Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Анна Кашежева

СТИХИ ОТ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ

 
Феминизация мужчин…
Откуда сей жестокий термин?
Не исчезай, мой господин,
мы лучше домострой потерпим.
Нет, мне постигнуть не дано, —
тебе ль по чину бабья мера?
Женоподобный Сирано…
Лишенный мужества Ромео…
Какой-то зрительный обман,
подобные виденья ранят:
чадру напялил Дон Жуан,
шитьем платков Отелло занят.
Подтяжку делает Кощей
В дурмане кремов и бальзамов,
а хмурый нигилист Базаров
колдует над кастрюлькой щей.
Черт с ним, с Кощеем, он злодей.
Но после чьих лихих наветов
перину требует Рахметов,
ее – и никаких гвоздей?!
Феминизация мужчин…
Не по природе это вроде.
Но, видимо, не без причин
такая фраза в обиходе.
Смотрю с мучительной тоской
на помесь рыцаря и дамы.
Так, значит, праздник ждали зря мы:
Восьмое марта – день мужской?
И так в году лишь день один
бывают в королевах пешки…
Феминизация мужчин —
эмансипации издержки.
Не расшибить мне стену лбом.
А если попытаться вместе?
Мой господин, стань вновь рабом
былой отваги, силы, чести!
 

* * *

 
«Привет» —
так переводят нам «салам»
все: от мальца до старца с бородою.
Аллах! Хоть я тебе за все воздам,
перед твоей немея высотою.
Но вот, когда «салам»
твердят чинам…
Что делать нам?
Привыкли к похвалам,
к елейным несмолкающим хорам
и на собраньях, и… за спецедою.
Но ведь не зря сказал Омар Хайям:
«Стань каждый – хоть однажды! – тамадою!»
 

ЕЩЕ РАЗ О БРАТСТВЕ

 
Встретились две поэтессы.
Казалось, одни интересы
и платья – по моде! – одни.
О чем же, про что же они?
Про что же?
О, боже! Не надо.
Сама бы не слышать я рада
тот «дружеский» их разговор.
 
 
Полы в ЦэДээЛе от яда
дымятся еще до сих пор.
 

МОМЕНТАЛЬНЫЙ СНИМОК

 
Вот идет, различишь без лупы,
что еще по-щенячьи глуп,
но…
капа брани топорщит губы,
как у бабы, выкрашен чуб.
Мерит сленгом высоты жизни,
а послушайте «про любовь»!
По сравненью с ним в этом смысле
рыцарь – пес дворовый любой.
О кого-то ботинок вытер,
мимоходом пнул пацана,
чью-то мать (и свою!) обидел…
Жалкий лайбл ему цена.
Зимний воздух дрожит от мата,
здесь один девиз: порицай.
Не хватает лишь автомата —
эксгумирован полицай.
 
 
Будет бит ли, обласкан веком —
это все покажут года.
Но мужчиной и человеком
не бывать ему никогда.
 

* * *

 
Измучен неудачами, ко мне
пришел поэт, талантливый вполне.
И – многое с тех пор умчала Лета! —
просил он не взаймы,
а лишь совета.
Сама не понимаю, почему,
я, словно мэтр, ответила ему:
«Сегодня ты – шестерка,
завтра – туз.
Так в паузе, прошу,
не празднуй труса.
И помни, муза
презирает пузо».
Он потолстел, но нес легко свой груз.
«Друзья мои, прекрасен наш Союз!» —
сказал он,
став секретарем Союза.
 

РЕДАКТОРУ ПЕРВЫХ САТИР

П. ф. ХМАРЕ

 
Сын прекрасного Феликса – Павел!
Благодарность сжимает виски…
Ах, не он ли когда-то расставил
для меня своих шуток силки?
– И попалась я, но не жалею,
у силков этих силе учусь,
лихорадкою смеха болею,
панацеей улыбки лечусь.
Вновь остроте язвительной рада,
привыкая к особой судьбе,
правофланговый…
левого ряда,
благодарна навеки тебе.
 

ВСТРЕЧА

Г. ГОРИНУ

 
Встретились в сберкассе
(я без аллегорий),
словно на Парнасе,
Инна и Григорий.
Я смотрю: с бородкой,
моложав и строен,
деловой походкой
прямо к кассе – Горин.
Вспыхнули приветы
(а рука в перчатке),
словно воды Леты,
холодны и кратки.
Грустно улыбнулась,
как луна над рощей,
молодая «Юность»
молодости общей.
Из-под этой крыши
разный путь проторен.
Из смешного Гриши
вырос мэтр Горин.
Да и я, конечно,
по-иному глянусь…
Треснула скворешня,
облупился глянец.
Пишет век указы
в предзиме холодной…
Нам бы не у кассы —
в юности голодной.
 

ОЛЕГУ ДМИТРИЕВУ, КОТОРЫЙ,

ПРОВОДЯ ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ

НА БРЕВНАХ ВОЗЛЕ РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА

«ЮНОСТЬ», ОДНАЖДЫ…

 
Олег Михалыч, встав с бревна,
мне сунул лиру, буркнув: «На!»
Он этим жестом славен,
хотя и не Державин.

Р. S. Да и я не…
 

АВТОГРАФ

А. БИЦУЕВУ

 
Анатолий Бицуев,
кабардинский поэт,
на Пегасе гарцует,
буркой дружбы согрет.
Он на слово «Кебляга!»
отозваться готов.
Дефицитна бумага
не для… а для стихов.
Ни минуты простоя,
к одному мы пришли
(это дело простое):
хоть на небе – пиши.
Слаще свежего хлеба
и на вид, и на вкус
этот краешек неба
над горою Эльбрус.
Его – нежно потрогав,
А. Бицуев на нем
мне оставил автограф
вместе… с конем.
 

ВОТ Я!

Алексею ПЬЯНОВУ

 
Мой друг, самый Главный Сатирик,
сказал мне однажды про нас:
«Придурок помрет от придирок,
а нам это все в самый раз».
 
 
Мой друг, самый строгий читатель,
издатель, ругатель, но – друг,
сказал мне:
«А знаешь, писатель
приходит не «вот я!», а вдруг».
 
 
Я все приняла за основу
призвания и бытия,
сказала «спасибо» Пьянову,
добавив при этом:
«Вот я!»
 

СЕРЕНАДА

СТАРОМУ «ЗАПОРОЖЦУ»

 
Мы с тобой постарели?
Не грусти… Не грусти!
Слышим ветра свирели —
это значит – в пути.
Я живу так же резко
и колко, как еж.
Ты, намытый до блеска,
тоже очень хорош.
Так не будем о прошлом —
от глушителя дым…
Подмигни мне окошком
своим ветровым.
Мы заменим колодки,
наш рекорд впереди.
Ироничные щетки,
как брови, сведи.
Снова клич: «По машинам!»
Мой хороший, гони!
И тогда не страшны нам
ни собес, ни ГАИ.
 

ПОДРАЖАНИЯ

* * *

 
Подражание – подорожание
строк иль все-таки удешевление?
Подражание – обожание
любимого стихотворения.
 

* * *

 
Протоколы, как листья опали,
опустели карманы мои…
Ну, скажи, почему у тебя я в опале,
голубое, как небо, ГАИ?
 

* * *

 
Он бежал в «Океан» во всю прыть:
«Хорошо бы салаку купить!»
 

Руслан Киреев
РАССКАЗИКИ

КАК ВАЖНО НЕ БЫТЬ СЕРЬЕЗНЫМ

Одного серьезного человека увенчали лавровым венком.

Но этот человек был очень серьезен только в своем серьезном деле.

А в жизни он не был серьезен чересчур.

Не был он также и буквоедом. Поэтому он решил: «венОк» или «венИк» – какая разница! Всего одна буква…

И стал по субботам париться в бане отличным лавровым веником.

Вот так даже из самой призрачной славы можно извлечь вполне реальную пользу.

ЗАСАДА

Трое вышли из дому.

Вышли в ночь, вышли в холод, вышли в дождь. Настроены они были решительно, движения их были резки, слова отрывисты:

– Ну, теперь-то он от нас не уйдет!

– Нет, боюсь, уйдет! Проскочит, как всегда!

– Не проскочит! У нас все продумано!

– Да, я стою на этой стороне, он – на той, ты – посредине.

– Я боюсь – посредине!

– Не бойся, он не посмеет тебя уничтожить!

– Нет, я боюсь! Он готов на всё, лишь бы прорваться!

– Некуда ему прорываться! Все пути перекрыты!

– Внимание! Он приближается! По местам!

– Мама, я боюсь!

– Руки вверх!

Трое дружно вскинули руки, пытаясь остановить машину с зеленым огоньком.

Но таксист, сделав немыслимый финт, обвел одного, другого, третьего и исчез в ночи.

НЕ ПО ПРАВИЛАМ

В этот день работники группы народного контроля беседовали особенно горячо, взволнованно и наперебой.

– Кто им позволил распивать спиртное в кафе? – возмущался председатель. – Причем официантка спокойно прошла мимо!

– Да-да, у меня все записано, – поддержал инспектор, – это кафе-молочная номер семь.

– А в ресторане что, лучше? – напомнила ревизор. – Полагается сто граммов водки на человека, а им сколько принесли?

– Да-да, у меня записано, – поддержал инспектор, – в среднем пришлось по двести семьдесят на брата!

– А этот пьяный утром на вокзале! – возмущался председатель. – Интересно, где он мог напиться до двух часов?

– Да-да, у меня все записано, – поддержал инспектор, – вокзальные часы показывали только десять.

– Ну, а продажа вина напротив больницы – это уж совсем безобразие! – возмущался председатель.

– Видели, как эти трое из окна палаты – прямо в забегаловку? – напомнила ревизор.

– Да-да, у меня все записано, – поддержал инспектор, – все три фамилии больных и имя продавщицы.

– В общем, дело ясное: полное нарушение правил торговли алкогольными напитками!

Вот какое единодушное мнение сложилось у работников контроля после просмотра нового художественного фильма.

ЖИВАЯ РАДУГА

Интересные все-таки бывают люди на свете!

Вот, к примеру, один. Очень интересный. Разнообразный, разноцветный…

В лютую февральскую стужу он синеет от холода. Жаркой июльской порой он бронзовеет от загара. Ясным январским деньком он розовеет от морозца И зимой и летом он зеленеет от злости.

И летом и зимой он желтеет от зависти.

Что осенью, что весной он чернеет от ненависти.

Что весной, что осенью он белеет от страха.

Но хоть бы в какую погоду, хоть бы в какой сезон, хоть бы один-единственный раз в году он покраснел от стыда!

РАССУДИТЕ НАС, ЛУДИН!

Был у нас на филфаке такой малый – Лудин. Сачок и вообще Обломов нашего времени: он всегда спал. На лекциях, на семинарах, на коллоквиумах… Но – хитрован! Когда его ни разбуди, он как-то так четко все выдаст, будто глаз не смыкал.

Вот идет у нас семинар. Что-то там по критической мысли прошлого века. И двое из-за какой-то цитаты прямо завелись. Один кричит: «Это сказал Белинский!» Другой шумит: «Нет, это сказал Добролюбов!» – «Нет. Белинский – в письме к Гоголю!» – «Нет, Добролюбов – в «Луче света»!»

В общем, идет спор, а доцент замечает, что в уголке, как обычно, сопит в две ноздри Лудин. Он к нему ласково подбирается и кричит: «Лудин!» Лудин тут же вскакивает – и сна ни в одном глазу: «Слушаю вас внимательно!»

А доцент язвительно улыбается: «Нет, это мы вас хотим внимательно послушать. Вот тут Жуков утверждает: это сказал Белинский. А Мальцев считает: это сказал Добролюбов. Рассудите нас, пожалуйста, Лудин».

И Лудин, глазом не моргнув, лба для раздумий не наморщив, выдает: «А чего тут рассуждать? Я думаю так: Жукову это сказал Белинский, а Мальцеву это сказал Добролюбов!»

ОЖИДАНИЕ

Голоса обоих звучали приглушенно.

Первый был явно и окончательно напуган. Второй пытался успокаивать, но не столько первого, сколько самого себя.

– Не бойся, он не придет.

– Нет, я чувствую, он придет обязательно! Во мне все дрожит!

– Вчера же он не приходил, позавчера тоже… Все обойдется.

– Нет, не обойдется! Мне страшно!

– Возьми себя в руки. Раз мы пошли на это. надо иметь крепкие нервы.

– А что мы сделаем, если он придет?

– Ну, как-нибудь выкрутимся…

– Нет, лучше уж сразу – под колеса!

– Его – под колеса?!

– Нет, лучше нам? самим под колеса, чем выдержать это! A-а… Вот он! Конец!

Первый безбилетник рухнул на пол. Второй в ужасе зажмурил глаза.

В электричку вошел контролер.

НАШ САМЫЙ МЛАДШИЙ ЧЛЕН СЕМЬИ

Он появился совсем недавно, но все мы сразу очень к нему привязались.

По утрам с ним нянчится бабушка-пенсионерка. Днем после школы от него не отходит дочь-пионерка. А по вечерам к нему дружно тянется все семейство.

Бывает, что любимец и закапризничает. Но мы прощаем ему эти мелочи. Хуже, когда у него серьезное недомогание – то его всего мелкой дрожью трясло, то голос совсем пропал, а однажды его, бедняжку, так перекосило! Вся семья бегала в поисках специалиста, который его наконец излечил.

Да что там говорить, мы с него буквально пылинки сдуваем! А когда летом уехали отдыхать и пришлось оставить его с бабушкой, так какой же без него был отдых?

Мы даже вернулись на неделю раньше к нему, к нашему родненькому.

Конечно, наш любимчик требует внимания, отнимает немало времени. Я все реже салюсь за диссертацию, жена все чаще кормит нас сосисками, бабушка-пенсионерка все реже дышит свежим воздухом, дочь-пионерка все чаще приносит двойки. Но что поделаешь, мы все равно стараемся побыть с ним как можно больше, как можно дольше…

До того самого часа, до той самой минуты, пока всем нам не пожелает «спокойной ночи» наш самый младший член семьи – БОЛЬШОЙ ЦВЕТНОЙ ТЕЛЕВИЗОР.

КРОВАВЫЕ ПИРАТЫ

Ночь была черной, как копирка!

Кровавые пираты атаковали путников внезапно. Они набросились слева и справа, с фронта и с флангов, с тыла и даже сверху. Жуткий пиратский посвист леденил души несчастных путников, вселял в их сердца ужас.

Слышались стоны:

– О-о-о!

Доносились вопли:

– Ай-яй-ёй!

Струилась кровь:

– Бр-р-р!

Путники отбивались чем могли – палками, ветками, руками… Бледная луна лила свой бледный свет на бледнолицых путников. Луна лила свет, но ей хотелось лить слезы.

Силы путников были на исходе. Кто-то из малодушных разорвал на груди рубаху:

– Сдаюсь!

Но кто-то из мужественных, наоборот, застегнулся на все пуговицы и отдал последний приказ:

– Огонь!

Этот приказ оказался спасительным. Путники развели огонь большого костра, и кровавые пираты – таежные комары наконец оставили их в покое.

Григорий Крошин

ЗДРАСЬТЕ-ПРИВЕТ…

– Здрасьте, вот бритва сломалась…

– Здрасьте. Бритвы не чиним.

– До свидания. А не подскажете, где их чинят?

– До свидания. У нас чинят.

– Здрасьте-пожалуйста! Вы же сказали, что не чините.

– Это сейчас не чиним. Щеток не завезли.

– А когда же завезут?

– Зайдите через месяцок.

– До свидания… А если я достану вам щеток?

– До свидания. Напрасный труд. Все равно дросселей нет.

– Не завезли?

– Завезли. Только что кончились. Через недельку зайдите. Привет.

– Привет… Но… через недельку ведь щеток еще не будет?

– О-о! Зато будут дроссели. А щетки вы же нам достанете! Привет.

– Неделю ждать?.. Привет. А… если я вам и щеток достану и дросселей, а?

– До свидания. Не мучайтесь. Все равно мастеров нету.

– Не завезли?.. То есть, извините, я хотел сказать… а где же они?

– Мастера-то? На бюллетене.

– А когда выйдут?

– Через полгода, не раньше. У них инфаркт.

– Инфаркт?!

– Да. Миокарда.

– Да-а… Значит, пока они выйдут, щетки и дроссели могут уже опять кончиться, да?

– Ну откуда я-то знаю?! Что вы от меня хотите?

– Починить электробритву, больше ничего.

– Я же сказал – не чиним. Все ясно? Привет.

– Привет… А что, если… я все сейчас вам достану – и щетки и дроссели, и мастеров?..

– Слушайте, у меня с вами тоже инфаркт будет! Я же, кажется, ясно сказал: че-рез пол-го-да!!!

– Но почему?!

– Раньше никак не выйдет. Бланков квитанций нет.

– Да поймите же вы, мне бритва нужна, а не квитанция! До свидания.

– Здра-а-асьте! Не квитанция, говоришь? Чего ж мол-чал-то? Странный ты какой-то, ей-богу… Эй, Петро, обслужи-ка клиента! А ты, парень, посиди минут десять, все будет в ажуре. Странный, и чего молчал?..

КОСТИ ДЛЯ ШЕФА

– Здравствуйте, – сказал я, входя в приемную соседнего НИИ. – Я инженер из проектной конторы. Командирован к вам с целью обмена опытом и общения с вашими научными сотрудниками. Это можно?

– Почему ж нельзя? – говорит секретарша. – Научных сотрудников у нас три: Иванов, Сидоров и Скворцова. С кем именно хотите?

– Ну… можно с Ивановым, если можно.

– С Ивановым? – Она взяла со стола толстую тетрадь в коричневом переплете, стала ее листать. – Можно, конечно, и с Ивановым, только его сейчас нет. Он уехал в НИИбэНИИмэ.

– Ну, значит, с Сидоровым. Или со Скворцовой.

– Это пожалуйста! Сразу бы сказали. – Она опять уткнулась в тетрадь. – Во-от… Сидорова нет, он в главке, а Скворцова как раз отсутствует – она в тресте. Полный порядок, как видите. Все отражено в «Журнале учета уходов по служебным делам». Так кто вам еще нужен?

– А кто у вас еще есть?

– Только шеф. Он всегда на месте. Но… он сейчас очень занят, за всех один отдувается. Вряд ли вас примет… Да, слушайте, и зачем вам они все, а? Сами, что ли, не разберетесь в наших бумагах? Пойдемте, усажу вас, дам наши отчеты, перенимайте опыт, вникайте… Идея?

Идея-то идея, но… Я набрал номер своего начальника, объяснил ему ситуацию, получил разрешение несколько дней пробыть в этом НИИ с целью вникания и общения.

…В конце дня мне все-таки удалось пробиться к шефу. Когда я вошел, он рассеянно посмотрел в мою сторону:

– Извините, одному приходится за всех отдуваться… Так что там у вас?.. Ах да, мне говорили. Пожалуйста, вникайте, общайтесь, только… Одно непременное условие: если вам понадобится выйти из здания, обязательно запишитесь в «Журнал уходов», не забудьте. Порядок есть порядок. Ясно? Ну, успехов вам…

В последующие дни я изо всех сил вникал, хотя, правда, и не общался: научные сотрудники появлялись минуты на две, на три и тут же улетучивались куда-то, предварительно не забыв, однако, записаться.

ПАНИКА

Как у нас еще панике легко поддаются, удивительно!

Смотрю, несет один товарищ арбуз, хотя их, как известно, нигде нету. Значит, думаю, где-то дают арбузы.

– Где, – спрашиваю, – арбузы-то дают?

– Их не дают, – отвечает нехотя. – Я лично купил за углом.

Подумайте, какой весь из себя гордый. Их нигде нету, а ему достался, вот и отвечает уже сквозь зубы. Что ж, я себе арбуз не достану, что ли?! Позвоню Юлии Власовне, она через Автандила что угодно мне из-под земли достанет. Иду за угол – нет, конечно, ничего подобного. Надул меня этот тип. Всегда я прихожу к шапочному разбору. Ни одного человека вокруг, не у кого даже про арбуз спросить. Смотрю – магазин «Овощи-фрукты». Захожу – пусто. Продавщица стоит скучная, огурец доедает. Гнилой, наверное. Из брака.

– Скажите. – спрашиваю, – а что, арбузы уже кончились?

– У нас кончились, – говорит, а сама уже грушу хряпает. Из отходов, видимо. Дюшес.

«Вот ведь народец, – думаю. – Шел с арбузом, не мог сказать, что они кончились, чтоб солидный человек, вроде меня, зря не мотался взад-вперед. Чтоб тебе арбуз попался белый! Что же делать?»

Смотрю, еще один с арбузом тащится. Наглое такое лицо, а сам еле-еле душа в теле, прямо хоть подпорки ставь. Ему этот арбуз и даром не нужен, а все-таки купил, раз такая паника. «Чтоб тебя перекосило», – думаю, а вслух спрашиваю:

– Где же это такой арбузик отхватили?

– Да вон за утлом, в палатке.

– С утра записывались? – уточняю.

– Да нет там никого. Подходи и выбирай.

Тот еще фрукт… Тоже, видать, хочет меня по жаре прогонять. Нет чтобы поделиться с человеком…

Побежал я на всякий случай скорей за угол, чтоб другие не опередили. А то многие, смотрю, в ту именно сторону бегут с авоськами. Прибегаю – действительно палатка. У палатки, правильно, никого. Продавщица стоит, скучает. Ломоть арбуза доедает, видать, бракованный, хотя и красный, а косточки черные… Рядом гора арбузов под проволочным каркасом.

– Есть, – интересуюсь, – арбузы-то?

– Разве не видите? – говорит. – Выбирайте.

– А-а-а… – говорю, – понятно.

А сам в это время размышляю: вот ведь паникеры. Арбузов-то, оказывается, завались. И чего с ума сходить?

И пошел домой.

Борис Крутиер
КРУТЫЕ МЫСЛИ

Когда лев назначает себя царем зверей – это диктатура, когда им выбирают осла – это демократия.

Сколько пустых мест в эшелонах власти – и ни одного свободного!

Чем больше желающих спасти утопающего, тем меньше у него шансов.

Если государство – это мы, то чего же нам еще ждать от него!

Назвался груздем? Не будь поганкой!

Какой осел не считает себя золотым?

Андрей Кучаев

МОЗГОВАЯ КОСТОЧКА

Из цикла «Родня»

На кухне в новой, только что отстроенной квартире обедали два товарища: дядя и племянник. Обед их состоял из наваристых бараньих щей и напитков. Друзья и родственники съели уже по шесть тарелок щей и отправили под стол порожнюю бутылку из-под напитка.

Дядя, притомившись от еды, отдыхал, погруженный в глубокое раздумье, племянник трудился над осколком бедренной кости барана. Он отшлифовал кость так, что хоть сейчас на рукоятку трости, однако внутрь еще не проник.

– Мозговая… – сказал племянник, заглядывая одним глазом в кость, как в подзорную трубу. – Сейчас мы ее, момент…

– Самый сок теперь остался, – согласился дядя, не прерывая раздумий.

– Сейчас мы оттеда мозгу-то вытянем. – Племяш сунул кость в рот на манер курительной трубки и втянул со свистом воздух через кость.

– Тяни, тяни, – поощрил дядя, не прерывая раздумий, – в мозгу-то фосфор содержится… Пища для ума, витамин.

– Сейчас мы ее вытряхнем, момент! – Племяш, примериваясь, потюкал костью о край тарелки. – Сейчас мы ее оттеда выбьем! – И он грохнул острым краем кости изо всей силы по дну тарелки.

Тарелка разлетелась вдребезги. Один осколок поцарапал дяде макушку.

– Во дает, – сказал дядя, почесав макушку спичкой и не прерывая раздумий. – Однако тарелки делают, а?

– Это мы ее сейчас расковыряем, момент! – сказал азартно племянник и полез в кость ножом из нержавейки.

Нож со звоном сломался, и осколок ножа оцарапал дяде плечо.

– Во дает, – сказал дядя, почесав татуированное веснушчатое плечо. – Однако ножи делают, а? – добавил он, не прерывая раздумий.

– Сейчас мы ее размозжим, момент! – Племяш положил кость на пол и шарахнул по ней тяжелым молотком.

Скользкая кость выстрелила из-под молотка дяде в ногу, а молоток переломился. Одна половинка осталась в руках у племянника, другая провалилась в дырку в полу.

– Во дает, – сказал дядя, поморщившись и почесав ногу спичкой. – Однако молотки делают, а? А полы?! – И дядя снова погрузился в свои раздумья.

– Ну сейчас-то мы ее выпотрошим, момент! – Племяш острым краем кости грохнул изо всех сил по стене.

Стена рухнула – и племянник с дядей оказались на улице, прямо на мостовой.

– Во завелся, – сказал дядя, не прерывая раздумий. – Однако стены кладут, а?

– Ну, а уж сейчас-то мы ее в момент расплющим! – сказал потный племянник и положил кость на трамвайный рельс.

Проходивший трамвай сошел с рельсов, придавив слегка дядю.

– Ты прямо шальной какой-то, – сказал дядя, поставив трамвай на место. – Однако пути трамвайные кладут, а?! – сказал дядя и погрузился в свои раздумья, почесывая бок в голубой майке.

– Сейчас мы ее в момент раздолбаем! – крикнул племянник и ахнул острым краем кости дяде по лбу.

Мозг из кости выскочил, дядя его поймал, выйдя из раздумий, и передал племяннику.

– Видал? – сказал дядя, почесав лоб спичкой. – На совесть сделано, а? – Дядя похлопал себя по веснушчатому темени и погрузился в свои раздумья.

АКТ

Алла Собакина поспорила с мужем, Константином Иванычем Собакиным.

Слово за слово, Алла разгорячилась, муж тоже: Алла замахнулась на всякий случай лаковым полусапожком, муж на всякий случай увернулся, Алла растянулась на паркетном полу.

После того как участковый врач осмотрел Аллу, он установил у нее легкий вывих верхней челюсти.

– Вы, вероятно, слишком усердно зевнули или черес-^ЧУР громко выразились, – сказал врач, выписывая Алле больничный лист на три дня. Алла была у него постоянной пациенткой и любимицей. – С понедельника можете выходить на работу… Ну-ка! – Врач нежно взял Аллу за подбородок и поставил ей челюсть на место.

Вечером Алла сказала задумчиво мужу:

– Скажи, Костик, это бытовая травма, как ты думаешь?

– Разумеется, – сказал Костик, не подумав. После примирения он боялся не соглашаться с женой.

– В таком случае больничный мне не оплатят, – ни к кому не обращаясь, сказала Алла.

– Таков закон.

Алла была зампредместкома на предприятии и сама знала трудовое законодательство.

В понедельник, выйдя на работу, Алла отыскала свою приятельницу лаборантку Семенчук. Вместе они составили следующий документ:

«Я, Алла Сидоровна Собакина, в среду, находясь на работе и обсуждая технологическую задачу с лаборанткой Семенчук, увлеклась и в разговоре вывихнула себе челюсть. Учитывая, что травма получена мной в рабочее время и при исполнении служебных обязанностей, прошу оплатить мне больничный лист за №…» Подпись. «Подтверждаю, лаборантка Семенчук». Подпись.

– Нужен второй человек, так по закону, – сказала Алла.

Вместе они пошли к предместкома Тараторкину, который оказался таким образом вторым свидетелем разговора технологического характера, приведшего к вывиху верхней челюсти инженера Собакиной Аллы. Тараторкин так и написал: «При сем присутствовал предместкома Тараторкин Б. В.». Тараторкин побаивался Аллы и никогда не шел с ней на обострение.

– Заверь на всякий случай у рукгруппы, – сказал он. – Знаешь нашего бухгалтера, будет носом вертеть.

Рукгруппы Вырин посмотрел-посмотрел в документ, посмотрел на Аллу и заулыбался:

– Знаем мы, какие такие технологические проблемы!.. Целовались, наверное, с кем-нибудь?! Признавайтесь, товарищ Собакина, а то мужу доложу!

Алла зарделась, трогая ямочку на подбородке, а под документом появилась подпись: «Подтверждаю. Вырин».

– На всякий случай завизируйте у завсектором, – сказал Вырин. – У нас бухгалтер сами знаете какой.

Завсектором Нэсурадзе два раза прочел бумагу.

– Не понимаю. Как в разговоре можно вывихнуть челюсть? Сам люблю высказаться, слышал, как другие говорят, но челюсть? Не понимаю!

– Я и сама не понимаю, – сконфузилась для виду Алла.

– Женщины, женщины, – сказал Нэсурадзе, подписывая бумагу. – Заверьте у второго зама, – добавил он. – С нашим бухгалтером…

Второй зам Каракусов пробежал бумагу и, ни слова не говоря, размахнул наискось: «Вывих считать подлежащим оплате. Каракусов». На Аллу он не взглянул.

– Пусть первый подпишет, – буркнул он. – С нашим бухгалтером, сами знаете.

Первый зам бумагу читать не стал, положившись на столбик виз нижестоящих. Он начертал: «Считаю целесообразным. Сапегов».

– На всякий случай сходите к директору. Чтоб уж без всяких. Этот новый бухгалтер…

К директору отнесла бумагу и от него вынесла секретарша Ия. На документе просыхало: «Признать очевидным. Впредь решать на уровне завсектором. Подпись».

Бухгалтер долго вертел бумагу перед носом, смотрел на свет, смотрел на Аллу, вздыхал. Потом, зажмурившись, вывел: «К оплате». И подпись: К. Собакин. Бухгалтером в НИИ был муж Аллы Костя.

Вечером за чаем супруги беседовали.

– Не понимаю, как они могли завизировать такой документ?

– А ты сам?

– А что я? Я – исполнитель. Визы в порядке. Тут неувязка где-то в звеньях. – Костя шумно подул на чай.

– На эти деньги мы купим тебе пару скалярий в твой новый аквариум, – ласково пообещала Алла.

– Не возражаю, – улыбнулся бухгалтер.

Еще через два дня в дверь позвонили. На пороге стоял участковый врач Собакиных.

– Извините, – сказал он. – Я неправильно давеча написал вам в больничном. Зуб болел – спутал. Не верхней челюсти вывих, а нижней! Ну где это вы видели вывих верхней челюсти! Разве верхнюю челюсть можно вывихнуть? Скорее голову вывихнешь!

– Не берите вы в голову! – отмахнулась Алла. – Забудьте! Лучше посмотрите, каких скалярий я подарила своему мужу.