Текст книги "«Крокодил»"

Автор книги: авторов Коллектив

Николай Асеев
ИНОСТРАННАЯ ХРОНИКА
В ЧАСТУШКАХ

 
Гитлер спорит с Риббентропом
Каждый день, часов с шести:
Как порядок по Европам
Легче новый навести.
 
 
Гитлер хочет все дубы
Порубить и – на гробы;
Предлагает Риббентроп
Заказать всеобщий гроб:
 
 
«Это будет очень грубо —
Сделать все гробы из дуба.
Предлагаю: общий тип
С окантовкой из лип!»
 
 
«Для подобной мебельцы
Не подходит это:
Пригласи-ка Геббельса,
Спроси-ка совета!»
 
 
Гитлер Геббельса спросил,
Что он рот перекосил.
У красавца слезы градом:
Подавился Сталинградом.
 
 
Есть запрос от Роммеля:
«Нету войска кроме ли?
Наши шансы в Ливии
Ваших не счастливее:
 
 
У пехоты нет охоты
Под огонь такой идти,
Нас повсюду самолеты
Настигают на пути!»
 
 
Гитлер Геббельса спросил:
«Вновь ты рот перекосил?»
Геббельс Гитлеру в ответ:
«Хочешь – любишь, хочешь – нет!»
 
 
Так сидят они втроем.
Собираясь с мыслями.
Мы их нынче застаем
С рожами прокислыми!
 

Михаил Зощенко

Утром над нашим катером стали кружиться самолеты противника.

Первые шесть бомб упали в воду. Седьмая бомба задела корму, и наш катер загорелся.

И тогда все пассажиры стали кидаться в воду.

Не помню, на что я рассчитывал, когда бросался за борт, не умея плавать. Но я тоже бросился в воду и сразу погрузился на дно.

Я не знаю, какие там у вас бывают физические законы, но только при полном неуменье плавать я выплыл наружу.

Выплыл наружу и сразу же ухватился рукой за какую-то рогульку, которая торчала из-под воды.

Держусь за эту рогульку и уже не выпускаю ее из рук.

Благословляю небо, что остался в живых и что в море понатыканы такие рогульки для указания мели и так далее.

Вдруг вижу: кто-то еще подплывает ко мне.

Вижу, какой-то штатский вроде меня – в песочном пиджаке и в длинных брюках.

Я показал ему на рогульку, и он тоже ухватился за нее.

И вот мы держимся за эту рогульку. И молчим. Потому что говорить не о чем.

Впрочем, я его спросил, где он служит, но он ничего не ответил. Но только выплюнул воду изо рта и пожал плечами. И тогда я понял всю нетактичность моего вопроса.

И вот держимся мы за эту рогульку и молчим. Час молчим. Три часа ничего не говорим. Наконец мой собеседник произносит:

– Кажется, идет спасательный катер.

Действительно: видим, идет катер и подбирает людей, которые держатся на воде.

Стали мы с моим собеседником кричать, махать руками, чтоб с катера нас заметили. Но нас почему-то не замечают, не подплывают к нам.

Тогда я скинул пиджак и рубашку и стал махать этой рубашкой: дескать, вот мы тут, сюда подъезжайте.

Но катер не подъезжает.

Из последних сил я машу рукой: дескать, погибаем, войдите в положение, спасите наши души.

Наконец с катера кто-то высовывается и кричит в рупор:

– Эй, вы, трам-тарарам, вы что, обалдели, держитесь за мину!

Мой собеседник как услышал эти слова, так сразу шарахнулся в сторону. И, гляжу, поплыл к катеру.

Инстинктивно я тоже выпустил из рук рогульку, но как только выпустил, так сразу с головой погрузился в воду.

Тогда я снова ухватился за рогульку и уже не выпускаю ее из рук.

С катера в рупор кричат:

– Эй, ты, трам-тарарам, не трогай, трам-тарарам, мину!

– Братцы, – кричу, – без мины я как без рук. Потону же сразу! Войдите в положение! Плывите сюда, будьте столь любезны!

В рупор кричат:

– Не можем подплыть, дура-голова: подорвемся на мине! Плыви, трам-тарарам, сюда! Или мы уйдем сию минуту!

Думаю: хорошенькое дело – плыть при полном неуменье плавать.

Кричу:

– Братцы! Моряки! Придумайте что-нибудь для спасения человеческой жизни!

И сам держусь за рогульку так, что даже при желании меня не оторвать.

Тут кто-то из команды кидает мне канат. При этом в рупор и без рупора кричат:

– Не вертись, чтоб ты сдох: взорвется мина!

Думаю: сами нервируют криками; лучше бы я не знал, что это мина, я бы вел себя ровней. А тут, конечно, дергаюсь: боюсь. И мины боюсь и без мины еще того больше боюсь.

Ухватился я за канат. Осторожно обвязал себя за пояс.

Кричу:

– Тяните, ну вас к черту!

Вытянули меня на поверхность. Ругают сил нет. Уже без рупора кричат:

– Чтоб ты сдох! Хватаешься за мину во время войны!

Конечно, молчу. Ничего не отвечаю. Поскольку, что можно ответить людям, которые меня спасли. Тем более сам чувствую свою недоразвитость в вопросах войны, недопонимание техники.

Втащили они меня на борт. Лежу. Обступили.

Вижу, и собеседник мой тут. И тоже меня ругает, стыдит: зачем, дескать, я указал ему схватиться за мину.

Собеседнику я тоже ничего не ответил, поскольку у меня испортилось настроение, когда я вдруг обнаружил, что нет со мной рубашки, которой я махал. Пиджак тут, при мне. А рубашки нету.

Хотел попросить капитана сделать круг на ихнем катере, чтоб осмотреться, где моя рубашка, нет ли ее на воде. Но, увидев суровое лицо капитана, не решился его об этом спросить.

Должно быть, эту рубашку я оставил на мине. Если это так, то, конечно, пропала рубашка.

После спасения я дал себе торжественное обещание – изучить военное дело.

ПРЕСТУПНЫЙ мир понес невознаградимую утрату.

Мировую шпану постигло тяжкое горе. От нас ушел величайший жулик двадцатого века, негодяй, душегуб и предатель, основоположник итальянского фашизма, верный ученик и последователь Иуды Искариотского, друг и соратник Адольфа Гитлера, мастер провокаций и прогрессивный паралитик Бенито Муссолини.

За 21 год своего владычества в Италии Беня покрыл себя неувядаемой славой. Вся многовековая история мировых неудачников бледнеет перед камуфлетами и крахами, постигшими Беню на сравнительно небольшом отрезке времени. Задумав возродить великую Римскую империю, Беня стал энергично прививать себе манеры древнего римлянина: подымал для приветствия руку, брился мечом, время от времени произносил речи с балкона венецианского дворца в Риме.

Однако, не обладая особым политическим тактом и твердыми познаниями по географии и истории, пылкий Бенито впал в роковую ошибку. Черты древнего римлянина привить-то он себе привил, но впопыхах эти черты оказались чертами римлянина времени упадка. С этой роковой минуты все и покатилось.

Пользуясь общим замешательством, Беня нахватал себе колоний: Абиссинию, Триполитанию, Ливию, Албанию. Он уже подумывал о Египте, Тунисе и Алжире Но тут вступили в свои права черты упадка. В Абиссинии Беня жестоко засыпался, и его крепко поколотили. Поколотили Беню также и в Египте, Ливии, Триполитании, Тунисе, Алжире. И очень крепко попало ему в России, куда его берсальеры по милости Адольфа Гитлера попали и пропали…

Покойник обладал нежным, лирическим характером; во время своего пребывания у власти он нахапал у итальянского народа не один десяток миллионов лир, что и дало повод благодарным итальянцам сложить в честь дуче прелестную канцонетту, которая начиналась так:

 
«Мы стараньями Бенитки
Все ограблены до нитки».
 

Для поправки пошатнувшихся делишек Беня поступил в услужение к Адольфу Гитлеру. Но служба у Адьки не дала Бене никакого удовлетворения. Работать приходилось на своих харчах, и зачастую бедный Бенчик принужден был подставлять свою морду под удары, предназначенные его хозяину. Так, например, под Сталинградом Беня потерял все легионы своих древнеримских макаронщиков, после чего, обращаясь к Адьке и не будучи слишком силен в истории, воскликнул:

– Вар, Вар, отдай мне мои легионы!

На что нервный Адя отвечал:

– Плевал я на твои легионы. У меня и своих лупят и в хвост и в гриву…

Кончилось все это тем, что Беня вынужден был уйти в мир иной. Как говорится, собаке – собачья смерть.

ДРУЗЬЯ ПО НЕСЧАСТЬЮ.

Перевел с итальянского

Валентин Катаев

Сергей Васильев
НИХТ ГУТ, ГОСПОДА ОККУПАНТЫ!

 
Итак, господа оккупанты,
два годы войны —
срок большой.
А ваши войска
(то есть банды)
никак не вернутся домой.
Всё те же дороги лесные.
Но нету возврата назад.
И пули советские, злые
по-прежнему
густо свистят.
Всё те же снаряды
и мины.
и негде укрыться в тиши.
И гложут арийские спины
простые окопные вши.
И бомбы летят
повсеместно.
и бьют партизаны в ночи.
И спрятаны – где.
неизвестно —
от «полной победы» ключи.
Итак.
господа оккупанты,
пора бы закончить базар.
А ваши войска
(то есть банды)
то в холод бросает.
то в жар.
Спокойно!
Такое бывает —
И бледность и немощный
вид…
(Когда карачун подступает,
всегда почему-то знобит.)
Да, да,
господа оккупанты,
здоровье больного
«нихт гут».
Военные ваши таланты
зачахли в России,
капут!
Но мы,
господа, вам поможем,
Мы дружный
и верный народ.
Мы наши лекарства
умножим —
и кризис
на убыль пойдет.
Даем мы вам честное слово
(А мы обещанья храним!),
Что тягостный кризис
больного
Мы вытравим вместе
с больным!
 

Григорий Рыклин
ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ

– Хорошие дни стоят. Дмитрий Николаич!

– Чудесные, Петр Максимыч! Что и говорить: золотая осень.

– И август хорош. И сентябрь не подкачал.

– «Уж небо осенью дышало, короче становился день…» Замечательно!

– Что замечательно: стихи или осень?

– И то и другое. И неувядаемый стих Пушкина, и желтеющий лист березы.

– С подлинным верно, Дмитрий Николаич. А лето какое!

– Что и говорить! Разве можно сравнить июль этого года с прошлогодним?

– Да, погода совсем изменилась.

– Воздух совсем другой, Петр Максимыч. Синевы небесной прибавилось. Мценск, Орел. Все тургеневские места. Ну, конечно, и Белгород.

– Ив Белгороде жил Тургенев?

– Нет. Но тем не менее – важный стратегический пункт.

– Да, июли уже не те, и августы не те. Отделка другая, качество более высокое.

– Что и говорить! В особенности же, Петр Максимыч, хорошо в августе в районе Харькова.

– Где именно?

– Везде. И в самом городе. И восточней Харькова, и западней, поближе к Ахтырке. И южнее – в районе Змиева и Чугуева.

– Там сейчас подсолнухи зреют.

– Там сейчас, Петр Максимыч, судя по оперативной сводке, много кое-чего зреет. А еще скажу я вам: очень приятный осенний пейзаж поближе к Полтаве.

– Что и говорить! Он в этом году выше всяких похвал.

– Кто?

– Я имею в виду месяц сентябрь. Интересный месяц.

– Сейчас весьма заманчиво в Брянских лесах: падают листья, хрустят фрицы, форсируются реки. А какая красота на юге, на берегу Азовского моря.

– Богатейший край!

– Чехов писал о тех местах: «Почва такая хорошая, что если посадить в землю оглоблю, то через год вырастет тарантас». Сейчас он мог бы прибавить: «А если бросить в немецкий блиндаж гранату, то через день-другой вырастает крест на могиле фрица».

– Что и говорить! Благодатная почва.

– Таганрог – это родина Чехова. Большой писатель! Очень люблю я, Петр Максимыч, короткий и ясный слог.

Вот послушайте. Небольшой отрывок о Таганроге: «Ломая упорное сопротивление противника, советские кавалерийские и механизированные соединения прорвались в тыл немецких войск». Читаешь – и нельзя оторваться.

– Дмитрий Николаич, это же не Чехов писал. Это из сводки.

– Но ведь здорово написано. А? Антон Павлович одобрил бы. Он любил такой стиль. Он говорил: «Если на сцене висит ружье, оно обязательно должно выстрелить». А под Таганрогом, уверяю вас, ни одно ружье не гуляло – все стреляли. Немцев только убитыми – свыше тридцати пяти тысяч.

– Да, чудесные дни стоят.

– И вечера неплохие, Петр Максимыч. И в Донбассе, и в Конотопе, и в Бахмаче, и…

– И где еще?

– Об этом будет сказано, сегодня в сводке.

– И завтра будет сказано и послезавтра.

– А в Москве – что за вечера! Я уже не говорю о звездах. Одних ракет сколько в небе!

– Золотая осень!

Семен Кирсанов
СОН ЗЛОВЕЩИЙ, ЗЕЛО ВЕЩИЙ

 
Под бетонным потолком,
под железным колпаком фюрер
спит в подземной спальне,
над губой торчит щетина,
спит Адольф-полумужчина,
над Берлином бомбопад,
остальные все не спят.
 
 
Мимо спальни ходят слуги,
сообщают тихо слухи:
– Говорят… опять котел:
…Русс… до Пруссии дошел…
Говорят… Иван уже…
на германском рубеже…
…Говорят… попался Гаман…
Расстрелял сто тысяч там он.
…Как податься нам в Мадрид…
…Тише, с фюрером припадок…
Сон его теперь несладок,
он рычит, он говорит…
 
 
Фюрер спит под колпаком,
под бетонным потолком,
на лице его ожоги,
забинтованные ноги.
Фюрер мечется в постели,
он увидел вещий сон,
что два раза был расстрелян
и сто раз повешен он.
Видел он в своем кошмаре,
что по длинному шоссе
он шагал, его по харе
били, били, били все.
Он проснулся весь в поту
и уперся в темноту.
 
 
У дверей стоит охрана —
два эсэсовских уркана,
говорят между собой:
страхом скрючена рука,
острый нос на роже сальной,
под глазами два мешка.
– Дело – дрэк, конец плохой.
– Я один замучил триста
русских пленных большевистов.
– Нас в Швейцарии найдут.
И в Испании! И тут!..
Может, фюрера угробить?
Нас помилуют, должно быть!..
 
 
Под бетонным потолком,
под железным колпаком
Гитлер пальцем карту мерит,
веки щурит, зубы щерит:
– …До границы сорок точно,
за три дня пройдут они…
Сто – по Пруссии Восточной,
тоже считаные дни…
От Варшавы до Берлина
всей дороги половина!..
А они – идут, идут,
скоро, скоро будут тут!
Надо золото скорее
отослать за Пиренеи…
Бриллиант зашить под кожу!.. —
Ужас корчит злую рожу,
истекает пеной рот,
черным мучимый недугом,
слышит он – шаги за Бугом,
видит свой последний год,
чует он петлю на шее
и на набережной Шпрее
слышит голос:
– Суд идет!
 

Алексей Толстой
КАРТИНА

Захотела свинья ландшафт писать.

Подошла к забору, в грязи обвалялась, потерлась, потом грязным боком о забор – картина и готова.

Свинья отошла, прищурилась и хрюкнула.

Тут скворец подскочил, попрыгал, попикал и говорит:

– Плохо, скучно!

– Как? – сказала свинья и насупилась, прогнала скворца.

Пришли индюшки, шейками покивали, сказали:

– Так мило, так мило!

А индюк шаркнул крыльями, надулся, даже покраснел и гаркнул:

– Какое великое произведение!..

Прибежал тощий пес, обнюхал картину, сказал:

– Недурно, с чувством, продолжайте… – И поднял заднюю ногу.

Но свинья даже и не поглядела на пса.

Она лежала на боку, слушала похвалы и похрюкивала.

В это время маляр пихнул ногой свинью и стал забор красной краской мазать…

Завизжала свинья, на скотный двор побежала:

– Пропала моя картина, замазал ее маляр краской… Я не переживу горя.

– Варвары… варвары… – закурлыкал голубь.

Все на скотном дворе охали, ахали, утешали свинью, а старый бык сказал:

– Врет она… переживет.

Вл. Масс и
Мих. Червинский
НА ВАШЕМ МЕСТЕ

 
Давайте условимся: вы – это мы,
А мы – это вы. Понимаете?
Вы напрягаете ваши умы
И что-то для нас сочиняете.
А мы открываем вот этот журнал,
Читаем вот это творение
И тихо, но так, чтобы каждый слыхал,
О нем говорим свое мнение.
 
 
Представьте, что этот обмен совершен,
Вы приняли наше условье.
Вот только тогда, перечтя фельетон,
Судите о нем на здоровье.
Суждение ваше тогда, все равно.
Серьезное или наивное.
Не будет пристрастным, а будет оно
Вполне, так сказать, объективное.
 
 
Так в жизни всегда, не сердясь, не грубя.
Отнюдь не теряя терпения.
Поставьте на место чужое себя.
Потом принимайте решение.
 
 
Ну, скажем, вы – пред, или, может быть, зам.,
И кто-то приносит вам жалобы,
И жалобы эти поэтому вам
Скорей разобрать не мешало бы.
Тогда допустите, что жалобщик – вы,
А вы – это он! Понимаете?
 
 
И вам не придется ломать головы,
И вы головы не сломаете.
Вы сразу учтете все «против» и «за»
И верное все и неверное
И примете, можно сказать, за глаза.
Решение нелицемерное.
 
 
Допустим, вы – автор, который принес
Сценарий, и в этом сценарии —
Трактуется, скажем, важнейший вопрос,
Касающийся кулинарии.
Взгляните немедленно как режиссер
На это изделье сценарное.
Тогда вы поймете, прочтя этот вздор.
Что автор – явленье бездарное.
 
 
Конечно, помочь вы готовы всегда.
Вы автора так не оставите,
И вы как соавтор почти без труда
Сценарий немного поправите.
Но вот вы не автор и не режиссер —
Вы зритель, как прочие зрители.
Тогда вы, скажите, на этот позор
Как зритель смотреть захотите ли?
Как зритель картину вы будете крыть!
Как автор – возьметесь за новую.
А как режиссер вы начнете валить
С больной головы на здоровую.
 
 
Допустим, что вы – расторопный завмаг,
Людей вы товаром снабжаете.
При этом себе вы особенных благ.
Ни с чем не считаясь, желаете.
Допустим, что вы через заднюю дверь
Не раз совершали хищения.
Попробуйте как потребитель теперь
Взглянуть на свое поведение.
Понятно, что вы, справедливость любя.
Раздумывать долго не станете,
А очень решительно сами себя
Сейчас же к ответу притянете.
За это вам скажет спасибо страна,
И будут у вас почитатели.
Получит завмаг по заслугам сполна.
Получат товар покупатели.
 
 
Мы новую тему затронем сейчас.
Знакомую вам, разумеется.
Допустим, вы – строгий отец и у вас
Сьшок непослушный имеется.
Ему вы читаете длинную речь:
Порядку, мол, учимся с детства мы.
Поэтому книги ты должен беречь
И нечего зря электричество жечь.
Ты должен считаться со средствами!..
 
 
Теперь поменяйтесь местами с сынком.
Вы – сын, он – отец. Понимаете?
На службу к отцу вы проникли тайком,
И что же вы там замечаете?
Вы видите, что для отца кабинет,
Как дивный музей, обставляется.
Что тут для него невозможного нет.
Что средствами он не стесняется.
Картины. Чернильницы из янтаря.
Альбомов большое количество…
Сидит в кабинете папаша, и зря
Горит у него электричество.
Вы сыну давали полезный наказ,
Судить не наказ нам приходится,
А вас персонально, поскольку у вас
Дела со словами расходятся.
 
 
Итак, мы условились: мы – это вы!
Мы так сговорились заранее.
И не опасаясь досужей молвы,
Должны вам сказать на прощание:
Прочтя фельетон, мы находим, что он —
Явленье большого значения.
Что мы… то есть вы, написав фельетон.
Доставили нам наслаждение.
Прочтя фельетон ваш, мы видим, что в нем
Есть смысл и немало игривости.
Вот так поступайте всегда и во всем
Во имя простой справедливости.
 

Михаил Пришвин
ШОФЕРСКАЯ ЧЕСТЬ
Из шоферских рассказов

Была сильная февральская метель.

В Москве это было не очень заметно, но когда выехал я за город, то почесал у себя за ухом. Мало-помалу темнело, и чей-то явственный след на дороге стал пропадать. Зажег фары – след показался, но метель била в лоб, слепила в стекло, светлый кружок перед машиной лунел, и след пропадал. Через каждые пять минут я выходил, чистил стекла – и след показывался. Но пришла такая минута: я фары прочистил, а след вовсе не показался.

Я решил ехать до ближайшей деревни, выпустить там воду и заночевать. Потихоньку я двинулся вперед по белой целине без всякого следа и, может быть, как-нибудь и добрался бы, но случилась на пути горка, я пустил под горку чуть-чуть посмелей и заехал в канаву. Приложил я все усилия, чтобы выбраться, и оказалось: выбраться собственными силами никак невозможно. Сижу так час, сижу два. Мотор остыл, бензину в обрез, пришлось воду спустить: одеться не во что, начал замерзать. И уйти, бросить машину тоже нельзя: вез ценный товар. Метель же все хлещет и хлещет. Вдруг слышу голоса, люди, огоньки показались: курят – обоз.

Давно ли эти самые колхозники от одного моего гудка сыпались в разные стороны, давно ли я их из своей кабинки крестил своими именами? Теперь в метель как будто совсем другой народ идет. Суровые такие, молчаливые, в тулупах, засыпанные снегом, жалея лошадей, идут возле своих повозок. В метель через летящий снег все кажутся мне великанами. Окружили они мою машину, передний великан говорит:

– Ребята, вещь государственная, нехорошо бросать, надо помочь.

И выкатили машину из канавы, как деревянную игрушку. Передний великан осветил мне спичкой лицо и говорит:

– Э, парень, да у тебя никак уши побелели!

И принялся мне варежками уши тереть. Что тут было!

Держит великан в ручищах голову мою, как репу, не трет уши, а дерет их и приговаривает:

– Береги машинку, береги машинку, вещь государственная!

Надрал он мне уши, а я, конечно, и виду не подал, будто у меня и вправду они отмерзли. Только уж, когда сел в кабину, взялся за руль, проснулась во мне шоферская честь.

«Ладно, – думаю, – придет время, и что-нибудь против метелей измыслят».

Сергей Наровчатов
ПЕСНЯ ДЕВУШКИ

 
В разгаре весеннего ясного дня
Приходят два друга, влюбленных в меня,
И первый из них.
Из близких моих,
Говорит, поглядев за порог:
– Когда парню идет
Двадцать пятый год,
Он едет на Дальний Восток.
 
 
Объездил я весь белый свет.
Но лучше края нет:
Какой чудесный там народ,
Какая стройка там идет,
Какая там тайга,
И через всю тайгу течет
Могучая река!
 
 
В Дальневосточный славный край
Со мною вместе поезжай,
Нам счастье суждено.
Ведь этот край, ты так и знай, —
Серебряное дно!
 
 
В разгаре весеннего ясного дня
Приходят два друга, влюбленных в меня
И, помедлив, второй,
Чуть смутясь предо мной,
Говорит неожиданно вдруг:
– Когда парню идет
Двадцать пятый год.
Он едет на солнечный юг.
 
 
Объездил я весь белый свет.
Но лучше края нет:
Какой чудесный там народ.
Какая стройка там идет,
И нет страны теплей,
И счастлив тот, кто век живет
В Армении моей!
 
 
Тебя прошу я: в этот край
Со мною вместе поезжай.
Нам счастье суждено,
Ведь этот край, ты так и знай, —
Серебряное дно!
 
 
В разгаре весеннего ясного дня
Приходят два друга, влюбленных в меня,
Так с кем же в пути
Соглашусь я идти?
И друзьям говорю я, смеясь:
– Мне сегодня пробьет
Девятнадцатый год,
И я тоже в поход собралась.
 
 
Обоим вам скажу в ответ,
Что лучше края в мире нет:
Какой чудесный там народ,
Какая стройка там идет,
Там жизнь кипит ключом.
Тому, кто в том краю живет,
Все беды нипочем!
 
 
Я уезжаю в этот край.
Его названье угадай!
Но я скажу одно:
В стране Советской каждый край —
Серебряное дно!