 

КТО ВИНОВАТ?

 
Атлет купил себе пиджак.
Ему он оказался тесным.
Атлет повел плечом, да так,
Что недоносок швейный треснул.
 
 
Пришел атлет в универмаг.
Принес бракованный пиджак.
 
 
Здесь все расследовали точно:
Пиджак, мол, треснул потому.
 
 
Что пуговицы слишком прочно
Пришила фабрика к нему…
 
 
Так швы порою слабоваты,
А пуговицы виноваты.
 

ДУЭЛЬ

 
Онегина в театре энском
Не пел он, а гудел, как шмель.
И понял я, за что был Ленским
Онегин вызван на дуэль!
 
 
И понял я, что лучшим другом
Ему бы зритель стать сумел.
Когда бы жизнь домашним кругом
Он ограничить захотел.
 

АТТРАКЦИОН

 
Циркач курчавую главу
Привычно сунул в пасть ко льву…
 
 
Зажавши ноздри, царь зверей
Взрычал: «Вот подлая скотина!
Ведь эдак как-нибудь, ей-ей,
Я задохнусь от бриолина!»
 
 
Галерка в страхе онемела:
Жизнь льва на волоске висела!
 

НЕПРОПАВШИЙ ТРУД

 
Сочинял он повести
Без зазренья совести.
 
 
Ведь должно же повезти
В жизни хоть однажды!
 
 
И на это извести
Стоит склад бумажный…
 
 
Исписал свои тома
Беллетрист не сдуру:
Взял он полного Дюма
За макулатуру.
 

 

ЮВЕЛИРНЫЕ СТИХИ

«Как рубин пылал закат…
Серебром светились горы…
Как алмазы падал град
В изумрудные озера…
В бирюзовых облаках
Плыло облако опалом…»
 
 
Сами видите, в стихах
Было ценностей немало.
 
 
Но хотя стихи и клад,
Место им нашлось в корзине.
А поэт? Зачислен в штат
В ювелирном магазине.
 

НА ГРАНИ ФАНТАСТИКИ

 
Машина стала сочинять стихи
По всем законам нынешней поэтики,
И оказались вовсе не плохи
Стихи, рожденные системой кибернетики.
 
 
С поэтов сняв стихосложенья груз,
Добившись в рифмах ярких показателей.
Была машина принята в Союз
Писателей.
 

ГИБЕЛЬ ПОЭТА

 
Он утопил нас в одах сонных,
И сам утоп в одной из оных.
Мораль ясна: не зная броду.
Не следует соваться в оду…
 

Борис Ласкин
ОДНО СПАСЕНИЕ

Там, где я работал, я уже больше не работаю. По какой причине – сами поймете. Так что я могу изложить вам всю эту историю.

Я не буду начинать сначала, я лучше расскажу с конца.

В понедельник утром я поднялся в приемную начальника главного управления и сказал секретарше:

– Здравствуйте. Мне бы хотелось побеседовать с Иваном Александровичем по личному вопросу.

– Простите, а как доложить?

Я немножко подумал и сказал:

– Доложите, что его хочет видеть человек, который только благодаря ему вообще способен сегодня и видеть, и слышать, и дышать.

Секретарша, конечно, удивилась:

– Может быть, вы назовете свою фамилию?

– Это не обязательно, – сказал я. – Как только я перешагну порог кабинета, он тут же все поймет.

Секретарша вошла к начальнику и закрыла за собой дверь Ее долго не было. Наконец она вернулась. С большим интересом посмотрев на меня, она сказала:

– Пожалуйста.

Мы поздоровались, и начальник указал на кресло:

– Прошу.

Я сел в кресло и сразу же заметил, что начальник тоже смотрит на меня с большим интересом. В тех условиях он не мог, безусловно, меня рассмотреть. Тогда он был занят другим: он спасал мне жизнь.

Я сидел в кресле и специально некоторое время молчал, чтобы начальник почувствовал, что волнение мешает мне начать разговор. Но потом, когда пауза немножко затянулась, я развел руками и сказал:

– Человек так устроен, что он никогда не может угадать, где его подстерегает опасность.

– Это правильно, – сказал начальник.

– Все, что я в эту субботу испытал, вам хорошо известно. Я уже говорил, вы это слышали…

– Знаю, вы это говорили, но я этого не слышал, – сказал начальник. – Расскажите, что с вами случилось!

«Скромность и жажда славы иногда живут рядом. С одной стороны, вы как бы не хотите преувеличивать значения своего благородного поступка, с другой стороны, вам приятно еще раз окунуться в детали происшествия, где так красиво проявилось ваше мужество и готовность прийти на помощь ближнему. Я все это прекрасно понимаю и могу вам напомнить, что случилось в субботу».

Фразу, которую вы сейчас прочли, я не произнес. Я только так подумал. А сказал я совсем другие слова:

– Вы хотите знать, что со мной случилось?.. Я расскажу. В субботу мы с одним товарищем отправились за город. Погуляли, подышали свежим воздухом и пришли на пруд. И здесь лично у меня появилось желание покататься на лодке. Выехал я на середину пруда, потом повернул к берегу. Плавать я не умею, так что решил зря не рисковать. А если, думаю, лодка перевернется, что со мной будет? Погибну. Кругом ни души… И тут я вижу: сидит на берегу человек с удочкой. Помню, я посмотрел на него – на этого отныне дорогого и близкого мне человека – и подумал: если что случится, он сразу же бросит свою удочку и окажет мне скорую помощь…

– И что же было дальше?

«Иван Александрович, я вижу вас насквозь. По тому, как вы меня слушаете, я понимаю, что вам охота лишний раз услышать о том, какой вы благородный и хороший!»

Эту фразу я тоже произнес мысленно, а вслух я сказал:

– Кошмар! Вы знаете, бывают моменты опасности, когда перед вами в несколько секунд проходит вся жизнь: детство, юношество, учеба в школе и в техникуме, упорная работа на разных участках и в основном последний период работы в системе нашего главного управления!.. Так вот, именно это все как раз и промелькнуло в моем сознании, пока я шел на дно и уже прощался с жизнью.

– Тяжелый случай.

– Да. Но, к счастью, все обошлось. Мне повезло, что поблизости оказался настоящий советский человек, который пришел мне на помощь.

– В общем, отделались легким испугом, – сказал начальник, и глаза его весело сверкнули. – Обошлись без потерь?

– Да так, кое-какая мелочь утонула: часы, зажигалка. Стоит ли говорить?

– Конечно, это мелочь. Но вы не огорчайтесь. Я надеюсь, что и часы ваши найдутся и зажигалка…

– Вы так думаете?

– Уверен, – сказал начальник и посмотрел на меня долгим взглядом. – Для этого даже не придется беспокоить водолазов.

– Вы полагаете, для этой цели стоит понырять? – спросил я.

– Стоит, – сказал начальник. – Нырните в карман тому товарищу, которому вы сказали на берегу: «Держи мои часы и газовую зажигалку. Когда он меня из воды вытащит, отдашь».

Я вынул сигарету «Ява» и закурил.

Я тогда не только про часы и зажигалку. Я еще кое-что сказал на берегу. Я сказал: «Если меня спасет лично сам начальник главного управления, об этом узнают все, включая министра, а уж после этого я буду в полном порядке, как говорится, на виду у всей общественности».

Эту фразу я, конечно, в кабинете не произнес. Я только курил и мысленно повторял те мои слова и при этом думал и гадал, откуда ему все известно.

А начальник тоже закурил и посмотрел на меня.

Тогда я сказал:

– Кто же вас так проинформировал?

– Никто. Я это слышал сам.

Я говорю:

– Вы меня извините, но сами вы это никак слышать не могли.

– Почему?

– Потому что лично вы с удочкой сидели в отдалении.

– Это вам показалось. Не сидел я с удочкой в отдалении. Я лежал поблизости за кустиком и собирался уж было задремать, вдруг слышу, обо мне разговор идет…

Рассказывает мне это начальник, и я вспоминаю: действительно, лежал там на травке какой-то гражданин в тренировочном костюме, вроде бы спал, лицо локтем закрыл от солнца. Я еще подумал: а вдруг он из нашего главка, услышит, а потом всем раззвонит…

Я говорю начальнику:

– Прошу понять меня правильно. Я и теперь трезвый, и в субботу капли в рот не взял. Как я сейчас вас ясно вижу, так я и в субботу видел с удочкой.

– Не было этого.

– То есть как не было, когда я вас видел своими глазами?

– Своими глазами вы видели моего родного брата Игоря. Он обожает рыбалку. А работает он директором цирка. Мы здорово похожи друг на друга. Нас даже мать родная часто путает… Так что вытащил вас не я, а Игорь, и свои слова благодарности адресуйте ему.

Дело прошлое: здесь я полностью растерялся.

Я встал и сказал:

– Теперь мне все ясно. Пойду в цирк.

Начальник тоже встал:

– Не буду вас задерживать.

Эту последнюю свою фразу он произнес не мысленно. Он сказал ее вслух.

Иммануил Левин

МОЦИОН С ПОВЯЗКОЙ

(Подслушанный, разговор)

Алло, ах, это вы, Нинон?

Боже, мы с вами не болтали целую вечность. К сожалению, я сейчас очень тороплюсь… Нет, не к внуку. Куда? Ни за что не угадаете. Ладно, скажу. У меня рандеву… Ха-ха… не с одним, а со многими. Да, да. Вот уж месяц, как я стала дружинницей… Что такое дружина? Ну, помните, как ныне сбирается вещий Олег со своей дружиной? Так вот, почти та же дружина, только без вещего Олега. Что? Жалею? Милая Нинон, я счастлива.

У нас подобралась очаровательная дружинка… Вы должны помнить Илиодора Аполлинарьевича, бывшего капельдинера оперного. Ну, конечно, он обслуживал наши ложи во время последних гастролей божественного Карузо… Да, он бодр, весел, галантен и свободно обходится без очков, когда читает вывески… Потом еще в нашем салоне, пардон, дружине, Мария Павловна, ну, та совсем девчонка, только в позапрошлом году вышла на пенсию.

У нас интересные культмероприятия. Вот буквально на днях Спиридон Фомич выступал с воспоминаниями на тему «Когда я на почте служил ямщиком». Было безумно интересно. Ведь многие из нас это время уже смутно помнят.

И главное. Дружина – это такой изумительный моцион. Вы знаете, Нинон, с тех пор как я стала патрюлировать, у меня такой сон, аппетит. Вы не поверите, надев красную повязку, я совсем перестала принимать снотворное, у меня появился даже румянец на лице. Как до войны. Конечно, еще той, четырнадцатого года.

По количеству выходов на моцион, или, как это официально именуется, патрюлирование, наша дружина занимает первое место в микрорайоне. Дружина наша отчетная. Нет, не почетная, а отчетная, в отчеты входим.

Что, Нинон, вам тоже захотелось в дружину? Милости просим. Хулиганы? Какие хулиганы? Они нас просто обходят. Боятся. Нас ведь только пальцем тронь: нам – тяжелое увечье, а им – тюрьма. Да и не поругаешься с нами. Мы этих выражений в стиле «а-ля матушка» не понимаем.

Тут на днях встретили одну компанию. Все трое как на подбор. Но их до нас никто не подбирал, и они продолжали лежать. Тогда наша Наталья Павловна – доцент французского языка, семь лет прожила в Париже, прононс безукоризненный, – так она так разволновалась, что обратилась к этой живописной группе по-французски. И что вы думаете, Нинон? Все трое встали, отряхнулись, сказали: «Пардон, мадам и месье», – и удалились, почти не качаясь. Приняли нас за иностранцев. У нас после этого, знаете, возникла идея разговаривать с пьяными исключительно на иностранных языках. По-видимому, они понимают их лучше родного…

Говорят, где-то есть дружины, почему-то сплошь укомплектованные молодыми, здоровыми людьми, которые ходят даже там, где кончаются асфальт и уличное освещение. Но я с ними как-то не встречалась… Может, зрение не то.

Извините. Нинон, я с вами заболталась. А мне на дежурный променад. Записывайтесь в дружинники, Нинон! Это так бодрит!

ЗОЛУШКА-ЗООЛУШКА

(Почти по Ш. Перро)

Жили в одной большой, но зато недружной научной семье две сестрички Лисичкины, их начальник довольно серый Волков, его пушистая секретарша Беллочка, его заместитель всегда косой Зайцев да завхоз – настоящий змей Гаврилыч. И работала там одна на всех и за всех младшенький научный сотрудничек Зоолушка с зарплатой на заплаты. Она разные открытия делала, а сестрички Лисичкины их у нее тянули и тянули… Звание себе вытянули, премии, оклады персональные, квартиры отдельные… Но тут откуда ни возьмись пришел молодой принц… ну принц не принц, где его нынче возьмешь, а обыкновенный принципиальный начальник. Королевич ему фамилия. Он сразу же раскусил и съел серого Волкова, спустил шкуру с косого Зайцева, стер в стиральный порошок змея Гаврилыча, сестричек Лисичкиных прогнал по собственному своему желанию, а Беллочка сама, распушив хвост, перескочила к сонному лесоуправу Медведеву, с которым незаметно для него и отпраздновала медовую свадьбу.

А Королевич взял себе в законные помощники бедную, но духовно богатую Зоолушку. И родила она ему через девять месяцев одну прекрасную идею, потом другую, еще лучше первой, и третью, уж вовсе замечательную…

Так стали они жить-поживать и прекрасные свои идеи в практику продвигать…

Впрочем, это уже из другой сказки.

Леонид Ленч
«СМЕШНОЙ ЧЕЛОВЕК» И МЫ, ПИЖОНЫ

Я начал свою сатирическую карьеру в ранней молодости, когда, живя на юге страны в хорошем областном городе, стал регулярно публиковать в местной газете свои фельетоны, написанные, как правило, в сюжетной форме.

Но вот вспоминательная «волна» подняла со дна пережитого еще один жизненный эпизод…

Итак, речь пойдет о «смешном человеке». Что это за человек?

Звали его Виктор Николаевич (фамилию я опускаю), он был профессором – преподавателем анатомии в областном медицинском институте.

Представьте себе довольно высокого худощавого мужчину лет сорока пяти, с неизменной доброжелательной улыбкой на лице, с седеющими кудрями, ровно обрамляющими идеально круглую и идеально лысую голову. Летом эту голову прикрывала от зноя полотняная шляпа, зимой – от ветра – меховая шапка. Весной и осенью Виктор Николаевич носил плащ-крылатку – старинное мужское одеяние крыловско-пушкинских времен.

Он был большим добряком, студенты над ним посмеивались, но любили: Виктор Николаевич никогда никого не резал на экзаменах, а выводил неучу спасительную троечку, говоря при этом всякий раз одно и то же анекдотическое:

– Я верю, что вы это знаете, но почему-то от меня скрываете… Стесняетесь? В следующий раз, пожалуйста, не стесняйтесь!..

Его жена Елена Давидовна была моложе своего мужа лет на шесть-семь. Брюнетка с темно-зелеными глазами, маленькая, вся какая-то уютная и очень хорошенькая, она принадлежала к типу женщин-кошечек. Она тоже имела высшее медицинское образование, но врачом не стала, а занималась, как могла и как умела, домашним хозяйством.

В небольшом (сравнительно) городе, где все красивые женщины и их романы были взяты у нас, у местных «пижонов», на строгий учет, Елена Давидовна занимала особое место. Романов за ней не числилось, а ее отношения с мужем – это все знали! – были более чем прохладные. Мне остается только признаться, что я пытался стать героем ее романа, но потерпел неудачу.

И вдруг Виктор Николаевич, наш милый анатом… сам завел роман с женой одного адвоката – пустой и легкомысленной женщиной Евой Сергеевной M. За ней – по нашему пижонскому счету – числились не романы, а мелкие, пошлые интрижки, до которых любвеобильная Ева была большой охотницей. В ее-то сети и угодил Виктор Николаевич.

Тогда (да и сейчас тоже) летом на город часто обрушивались внезапные, катастрофические ливни. Однажды такой ливень на несколько часов парализовал всю городскую жизнь: трамваи и автобусы не шли, по мостовой и тротуарам шумно мчались буйные, пенистые реки, небо грохотало, молнии то и дело перечеркивали его своими совершенно сумасшедшими зигзагами. И надо же было так случиться, что как раз на это время у нашего профессора было назначено свидание с его Евой!

Любой другой благоразумный ученый наверняка отложил бы свидание, но не таков был наш милый анатом! Он снял обувь, храбро закатал штаны выше колен и. держа в одной руке свои туфли и носки, а в другой – букет алых гвоздик, отправился на любовное свидание, которое, по его разумению, не подлежало отмене ни при каких обстоятельствах. Конечно, он был очень смешон в своей крылатке, с мокрыми седыми кудрями, свисавшими из-под шляпы на мокрые плечи, с туфлями и носками в одной руке и букетом алых гвоздик в другой. Ему приходилось при этом взбираться – в таком виде! – на крыши низких провинциальных домиков, перепрыгивать с одной крыши на другую, и снова спускаться на тротуар, и снова нырять в весело ревущие ручьи, стремясь все вперед и вперед – к Еве!

Я случайно наблюдал за его походом, стоя в надежном укрытии от ливня и грозы, ожидая, когда вся эта какофония кончится.

На следующий день над Виктором Николаевичем с моей легкой пижонской руки смеялся весь город. Я не скупился на краски, рисуя его портрет: закатанные штаны, крылатка, туфли и носки в одной руке, а гвоздики в другой…

А сейчас… сейчас меня гнетет чувство позднего раскаяния за этот мой поступок! Если для легкомысленной Евы ее связь с анатомом была именно пошлой интрижкой, то для него она была именно романом с высокими чувствами, с цветами, с преградами, которые нужно преодолеть во что бы то ни стало!

А словечко «пижоны» пустил в обращение – позвольте мне это напомнить иному читателю – Пушкин в «Евгении Онегине». Пижоны – это юные, беспечные и бездумные искатели любовных приключений.

Леонид Лиходеев

ЗАКОН И ОБЫЧАЙ

Тут недавно одного шофера поймали в люцерне. Этот шофер имел задачу – сократить путь к своей цели и выскочить на большак раньше срока. Ему начальник велел – прораб. Потому что самосвал неисправный и может прицепиться автоинспектор. И тем самым задержать перевыполнение плана. Так что он поехал через аграрный сектор, чтобы не портить индустриальную картину отдельными недочетами своих тормозов.

Аграрный сектор, как известно, отсталый сектор. Вроде вчерашнего дня на фоне исторического процесса. Скажем, если ты загубил завод – так тебе несдобровать. Обязательно либо выговор дадут, либо на другую работу переведут, а может, даже премии лишат. Туг строго. Зато колхоз губи сколько хочешь. Топчи ему земли, отрезай наделы, бури его вдоль и поперек, переворачивай вверх ногами гуммозный слой – ничего тебе не будет. Потому что деревенщина. Чего с ней чикаться!

И вот мы сидим с председателем одного южно-черноземного колхоза и думаем думу. Можно эту думу назвать, скажем. «Дума о земле» или «Дума о родных местах». Можно назвать «Дума о поголовье» или «Дума о земельном кадастре». Тут все равно, как назвать.

Председатель, конечно, гнет свою линию:

– Спецдорстрой приходит – грабит, энергострой – грабит, геологи – грабят… Куда податься крестьянину?

Я ему говорю:

– Не ужасайся, об этом теперь разве что школьники не пишут. Теперь всякий совершеннолетний пишет о том, как расправляются с колхозной землей все кому не лень. Как только человек дорос до индустриального состояния, так он и начинает родную землю шпынять.

Он говорит:

– У нас в результате превосходства индустриальности над аграрностью три тыщи гектар увели. По кусочку… Значит, от чистой души сказать, выходит, ежегодно у нас пропадает восемьсот тонн молока, сто семьдесят тонн мяса, двести тысяч яиц, тысяча тонн зерна… То есть мы их уже не производим. А производили. Больше производили. Это я посчитал, что государству сдавали.

– Значит, увели?

– Ага… Украли.

– А прокуроры?

– Какие прокуроры?

– Ну. такие, чисто выбритые, ладные, которые на страже законности. Нерушимые такие прокуроры с острым государственным оком.

Он молчит, косится на меня и улыбается не то печально, не то жизнерадостно.

– Прокуроры, говоришь? Так ведь и прокуроры дело знают…

Прокуроры, конечно, любят хмурить брови по долгу службы. Они в нахмуренном виде более соответствуют своему образу и подобию. Вот он хмурится, а сам с пятки на носок раскачивается, взбалтывая в себе гражданственный гнев. Взболтает-взболтает и начинает учить:

– Так-так… Стало быть, не жалко вам, граждане-колхозники, землю народную, данную вам в вечное пользование? Не жалко? Оттого и отдаете все разным нарушителям. Пач-чему не возьмете палку? Пач-чему метлу не возьмете? Что ж, у вас метлы в хозяйстве нет? Ась? Пач-чему терпите отдельные незаконные посягательства?

– Ой, батюшки! Да берем палку, берем! И метлу имеем на вооружении. Как не иметь – дело крестьянское, аграрное, самооборонительное… Да только как же с нею, с метлою, обороняться, когда на тебя – бульдозер, семитонный самосвал, скрепер, а то и чего похуже?

– Плохо берете! Бульдозер! Мало, что на вас бульдозер! Бульдозер – мертвое железо, а вы живые люди. Что же вы, живого человека принижаете? Ниже машины ставите? Самосвала испугались! И после этого испуга вводите в заблуждение некоторые организации своей надуманной любовью к родным местам… Нет, не любите вы народную землю, данную вам в вечное пользование!

Любовь – дело святое. А как увидишь своими очами искореженную, изрытую, бессмысленно изувеченную землю, уничтожаемую не только в нарушение законов, но и чисто инженерных норм, становится не до любви. Бог с ней, с любовью, – тут не песни петь, а караул кричать.

Роют канаву – воду ведут. Ладно. Так ты же, как у тебя в наряде записано, откинь плодородный слой вправо, а глину влево. И зарывай свою золотую трубу в обратном порядке! Чтоб над нею родная пшеница колосилась!

Не с руки. Винегретом роют, абы вырыть.

Ищут геологи полезное ископаемое. Пока оно еще в земле лежит, а по земле посев уничтожают. Техника! Теперь все грамотные. А грамота что говорит? Ближайшее расстояние между двумя точками – прямая. Хоть она и через ясные хлеба идет. И дуют по прямой.

Иной председатель не выдержит, кинется грудью:

– Что ж вы делаете, математики чертовы? Нам же тут пахать-сеять, хлеб собирать!

– Ничего, – говорят, – папаша! Пифагоровы штаны на все стороны равны! Земли у нас хватает!

А по утрам секретарши докладывают индустриальным начальникам снисходительно:

– Опять до вас добивается некий мужик-деревенщина… Травку ему, видите ли, потоптали… Ужасно отсталый тип…

Начальник веселится:

– Пред очи не пускай… Наследит… Ты ему штраф заплати. У нас еще по плану не все штрафы израсходованы. Не нищие, слава богу!

Форма собственности, дорогой читатель. Такая форма, что если, скажем, с колхоза, не дай бог, штраф причитается, так колхоз из своих кровных платит, а если с завода – так тот из государственных. А из государственных почему бы не заплатить? Жалко, что ли? Колхоз крутится в своем хозрасчете, а завод штрафы большой лопатой планирует. Колхозу – жалко, а заводу – не жалко.

– Штрафы, – говорит председатель, – штрафы, конечно, платят… Посчитают суммарно, сколько убытка на данном участке, и, пожалуйста, триста рублей, и заткнись. А это только сегодня триста рублей. А завтра? А послезавтра? Землю отводят временно, а портят навсегда.

Штрафы – дело тонкое… Потоптали дорожники колхоз «Россию» на сумму триста шестьдесят рублей. «Россия» – к прокурору. Прокурор начальника стройучастка кличет:

– Что ж это ты, дорогой созидатель? Другой раз не топчи…

– Ни в жизнь! – клянется созидатель.

И появляется официальная бумага:

«В связи с наложением на начальника стройучастка дисциплинарного взыскания указанная сумма 360 рублей перечислению не подлежит».

Видимо, план по штрафам выполнили, перечислять нечего. Ну ничего, в будущем году потопчут – заплатят. Хорошо бы в начале финансового года потоптали, пока смета не освоена…

Конечно, дисциплинарное взыскание – это хорошо. Оно как-то радует душу. Председатель говорит, что его коровы аж повеселели, узнав о данном моральном воздействии. Только молока не прибавили. Потому что, кроме веселого настроения, тут еще нужно сено. А сено-то как раз и вытоптано.

Конечно, об этом писали неоднократно, и полагаю, будут писать и фельетоны, и романы, и докладные записки. Нарушаются, мол, законы землепользования. И нарушаются не землепользователем, а посторонним дядей.

И землепользователь плачет, но ничего поделать с сим фактом не может.

А тут не в законе дело, а в обычае. Обычай посильнее любого закона.

Обычай таков, что организационные потравы не считаются уголовным преступлением. Десять кило зерна стибрить – преступление, потоптать этого зерна хоть десять центнеров – сойдет.

А ведь так называемый «временный отвод земли» – настоящий бич сельского хозяйства. Этот временный отвод производится даже не всегда по согласованию с землепользователем. Но если когда и по согласованию – все равно беда. Строитель крестится на образа, распятие целует:

– Не беспокойся, кормилец! Вот только нитку трубок проведу, зарою – не узнаешь, где провел.

Как не верить – человек крест целовал!

А потом? А потом – суп с котом. Потом севообороты трещат. Потому что трактор через ихнюю нитку три года не переедет.

Вот если бы банк попридержал строителю денежки: принеси, мол, ласковая душа, полное удовольствие от землепользователя, да с печатью, да в письменном виде, чтоб ясно было, не обманул ты его; а подчистил за собою как следует, – тогда дадим. Так ведь банку все равно.

Куда же ему податься, землепользователю, которому земля отведена навечно?

Есть на этом свете разные инспектора с решительными функциями. Санинспектор, пожарный, ветеринарный, автотранспортный, мало ли. А подобного земельного – нету. Их дело – совещательное, рекомендательное, просительное.

А между тем аграрии научились считать гораздо лучше иных индустриариев. Потому что они считают свое, а не абстрактно-казенное. Сидят себе на завалинке и считают.

И именно на этой завалинке один мужик-деревенщина с двумя высшими образованиями сказал мне:

– У нас нет практики учитывать упущенную выгоду. А ведь упущенная выгода – серьезный элемент в экономических взаимоотношениях.

Штраф выгоднее платить, чем получать? Это же надо в самом деле!

Иной деятель заранее знает, что его административная немочь и никчемность будут полностью оплачены из государственного кармана! И прокурор тут к нему не подкопается!

Отпустите шофера, братцы, он не виноват. Ему сказали, и он поехал.

КОРЬ

Разница между правдой и ложью состоит в том, что правда существует независимо от нашего к ней отношения, а ложь – это непременно продукт умственного производства.

Правда – это зеркало нашего бытия. Помните, у Пушкина? «Свет мой, зеркальце, скажи и всю правду доложи». Доложило. И что? Пришлось разбить мерзкое стекло.

Если бы зеркало докладывало хотя бы полуправду, у него были бы шансы уцелеть. Но уж если бы оно врало как сивый мерин, оно бы не только уцелело, но даже получило бы золотую раму в виде награды.

Кстати, почему мы создали сивому мерину такую странную репутацию? Лично я встречал на жизненном пути нескольких сивых меринов, и никто из них даже не пытался лукавить.

А на днях я встретил знакомого.

Не говорит, бедняга, шепчет.

Я спрашиваю:

– Ты почему шепчешь? Горло болит?

– Никак нет. Шепчу в силу социально-исторических причин. Ты журналы наши читаешь? Страшно в руки брать. На обложке – «Знамя», «Новый мир», «Огонек», а внутри явно не наше знамя, не наш мир, не наш огонек. Даже интересно читать…

И перекрестился, хотя, насколько я знаю, он всегда был явным материалистом, диалектиком.

Конечно, страшно. Что скажут наши идеологические супостаты, которым мы подрядились постоянно сдавать экзамены на аттестат социальной зрелости? Что запоет на своих гитарах наша замечательная молодежь, когда вдруг узнает, что дважды два четыре, и все дела? А пионеры-пенсионеры? Кошмар!

Почему же мы опасаемся правды и не боимся лжи? Почему мы растревожились, когда стало – можно? И не тревожились, когда было – нельзя? Почему, когда было такое мнение – врать, врали с удовольствием, а когда появилось мнение – да не мнение, а прямое указание – говорить правду – язык не поворачивается?

Правда всегда правда, и никаких дополнительных функций у нее нет. А у лжи есть. Ложь оберегает покой и приносит нам заверения в совершеннейшем к нам почтении. Она помогает нам ужасно нравиться самим себе и прихихикивать от избытка своего социального превосходства. Она помогает нам сотворять импозантный мужественный лик.

Вчера мы делали вид, что поем баритоном крамольную арию «О дайте, дайте мне свободу» – слова. Дали. Не берем. Боязно.

Обрываем телефоны:

– Слушай! Как это напечатали?

– Слушай! Редактора еще не сняли?

Что это?

Это запоздалая корь. Детская болезнь правизны. Самый разгар. Стадия сыпи…

КИРПИЧИ

Как-то мне попалось на глаза сомнительное утверждение, будто всякое действие вызывает равное по силе и противоположное по направлению противодействие. Говорят, кто-то за такие слова попал в академики. Не знаю. Не видел. Но думаю, что проглядели.

Потому что истинное противодействие никогда не прет на рожон. Истинное противодействие никогда не противоположно по направлению. Оно всегда адекватно и эквивалентно. Научно говоря, куда действие, туда и противодействие. Или, точнее говоря, как бричка за конем.

И лежат на той бричке навалом различные кирпичи. Чтоб коняга не очень зарывалась. Чтоб она тащила свой воз, выбиваясь из сил. То есть противодействие как бы постоянно задает действию философский вопрос: куда ты скачешь, гордый конь, и где откинешь ты копыта?

То есть телега как бы интересуется, доколе ее будут тащить.

Противодействие никогда не становится поперек исторического движения. Оно всегда тянется вслед. И всегда произносит те же лозунги, что и действие.

Скажем, действие требует гласности.

Это вовсе не значит, что противодействие в ответ требует проглотить язык. Отнюдь. Оно тоже требует гласности. Но гласности процеженной, скромной, неброской и главным образом не затрагивающей существа жизни.

Скажем, действие требует говорить правду.

Извольте! Разве противодействие зовет врать? Ничего подобного! Оно тоже за правду. Но правду отглаженную, причесанную и ослабленную, как холерная вакцина.

Скажем, действие требует революционных преобразований.

Разве противодействие против? Никогда в жизни! Оно – за! Но только оно за такие революционные преобразования, которые не мешали бы уже установившемуся пищеварению.

И наваливает, наваливает, наваливает свои кирпичи на воз.

Что же это за такие кирпичи?

А это слова-оговорки, уточняющие ситуацию. С одной стороны, перестройка (радость-то какая!), но с другой – как бы чего не вышло. С одной стороны, вперед без страха и сомнений, а с другой – тише едешь, дальше будешь. С одной стороны, кинем камень критики в болото застоя, а с другой – как бы не напугать лягушек. С одной стороны, будем говорить правду, но с другой – как бы не поцарапать существо вопроса.