Текст книги "Ну какой же ты мерзавец! (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Глава 24. Давно не «шешнадцать»

– Короче, я тут на час, а дальше я сваливаю, – Алёна разводит руки в стороны

– Ты, главное, дедушку обними, – отвечает Демьян. Кивает на меня. – Бабушку можно и не обнимать, так уж и быть

– Он меня сейчас пугает, – Алёна фыркает

– Не будь такой бессердечной

А потом он улыбается. Широко, по-отцовски, по-доброму. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, на щеках проступают едва заметные ямочки, а я никогда раньше их не видела.

Весь его облик матёрого, седого и опасного хищника вдруг преображается. Передо мной не чудовище, а любящий и терпеливый отец, готовый вынести любые капризы своей девочки

У меня чуть челюсть на пол не падает

Я смотрю на Демьяна и не узнаю его. Совсем. Будто кто-то сорвал маску и показал мне то, чего я никогда не должна была увидеть. То, что переворачивает всё моё представление о нём с ног на голову. То, от чего в груди разгорается глухая, жгучая, невыносимая обида

И ярость.

– А теперь обними и папулю… – Демьян с хитрой улыбкой протягивает руки к Алёне

– Да ты достал меня! – несдержанно и громко рявкает та.

С детским упрямством и капризами она отталкивает хохочущего Демьяна от себя.

В этот момент я ненавижу Демьяна

В этот момент я ненавижу его дочь, за то, что она и знать не знает, каким её папа может быть

А я зная. А я ведь тоже была девочкой…

Алёна разворачивается на носках своих чёрных балеток и зло шагает к дверям библиотеки. Её спина прямая, плечи расправлены, короткие волосы топорщатся на затылке. Она уже у двери, уже берётся за бронзовую ручку, но вдруг резко останавливается

Оглядывается на меня

В её серых глазах вспыхивает что-то сложное. Смесь любопытства, неприязни и детской боли

– Мы, кстати, с бабушкой друг друга недолюбливали, – говорит она ровно, почти безэмоционально

Я не могу сдержать тихого вопроса:

– Почему?

Алёна поджимает губы. Выдерживает зловещую паузу. Я вижу, как дёргается жилка на её шее, как пальцы сильнее сжимают дверную ручку

– Потому что я была, по её мнению, слишком громкой и грубой для девочки, – наконец отвечает она. Голос её дрожит от плохо скрываемой обиды. – Потому что не любила косы. Потому что не любила кукол. Потому что любила играть с мальчишками. Потому что лезла во взрослые разговоры

Она делает шаг ко мне. Всего один, но в этом движении столько гнева, столько накопившейся за годы боли, что я невольно отшатываюсь к спинке дивана

– Потому что я была неправильной девочкой! – рычит она

А потом вздрагивает. Моргает и осознаёт, что на диване в библиотеке сидит не её бабушка. Не та женщина, которая годами пыталась переделать её, втиснуть в рамки, сломать под себя. Она смотрит на постороннюю, чужую женщину

Алёна промаргивается. Проводит ладонью по своим коротким волосам, взъерошивая их ещё сильнее. Бурчит тихо:

– Это полный пипец…

Выходит из библиотеки, с силой захлопнув за собой тяжёлую дверь

Я несколько секунд смотрю на закрытую дверь.

А потом перевожу взгляд на Демьяна

Он стоит у окна. Свет закатного солнца падает на его лицо, очерчивает резкую линию челюсти, серебрит седину на висках, зажигает золотые искры в карих глазах. Я не узнаю этого человека

– Да, мама часто пыталась её воспитывать, – говорит Демьян, не глядя на меня. Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично. Он прячет руки в карманы брюк и перекатывается с пяток на носки – туда-сюда, туда-сюда. – Поэтому ты за столом придумай, к чему прикопаться

Он делает паузу и поясняет:

– Ну, чтобы отец подхватил и тоже начал Алёнку воспитывать. Это для него будет отдельное удовольствие

Я не могу сдержать слов. Они вырываются из меня сами. Эта тихая, ошарашенная и полная недоверия фраза срывается с губ с отчаянным принятием:

– Ты её любишь

Демьян медленно поворачивает голову в мою сторону. Его бровь приподнимается в недоумении

– Конечно, люблю, – отвечает он так, будто это самая очевидная вещь в мире. – Она же моя дочь

Я настолько растеряна, что даже забываю закрыть рот. Так и сижу на диване, приоткрыв губы, и смотрю на него, не моргая. В моей голове не укладывается

Тот, кто годами унижал меня, кто доводил до истерик, кто плевал мне в лицо и давал пощёчины, кто заставлял стоять на коленях... Он способен на такую любовь? На такую нежность? На такое терпение?

– И она, конечно, этим пользуется, – добавляет Демьян недовольно и снова смотрит на дверь библиотеки, будто Алёна притаилась за ней и подслушивает. – Но… грань не переходит

– А что для тебя грань? – сглатываю я

– Влезть, например, в долги, – Демьян вновь смотрит на меня холодно и брезгливо, – быть воровкой, лгуньей или… – прищуривается, – заставить меня унижаться перед другими людьми. Мне ни за одного моего ребёнка не было стыдно, Горошкина, а вот тебе, вероятно, не раз приходилось краснеть за сына. И не раз ты унижалась. И ведь ты продолжаешь унижаться.

– Вот как? – выдыхаю я. – С сыном-то моим всё понятно, Демьян, и с тем, что я проиграла, как мать. Меня волнует сейчас другое

– И что же? Что тебя может сейчас волновать сильнее, чем сыночка-корзиночка?

Я медленно поднимаюсь с дивана. Ноги ватные, не слушаются. В висках шумит кровь. Я не могу себя контролировать.

Мной сейчас управляет не нынешняя я – Емельянова Виктория, вдова, мать, главный специалист делопроизводства.

Мной управляет… глупая, испуганная девятиклассница Горошкина Вика, которая в своё время натерпелась такого ужаса и говна от Демьяна, что ночами не спала, боялась идти в школу, вздрагивала от каждого окрика и до сих пор помнит, как жгло щёку от его пощечины

Это она сейчас захватывает моё тело. Это она делает шаг к удивлённому Демьяну. Это она сжимает кулаки до боли в суставах и чувствует, как по венам растекается чистая, незамутнённая, детская ярость

– Ах ты, говнюк такой, – прерывисто шепчу я.

Демьян хмурится. Он не понимает перемену моего настроения.

– А если... – мой голос срывается на сиплый шёпот. Я делаю ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. – А если бы кто-то с твоей дочерью в школе поступал так, как поступал ты со мной?

Он молчит. Смотрит на меня. Его глаза темнеют, но я не могу остановиться

– А если бы твою дочь таскали за волосы? – прерывисто шепчу. – Если ей давали пощёчины? Плевали в лицо?

Я не замечаю, как оказываюсь вплотную к нему. Моё лицо запрокинуто, я смотрю в его карие глаза и вижу, как резко расширяются его зрачки.

– Ты думал о том, – выдыхаю я ему прямо в лицо, и мой голос дрожит от бешенства, – что в жизни твоей дочери мог быть урод, который получал кайф от её слёз?

– Я бы попросил тебя сейчас сбавить обороты, – глухо отвечает Демьян.

– А то что? – я даже от внезапной смелости привстаю на цыпочки, чтобы наши лица были ещё ближе друг к другу. – Опять схватишь за волосы, опять плюнешь в лицо?

– Горошкина, ты и сейчас совсем берегов не чувствуешь, да? – шепчет Демьян и моргает

А зрачки его продолжают расширяться

– Какие ещё берега я должна чувствовать?

– Такие, что мне уже не шешнадцать, Горошкина, – Демьян прищуривается, – и теперь я в курсе, что мне нужно от девочек

– А поконкретнее, Соколов? – я тоже перехожу на фамилию

– Совершу акт насильственного соития, Горошкина, – медленно проговаривает Демьян. – Поэтому медленно без лишних движений отошла от меня. Ты же потом в дурку попадёшь.

Я моргаю один раз, потом второй и медленно опускаюсь с цыпочек на пятки

– Радует, что с возрастом у тебя хоть немного начали работать мозги, – Демьян усмехается и, одёрнув манжеты рубашки, выходит из библиотеки

– Ты сдержался, – слышу тихий голос Дарьи за дверью

– Даша, я тебя очень прошу, – угрюмо отвечает ей Демьян, – не надо сейчас меня покусывать.

Шаги Демьяна затихают и в библиотеку заходит вальяжная Дарья

– Так вот какие у вас отношения были, – она расплывается в ехидной улыбке. – Садист и мазохистка?

Глава 25. Братья

* Демьян *

Я стою в коридоре, уперев лоб в холодную стену, и медленно выдыхаю через нос

Пульс барабанит в висках, а в штанах до сих пор давит так, что больно делать шаг

Проклятая Горошкина. В мои сорок шесть она опять смогла выбить из меня того дикого, бешеного пацана, который тридцать лет назад не мог справиться с собственным телом при одном её взгляде

Я слышу, как где-то на первом этаже орёт отец, требуя немедленно выкорчевать «эти чёртовы кусты и мерзкие деревья, в которых моя тупая жена опять потеряется»

Садовники что-то лепечут в ответ и не знают, как успокоить придурочного старика

Я отталкиваюсь от стены и одёргиваю ворот рубашки

– Дрянь! – рычу я себе под нос и толкаю тяжёлую дубовую дверь бильярдной

Моя рука сама собой, без всякого приказа от мозга, с размаху впечатывается в дверной косяк. Костяшки пальцев обжигает болью. Кожа на сгибах побелела, а потом начала наливаться красным

– Кто это тебя так завёл?

Я резко вскидываю голову

У окна, в тени тяжёлой бархатной серой портьеры , стоит Глеб. Он опирается плечом о массивный резной наличник и смотрит на меня

Глеб стоит неподвижно. На нём тёмно-синий костюм, который сидит идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Девочки его любили за его аристократичную сдержанную статность, загадочную молчаливость и мрачный взгляд

Седины в его волосах меньше, чем у меня, только виски тронуты серебром

Смотрит на меня с каким-то мрачным, напряжённым любопытством

– Завали варежку, Глеб, – огрызаюсь я и прохожу к бильярдному столу

Нервно одёргиваю ворот рубашки. Пальцы всё ещё горят после удара о косяк, и я сжимаю и разжимаю кулак, разгоняя кровь

Глеб хмыкает

– Я эту фразу от тебя не слышал, – он прищуривается и улыбается левым уголком рта, – наверное, со школы

Я опираюсь руками о бортик бильярдного стола. Зелёное сукно перед глазами – ровное, без единой ворсинки. Не понимаю, зачем отцу бильярдная комната, когда он сам никогда не играл в бильярд

Я поднимаю взгляд на брата

Глеб не шевелится. Он всё так же стоит у окна, скрестив руки на груди, и щурится на меня в ожидании. В его позе чую глубокое и болезненное напряжение. Я чувствую его на уровне инстинктов, на уровне одной крови, текущей в наших жилах

Я почувствовал это ещё в офисе, когда привёл Горошкину и представил её как «нашу маму на вечер»

Мы давно научились вежливо игнорировать друг друга. Сдержанные приветственные кивки, дежурные вопросы о делах, редкие семейные ужины, где мы сидим по разные стороны стола и почти не разговариваем

Сегодня эта линия поведения нарушена. Глеб цепляется за меня. Он стоит и смотрит на меня, и в его взгляде вижу вызов и мужское желание поговорить по душам

Ведь мы братья. Ведь если у кого и искать поддержку, то только у родного человека, поэтому и я не ухожу. Мне ведь тоже сейчас важно хоть с кем-то поделиться своим безумием

Мы так себе друг для друга братья, но в редкие моменты мы всё же сталкиваемся на несколько минут, чтобы обменяться своими демонами. Это, конечно, может перерасти в драку, но… сейчас я готов и подраться

– Жену ты никогда не называл дрянью, – Глеб щурится сильнее. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, резче. – Да и для остальных женщин ты обычно используешь совсем другие слова

– Ну, раз у нас тут разговор зашёл о жёнах, – я растягиваю губы в улыбке, – то ты, похоже, тут от своей благоверной прячешься

В глазах Глеба пробегает тёмная искра. Он медленно моргает, и его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки

Я попал в самое яблочко

Как интересно. У Глеба проблемы с его рыжей лисичкой Настей

Вот он женился по великой любви и ради неё готов был бросить всё – бизнес, семью, отца. Он тогда, двадцать два года назад, стоял передо мной и отцом и говорил: «Я женюсь на ней. Мне плевать, что вы против. Мне плевать, что она из простой семьи. Я люблю её»

Отец тогда вздохнул и заявил: «Жизнь тебя накажет, Глебушка, за такую категоричность. Она всегда наказывает тех, кто громко кричит. Рано или поздно.»

А я тогда посмеялся над влюблённым идиотом с горящими глазами и сказал: «Обещаю на твою лису не прыгать, а на остальное мне насрать»

Обещание я сдержал. Настю не воспринимаю, как женщину

И вот, он стоит передо мной и что-то любви-то я не вижу. Папа был прав? Жизнь начала наказывать Глеба за его слова о великой любви?

– А ты прячешься от бывшей одноклассницы, – Глеб отталкивается от окна и медленно, вразвалочку, подходит к противоположному торцу бильярдного стола

Он останавливается ровно напротив меня, кладёт ладони на бортик и копирует мою позу. Теперь нас разделяет только зелёное сукно и латунные лузы

Я смотрю на него. Он смотрит на меня

– Прячусь, потому что могу её опять обидеть, – честно признаюсь я

Глебу я никогда не мог лгать. Не знаю, почему. Этот тихушник всегда вытягивал из меня все секреты. Он и первым узнал о моей влюбленности к Горошкину, а нас тогда подслушивала мама… и, короче, потом она любила надо мной подшучивать

– А ты, Глебушка, почему прячешься от своей бесконенчо любимой жены?

Он не моргает. Смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются

– Я не прячусь, – говорит он ровно.. – Я взял небольшую передышку

– Хорошо, – я расплываюсь в улыбке. – Для чего тебе эта передышка?

Я тоже жду от него правды. Это у нас такая игра. Я ему секрет рассказываю, а потом он, а затем – драка

Глеб выдерживает долгую паузу

– Иначе я просто сорвусь и уеду, – наконец отвечает Глеб

Под его спокойной честностью таится такое бурлящее мужское отчаяние, такой гнев, такая боль, что у меня перехватывает дыхание

– И куда ты собрался, братишка?

Он криво усмехается

– К чужой жене.

Глава 26. Кого?

* Демьян *

К чужой жене?

В бильярдной повисает тишина. Я не шевелюсь. Не моргаю. Смотрю на своего брата и не узнаю его

Глеб – приличный семьянин. Глеб – тот, кто женился по любви. Глеб – тот, кто двадцать лет смотрел на свою рыжую лисичку так, будто она – единственная женщина во вселенной

Он никогда, ни разу, даже в шутку, даже в пьяном угаре не говорил о других женщинах. Или… я совсем не знаю родного брата?

Говорит, что хочет сбежать к чужой жене? Что за бред?! Он, конечно, тихушник, но… такого я не ожидал

На эти несколько секунд я напрочь забываю о Горошкиной. Поэтому спасибо брату за это

– И у меня вопрос к тебе, Демьян, – Глеб не моргает. – Наш отец в силах пережить разводы сыновей?

Я медленно выпрямляюсь. Ладони отрываются от бортика, оставляя на лакированном дереве едва заметные влажные следы

– Разводы? – тихо спрашиваю я. – Почему во множественном числе

Глеб смотрит на меня. Не моргает, и мне от его немигающего взгляда становится не по себе. Холодок пробегает по спине, оседает холодной испариной

– Я думаю, что ты тоже скоро разведёшься, – говорит он

– С чего ты взял?

Он медленно пожимает плечами

– Предчувствие такое

– В жопу засунь своё предчувствие, – я подаюсь в его сторону, вглядываясь в его обречённые глаза. Бортик стола врезается в бёдра. – Я не тот, кто разводится

– Так и я тоже так думал, – Глеб слабо улыбается, – а теперь хочу быть с другой

Он замолкает. Смотрит на меня, и в его глазах появляется странное выражение. Глеб реально меня сейчас пугает

Господи, почему мы не можем просто спокойно отметить юбилей нашего отца, как нормальные люди? Да что с нами со всеми не так?!

– И знаешь, Демьян, – его голос становится тише, интимнее, – я теперь тебя даже зауважал

Он сглатывает

– Ты хотел быть с другой. Ты любил другую. Но... – он делает паузу, и в его глазах вспыхивает что-то почти благоговейное признание, – ты сделал свой выбор и этому выбору ты следовал неукоснительно тридцать лет

– И это был правильный выбор, – глухо отвечаю я

– Так я и не спорю, – Глеб не отводит взгляда. – Я тоже знаю, как надо поступить правильно. В этом-то и проблема. Я знаю, как будет правильно для всех. для меня, для Насти, для нашего сына и для… неё…

– Вот и хорош ныть, Глебушка

Я придаю голосу презрительную твёрдость, когда он падал и разбивал коленки, а я говорил: «Вставай и не ной, придурок». После первой драки, когда ему серьезно наваляли толпой я тоже сказал «Сопли не размазывай. Надо было звать меня.»

Шагаю к двери. Спасибо брату. Спасибо

Он отрезвил меня. Напомнил, что я свою жизнь направил по правильному и единственно-истинному пути

Я сделал выбор, когда встретил Дарью. Я тгда понял: вот она, идеальная жена. Холодная, расчётливая, не требующая любви. Женщина, которая никогда не заставит меня ползать на коленях и вымаливать прощение. Никогда не позволит чувствовать себя рядом слабым дураком

Я сделал правильный выбор

Я выхожу в коридор, и тут мимо меня проходит Горошкина

Она идёт быстро, и меня не замечает. Жемчужные бусы на её шее тихо постукивают друг о друга

Я должен промолчать. Должен дать ей пройти. Должен помнить, что я уже не тот бешеный пацан, который не мог контролировать себя, когда она появлялась вся такая высокомерная и наглая дрянь

Но будто против своей воли, против всех моих правильных выборов и истинных путей, я кидаю ей в спину:

– Горошкина

Она останавливается. Медленно оглядывается через плечо. Свет от небольшой люстры над головой падает на её лицо, и я вижу каждую морщинку в уголках её глаз. Сейчас я особенно отчётиво понимаю, что она очень давно не девочка

Она смотрит на меня и ничего не говорит. Только сглатывает, и жилка на её шее прямо над ниткой жемчуга едва заметно дёргается

– Куда? – спрашиваю я

Мой голос звучит ровно, почти лениво, но внутри всё опять начинает закипать

– Я пойду искать твоего отца, – тихо отвечает она. – Даша мне справедливо напомнила, что я именно его должна нянчить

Я милостиво киваю. Меня окончательно отпускает. Вот она – настоящая Горошкина. Тихая, постаревшая женщина-неудачница. Вдова с долгами и проблемным сыном. Серая мышь с плохим зрением

Она делает несколько шагов, а потом она снова останавливается и опять оборачивается

Я хмурюсь, потому что в её глазах я вновь вижу вызов, провокацию и неповиновение. Она смотрит на меня и прищуривается, и в этом прищуре опять проявляется та дерзкая девчонка, которая никогда не умела вовремя заткнуться

– Я, правда, забыла, зачем я здесь сейчас, – говорит она, и её голос звучит задумчиво.– Найду твоего папу. Поболтаю с ним

Она делает паузу

– Поболтаю, например, о «наших детях». О их школьных годах. Ему, как отцу, будет приятно вспомнить, какими вы были. Ностальгия излечивает сердце

Я щурюсь в ответ. Я опять начинаю закипать

– Да, – она упрямо кивает сама себе. – Я вот узнала, что ты был в кого-то влюблён в школе…

– Горошкина… – устало выдыхаю я

Но она не слышит меня. Она опять хочет мне что-то доказать. Её глаза горят, щёки раскраснелись, и она становится похожа на ту девятиклассницу, которая смотрела на меня с вызовом даже после того, как я дал ей пощёчину в желании заткнуть её рот, которым она называла меня «уродом»

– Может быть, если я узнаю, что ты действительно умел любить и страдать, – она делает паузу и хмурится, – то я смогу тебя простить

Она резко разворачивается и торопливо шагает к лестнице

Рядом со мной останавливается Дарья. Она скрещивает руки на груди

– Знаешь, – она хмыкает с женским превосходством, – у меня теперь в принципе нет никаких вопросов, почему ты хотел её придушить в школьные годы

Она внимательно разглядывает мой напряжённый и разъярённый профиль. Я чувствую её взгляд на моём лице.

– Потому что я уже хочу её прибить, – вздыхает Дарья. – Она такая глупая..

Я медленно поворачиваю голову к жене. Смотрю на её идеальное лицо, на точеный нос, на холодные серые глаза, в которых сейчас плещется лёгкое, почти научное любопытство. Смотрю на её губы, тронутые нюдовой помадой, которая никогда не смазывается, никогда не течёт, никогда не оставляет следов…

Вампирша. Вот кто она

Даша брезгливо цыкает:

– Теперь вот интересно, как она в принципе умудрилась выйти замуж. И что там за мужик-то был? – улыбается. – А тебе не интересно, Дем?

Да, если она любила не меня, то тогда кого?

Глава 27. Ревность

* Даша *

– Ты забавный, – задумчиво тяну я, вглядываясь в напряжённый, мрачный профиль Демьяна

Он даже не поворачивает головы. Его взгляд прикован к лестнице, будто он всё ещё видит там Горошкину. Эту нелепую, постаревшую мышку

Я отстраненно замечаю про себя, что он красив красив той опасной, хищной красотой, от которой у молодых дурочек подкашиваются ноги, а у зрелых женщин пересыхает во рту

Однако… Для меня эта красота ничего не значит. Она меня не трогает и не пугает

Я пробегаю пальцами по его плечу, привлекая к себе его внимание. Он нехотя отводит взгляд от лестницы. Его тёмный, почти чёрные в полумраке глаза встречаются с моими

– В каком смысле забавный? – спрашивает он, и в его голосе звучит ленивое, почти скучающее недовольство

Я растягиваю губы в улыбке. Я знаю, что в этот момент я тоже красивая и безупречная

– Ты рядом с ней другой, – говорю я, и мой голос звучит мягко, почти ласково

Он не отвечает, только приподнимает бровь. Он ждёт продолжения моих слов

Мне изначально не нравился этот план. Когда Демьян позвонил и сказал, что приведёт в дом отца чужую тётку, чтобы та сыграла для него жену, я только фыркнула в трубку. Спорить не стала

Демьян всегда делает то, что хочет, и спорить с ним – пустая трата времени и нервов

А когда я узнала, что эта тётка – та самая Горошкина из его прошлого, из его школьных лет, про которые он мало, что говорит…

Вот тогда я по-настоящему разозлилась

Демьян сейчас явно поступает не как зрелый, матёрый мужик, а как мальчишка, который не наигрался

В его руки опять попала его любимая игрушка из прошлого, и он вновь впадает в детство

И плевать, что игрушка уже довольно-таки потасканная, потёртая и морщинистая. Плевать, что она вдова с долгами и проблемным сыном. Плевать, что она смотрит на него с ужасом и ненавистью

Он всё равно ведётся

И, возможно, я бы в открытую выступила против решения Демьяна притащить Горошкину в нашу семью, но он обещал мне помочь с клиникой в Санкт-Петербурге

А это куда важнее глупой, наивной Горошкиной. Это моё будущее. Моя империя. Моя власть

Поэтому я в очередной раз принимаю правила игры моего мужа ради своей выгоды. Ничего нового

– Ты что, ревнуешь? – Демьян приподнимает бровь

Я слышу в его голосе не только удивление. Я улавливаю какую-то детскую, почти трогательную надежда, будто он ждёт, что я могу испытать к нему что-то, кроме корысти. Что-то человеческое. Что-то живое

Глупый, глупый Демьян

– Столько лет не ревновала ни к одной твоей шлюшке, – я прищуриваюсь, и мои губы растягиваются в усмешке, – а тут вдруг решила ревновать?

Я выдерживаю паузу

– Так, может быть, дело в том, что Горошкина – не шлюшка? – Демьян приподнимает бровь выше, и его голос звучит почти нежно

И в этот момент я чувствую болезненный укол где-то под желудком. Острый, тонкий, как игла

По плечам пробегает колючее, ледяное напряжение. Я ненавижу это ощущение. Ненавижу Демьяна за то, что он смог его вызвать

Я почувствовала себя ниже Горошкиной. Со мной так нельзя

– Так-то я всех своих шлюшек и в хвост, и в гриву, – Демьян приближает ко мне лицо и прищуривается. Его дыхание касается моей щеки, – а Горошкину даже не целовал

Он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. И я вижу, как в его зрачках пляшут дьявольские искорки. Он провоцирует меня. Он хочет увидеть мою реакцию. Хочет, чтобы я сорвалась

Не дождёшься

– Вот мне и любопытно, почему ты её даже и не целовал, – я придаю голосу ехидную твёрдость, пытаясь спрятать за ней своё раздражение

Демьян серьёзно хмурится. Он на секунду отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на лепных нимф, на гипсовые лица с равнодушными глазами

– Ну, знаешь, когда мне было шестнадцать, я понятия не имел, что на самом деле хочу Горошкину поцеловать, – говорит он наконец. Его голос звучит глухо, задумчиво. – А сейчас уже и смысла нет

– Почему же нет смысла?

Я тяну к его лицу руки. Мои пальцы касаются его щетины на челюсти. Я веду кончиками пальцев по линии скулы, чувствую, как под кожей перекатываются желваки. Он напряжён

Я поправляю ворот его рубашки. Белая ткань, идеально отглаженная, чуть хрустит под пальцами. Я поднимаю взгляд и хмыкаю:

– Ты вполне мог бы заставить её стать своей очередной шлюшкой. Закрыл бы, так сказать, свой подростковый гештальт

Демьян медленно моргает. Его взгляд скользит по моему лицу по лбу, по глазам, по губам

– Дело не в подростковом гештальте, Даша, – говорит он наконец. Его голос ровный, спокойный, но я слышу в нём сталь. – У меня есть принципы, которые я и не подумываю нарушать

– Если женился, то на развод не надейся?

– Есть ещё кое-что, Дашуль, – Демьян не моргает

Он делает паузу. Я не шевелюсь. Его взгляд задерживается на моих глазах, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются

– У Горошкиной только две роли, – он снисходительно и терпеливо вздыхает, будто объясняет прописную истину глупому ребёнку. – Она должна была либо стать моей женой, либо никем

Он пожимает плечами

– Женой она не стала

Он расплывается в жуткой, хищной и торжествующей улыбке

– Так что она теперь – никто, – заканчиваю я за него

– Верно

Демьян обхватывает моё лицо тёплыми ладонями. Он наклоняется и целует меня в лоб. Коротко, сухо, без всякой нежности

– Мне всегда нравилось, что ты у меня умная, – говорит он

Затем он разворачивается и делает несколько вальяжны и расслабленных шагов в сторону лестницы

И вдруг, я сама не понимаю, что на меня находит, я следую за ним. Мои каблуки громко и требовательно цокают по мрамору

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. Сжимаю руки в кулаки

– А если бы ты узнал, что я тоже была в кого-то однажды влюблена? – выдыхаю я

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Раньше, чем мой холодный и расчётливый разум успевает вмешаться и заткнуть мне рот.

Демьян останавливается

Медлит несколько секунд. Я вижу, как напрягаются его плечи, как замирает его дыхание. Он оборачивается

Его лицо – непроницаемая маска. Ни одной эмоции. Только бровь немного вопросительно и насмешливо вскинута

– И кто же этот несчастный? – он хмыкает

Я молчу. Смотрю на него и молчу. В горле пересохло, язык прилип к нёбу

Он качает головой:

– Нет, не так

Он разворачивается ко мне всем корпусом и делает несколько шагов. Теперь он снова стоит вплотную, возвышаясь надо мной, заглядывая в мои глаза сверху вниз

– Я должен спросить не это, – говорит он тихо, почти интимно. – Я должен спросить: почему ты решила не быть с ним?

Я сглатываю вязкую слюну. Мой голос звучит глухо, незнакомо:

– Потому что он ничего не мог мне предложить. Кроме любви

Я делаю паузу и добавляю

– И проблем

Демьян вздыхает. Шумно, тяжело, с какой-то наигранной нежностью

– Ты же моя хорошая, – тянет он

И прежде чем я успеваю отшатнуться, он привлекает меня к себе. Его сильные руки обхватывают мои плечи, прижимают к широкой груди. С усилием и давлением Демьян вынуждает меня положить голову ему на плечо

– Ты мне врёшь, Даша, – шепчет он мне в макушку. Его тёплое дыхание щекочет кожу. – Ты не умеешь любить. Поэтому я и выбрал тебя

Я закрываю глаза

И из глубин моей тёмной, алчной, холодной души поднимается кипящая злость на этого самодовольного, уверенного в своей правоте мужчину, который думает, что знает меня

Который думает, что я лишь функция, идеальная жена, холодная стерва без сердца и чувств

Но я тоже однажды была влюблена

Это было в десятом классе. Ему было семнадцать, мне – шестнадцать. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре и носил длинные волосы, собранные в небрежный хвост

Балагур с красивым голосом. Его любили и учителя, пусть и был он двоечником

Я писала ему стихи. Глупые, наивные, с возвышенными эпитетами и корявыми рифмами. «Твои глаза – как изумруд, в них звёзды вечные живут...» Боже, какая пошлость. Я рвала эти листки на мелкие кусочки и спускала в унитаз, чтобы никто, никогда, ни за что не узнал

И никто не знал

Сейчас, спустя столько лет равнодушия и презрения ко всему миру, я неожиданно хочу узнать, как он живёт. Кем он стал? Женился ли? Есть ли у него дети? Счастлив ли он?

Или его веселье свело в могилу? А, может, он живёт в страшной общаге, пьёт и буянит по ночам

И я узнаю. Я обязательно узнаю. Если Демьян позволил себе опять что-то чувствовать, то и я могу утолить свое женское любопытство

Я мягко отстраняюсь от Демьяна. Его руки нехотя соскальзывают с моих плеч. Я натягиваю на лицо свою дежурную лёгкую улыбку

– Ты прав, – шепчу я. Мой голос звучит ровно, без единой эмоции. – Я просто неудачно пошутила

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Его глаза сканируют моё лицо. Я выдерживаю его взгляд. Не моргаю и не отвожу глаз

– А я пойду послушаю, о чём там папа и подставная мама беседуют, – говорит он наконец. – Присоединишься?

– Ты уж прости, – качаю головой, – но во мне твоя Горошкина не вызывает ничего кроме жалости. Я бы… никогда не стала так унижаться.