Текст книги "Ну какой же ты мерзавец! (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Глава 69. Пустые

* Демьян *

– А ты на меня не наезжай! – Алёна огрызается

Её глаза вспыхивают тем самым непокорным огнём, который я всегда в ней любил и ненавидел одновременно

– Сам сначала объясни, что тебя связывает с ним?!

Она указывает на Бориса, который стоит у стены и выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол. Она раздувает ноздри и дышит поверхностно. Теряет контроль над эмоциями

– Со мной-то понятно! А вот с тобой, папа, нифига непонятно! Это, что, мой брат? Ты на стороне мне брательника заделал? – она повышает голос. – Я, конечно, понимаю, что у вас с мамой семья по сделке, но такое… – она замолкает, хватает ртом воздух, и её голос срывается на визг, – такое даже для тебя низко!

– А ну, не смей орать на меня! – рявкаю я, и по моим венам разливается знакомая, горячая ярость

Я делаю шаг к дочери, но мои ноги будто наливаются свинцом. Виталий Игоревич даже не поднимает глаз от экрана монитора, только поправляет очки на переносице и равнодушно щёлкает мышкой

– Я не его сын! – вдруг вклинивается Борис между мной и Алёной

Он делает шаг вперёд, заслоняя меня своим худым, но упрямым телом, и я ошарашенно смотрю ему в спину. Плечи у него напряжены

– Я… эм… – он оборачивается на меня, и в его глазах мелькает растерянность, а затем он снова смотрит на Алёну, – он возится со мной из-за чувства вины перед моей матерью

Алёна замирает. Её рука медленно опускается, и я вижу, как в её серых глазах, таких же холодных, как у Даши, мелькает удивление

– Чего? – переспрашивает она, и её голос теряет агрессивную остроту

– А ещё, похоже, он в неё так и остался влюблён со времён школы…

Она медленно моргает, а затем её взгляд становится острым, почти пронзительным:

– То есть ты сын той, кто играла для нашего чокнутого деда не менее чокнутую бабушку?

– Да

Я выдыхаю со свистом. Отворачиваюсь к окну, за которым раскинулся серый, пасмурный день. Небо затянуто плотными облаками, которые, кажется, вот-вот прольются дождём.

Я закрываю лицо рукой. Пытаюсь через дыхание успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух входит в лёгкие с трудом, будто я пытаюсь дышать через ватное одеяло

– Я сам мало, что понимаю, – голос Бориса звучит глухо, – мама мне мало, что рассказывала. Я только от твоего деда немного понял, что твой папа был в школе говнюком, который изводил мою маму

– Будто сейчас он не говнюк! – фыркает Алёнка, но в её голосе уже нет той злой насмешки, только усталость

– Папа, посмотри на меня!

Я опускаю руку и поворачиваюсь к ней

– Других доноров нет? – спрашиваю я, косясь на Виталия Игоревича

Доктор только пожимает плечами, не отрываясь от экрана:

– Нет.

– Насколько это опасно?

– Жить вообще опасно, – он щёлкает мышкой и что-то отмечает в файле. – Даже пить воду опасно. Можно поперхнуться и умереть

– Я буду донором! – громко и упрямо заявляет Алёнка. – Я твоего разрешения не спрашивала!

Перевожу на неё рассерженный взгляд. Короткая мальчишеская стрижка, тонкие руки, которые она скрестила на груди, красные пятна, выступившие на её щеках. Я вижу, как её глаза блестят от подступивших слёз, но она держится, не отводит взгляда

– Вот это страсти, – хмыкает Виталий Игоревич, и я слышу, как его пальцы стучат по клавиатуре. – И вот раньше я не верил в судьбу, а теперь… Какая запутанная паутина судьбы, – он смотрит на меня из-под очков, и в его глазах мелькает что-то похожее на любопытство. – Хоть иди и покупай лотерейный билет.

Борис медленно отступает к стене, не спуская с меня и моей дочери настороженного взгляда

– Стану частью твоего искупления, – Алёнка подходит ко мне, и на её губах появляется издёвка, но я вижу, как дрожит её подбородок, – как символично, папа, да?

Я стискиваю зубы так, что челюсти начинают ныть. Внутри меня всё переворачивается. Я смотрю на неё, на свою дочь, и впервые за многие годы вижу в ней не просто упрямую девчонку, а человека, который сейчас делает очень важный выбор.

Я не ожидал, что донором станет моя дочь, и та часть меня, которая всегда жила по принципу «каждый сам за себя», восстаёт против этого. Я не хочу, чтобы она рисковала. Не хочу, чтобы она отдавала часть себя чужому человеку

Но другая часть меня, та, что проснулась после того поцелуя с Викой, гордится ею до боли в груди, до слёз, которые подступают к моим глазам

– А… Виктория знает о происходящем? – Алёнка поднимает на меня глаза

– Я решил, что ей не надо ничего знать до определённого момента, – отвечаю я и мой голос звучит хрипло, будто я не говорил несколько дней

– Почему? – она не отводит взгляда

Я молчу. Потому что не могу признаться ей, что побоялся отчаяния Вики. Побоялся её слёз, её криков, её боли. Я не хотел, чтобы она снова проживала тот ужас, который пережила, когда умирал её муж. Я не хотел быть тем, кто приносит ей эту весть

– Боже мой, ты и правда её любишь, – Алёнка переходит на шёпот, и она ошарашенно отступает на шаг, будто я ударил её

– Ну, это ещё не факт, – пытаюсь я ухмыльнуться, вернуть себе ту самую маску надменности и презрения, которая всегда была моей защитой. – Давай-ка ты свои романтические глупости оставишь при себе

Но Алёнка не слушает. Она раздувает ноздри на выдохе и вдруг заявляет:

– А может вам с мамой всё-таки пора разойтись?!

Борис стоит в сторонке, бледный и растерянный. Виталий Игоревич не обращает на нас внимания, только продолжает изучать какие-то цифры на экране, подперев щёку кулаком, и он в своей сосредоточеености немного сопит

– Подожди, – говорю я, недоуменно глядя на дочь, – то есть ты за то, чтобы мы с мамой развелись?

– Ну уж точно не за то, как вы жили и живёте! – её голос срывается на крик, и в этом крике я слышу не только гнев, но и отчаяние

– Хорошо мы жили! – я тоже повышаю голос. – Не выдумывай!

– Правда?! – Алёнка бросается ко мне, и я не успеваю среагировать, как она толкает меня в грудь.

Я ошарашенно отступаю к окну. Глаза моей дочери полны слёз, и она замахивается снова. Вновь бьёт меня в грудь, и этот удар отдаётся в рёбрах болью

– Так хорошо жили, что мне тошно вспоминать?! – она опять бьёт меня в грудь, и я не отстраняюсь, не перехватываю её руки. Я просто стою и смотрю на неё. – Пока нормальные семьи вместе отдыхали, смотрели фильмы, играли в настолки, ходили на прогулки, вместе катались в походы, вместе спали, когда была гроза… – она сглатывает, и я вижу, как её горло сжимается от сдерживаемого крика, – то мы… мы…. мы… – её голос ломается, и она шумно выдыхает, глядя на меня с яростью, которая смешивается с горем, – никаких домашних посиделок у нас с вами не было. Никогда. Мы никогда не сидели на диване в обнимку и не смотрели какую-нибудь комедию

– Я не люблю комедии, – отвечаю я растерянно, и мой голос звучит глупо и нелепо даже для меня самого

– Да хоть ужастик! – взвизгивает она. – Все наши отпуска совместные были пустыми. Мама отдельно с такими же как она у бассейна, ты в баре на других баб смотришь, а мы с Арсом с нянями тусовались!

– Прекрати истерику, – говорю я, но мой голос дрожит

Я должен взять себя в руки! Должен заткнуть Алёнку! она не имеет права говорить со мной в таком тоне!

– У меня не было нормального детства, – Алёнка прищуривается. – Я не знала, что такое нормальные мама и папа, и очень удивлялась, когда мои друзья рассказывали про своих родителей. Прикинь, маленькие дети просыпаются от кошмаров и бегут к родителям под одеяло! Представляешь, папа! А бывает так, что родители вместе успокаивают дочь или сына. Вместе обнимают его, говорят как любят его и друг друга…

Я отворачиваюсь к окну. Я смотрю на серое небо и чувствую, как воздух застревает в лёгких. Вдох. Выдох. Вдох

– А когда ребёнок болеет, то мама и папа рядом, – Алёнка всхлипывает, и она сглатывает, пытаясь успокоиться. – А у нас что было, папа? Ничего. Вы пустые, папа! – она замолкает на секунду, а затем её голос становится тихим, дрожащим, почти беспомощным: – а теперь я вижу другого отца. Оказывается… оказывается в нём что-то есть… Так, может, и у мамы тоже что-то есть, но не рядом с тобой? А?

Я хочу огрызнуться, хочу накричать на неё, сказать, что она ничего не понимает, что мы жили так, как должны были жить, но воздух застревает в горле, и я чувствую, как в груди начинает давить. Я закрываю лицо трясущейся рукой и слышу, как с губ срывается короткий, прерывистый выдох

– Блин, – подаёт голос Борис, – как у вас всё стрёмно

– Ещё как стрёмно! – Алёнка шмыгает в ответ, и она в гневе обращается к Борису. – Вот у тебя, похоже, всё иначе было, да?

– Всё по-другому, – тихо отвечает тот. – Я тот, кто бегал к родителям под одеяло по ночам. И тот, с кем смотрели тупые мультики и комедии. Мама готовила попкорн, папа свой особенный домашний лимонад…

– Бесишь! – Алёнка тихо цедит сквозь зубы, но в её голосе слышу не злость, а зависть и тоску

– Прости, – ещё тише говорит Борис

– Дайте я уже подпишу это согласие и пойду, – мрачно говорит моя дочь, и я чувствую, как меня отпускает напряжение, сменяясь тупой болью в груди

– Вот, пожалуйста, – голос Виталия Игоревича звучит спокойно и отстранённо.

Я слышу, как шуршит бумага, и медленно опускаю руку. Поворачиваюсь. Алёнка сидит у стола Виталия Игоревича, склонившись над листом, и её ручка быстро скользит по бумаге. Её короткая мальчишеская стрижка топорщится на затылке

Ей плечи дрожат, и она сжимает зубы, чтобы не разрыдаться. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой в этом стерильно-белом кабинете, среди гор бумаг. Её щёки красные от слёз, ресницы слиплись… Я никогда не видел её такой

– Так ты в принципе по жизни говнюк? – вдруг спрашивает Борис

– Не лезь не в своё дело…– клокочу я

Алёнка ставит размашистую подпись, откладывает ручку и поднимается. Она подходит ко мне, заглядывает мне в глаза и шепчет:

– Если бы ты тогда женился на Виктории, то… она бы просто не позволила быть семье такой, какой она была у нас. Да и ты бы сам был другим, похоже

Я чувствую, как глаза начинает жечь. Алёнка продолжает, её голос звучит тихо, но ровно:

– Поэтому… разойдитесь вы уже с мамой… Вы друг друга замораживаете. Даже у нашего деда с нашей бабкой и то была, оказывается, любовь.

Она отступает, разворачивается, и я хватаю её за запястье. Кожа у неё горячая, и я чувствую, как бьётся её пульс. Она оглядывается

– Чего тебе?

– Ты… пожалуйста… – хрипло говорю я, и мой голос срывается на шёпот, – тебе надо к маме сейчас…

Я вспоминаю Дашу. Её глаза, которые изменились после Питера. В них поселилась тоска и печаль, но я никогда не узнаю, что с ней произошло. она не будет со мной честной и открытой. Может быть, Алёнка сможет её коснуться так же, как коснулась меня

– Я ей звонила сегодня, и она сказала, чтобы я не отвлекала её по пустякам

– Поэтому тебе и надо к ней… У нас с ней не выходят разговоры

– А раньше разве выходили?

– И раньше не выходили, – киваю я и закрываю глаза

– Надо же, папа, – голос Алёнки вздрагивает девичьей обидой, – вот какой ты на самом деле

Моя хватка слабеет. Она вырывает руку и шагает прочь. Я разворачиваюсь к окну и прикрываю рот ладонью. Зажмуриваюсь, и по моей щеке скатывается горькая, горячая, полная сожалений слеза

– А ты маме всё равно расскажи, – тихо говорит Алёнка Борису, – теперь-то… теперь у тебя есть мой костный мозг, а мой костный мозг заставит тебя жить лет до ста

Я слышу, как дверь открывается, а затем закрывается. В кабинете становится тихо. Только мерный гул кондиционера и шорох бумаг под рукой Виталия Игоревича

Я открываю глаза и смотрю на серое небо. В груди ещё болит

Я был плохим отцом, а Даша плохой матерью. Мы, правда, были пустыми родителями

– Но… – шепчет Борис, – она тебя всё равно любит. Не любила бы, то так не кричала бы.

– Но она права… – с трудом делаю вдох, – рядом с твоей мамой всё было иначе… Была бы совсем другая семья… И я этого испугался.

Глава 70. Королева

* Дарья *

– Вы должны повлиять на Демьяна, – строго и сердито заявляю я

Голос в тишине гостиной звучит слишком резко, слишком громко. Он отражается от высоких потолков с вычурной лепниной, от стен, обитых тёмно-зелёным штофом, от тяжёлых бархатных портьер, которые плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча послеполуденного солнца: Аркадий, отец Демьяна, не любит яркий солнечный свет

Братья моего мужа, Глеб и Адам, смотрят на меня с привычной для их семьи отстранённой снисходительностью

Глеб сидит на диване, закинув ногу на ногу, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, его лицо с правильными, почти скульптурными чертами не выражает ни малейшего интереса

Адам, младший, стоит у камина, прислонившись плечом к мраморной плите, и лениво разглядывает свои руки – крупные, с коротко стриженными ногтями

Аркадий, глава семейства, сидит в своём кресле, на котором он, кажется, провёл большую часть последних лет

Кресло массивное, с высокими резными подлокотниками, обитое зелёным бархатом, который местами вытерся до блеска

Старик дышит тяжело, с присвистом, каждый вдох даётся ему с заметным усилием.

Грудь под твидовым пиджаком поднимается и опускается в натужном ритме. Его морщинистое злое лицо обращено ко мне. Он смотрит мрачно и исподлобья, и его выцветшие глаза всё ещё хранят отблеск былой власти

Пятнистые и морщинистые руки лежат на подлокотниках. Они покрыты старческой пигментацией и обвиты выступающими синюшными венами. Пальцы с узловатыми суставами иногда мелко подрагивают

– Ты для этого нас собрала? – Адам медленно моргает

Он поправляет ворот своей светло-голубой рубашки и проводит ладонью по своим смоляным волосам, коротко остриженным на затылке

– Вы же его братья, – пожимаю плечами, – и никто из нас не хочет скандалов

– Мне всё равно, – Адам вздыхает и отворачивается к камину, где на мраморной полке стоят старые часы с бронзовыми фигурками. Он рассматривает их с наигранным интересом.. – Мне, честно говоря, всё равно, кто с кем спит, кто кого любит, кто уходит, кто остаётся

– Не женат и поэтому всё равно, – зло отвечает Аркадий, продолжая буравить меня недобрым взглядом. – Даша тебя вообще зря позвала. Пока не узнаешь, каково быть мужем, ты ничего дельного и не скажешь

– Ну, тогда я пошёл, – Адам усмехается и делает шаг прочь от камина

Аркадий переводит на него недовольный взгляд и щурится:

– Вот я всегда Демьяна самым противным называл, но, мне кажется, я ошибался

Адам деловито шагает мимо меня. Оглядывается и равнодушно говорит:

– Нельзя никак повлиять на Демьяна

Я шумно выдыхаю

Я это прекрасно знаю. Я знаю, что Демьян не поддаётся влиянию, что он идёт только своим путём. Но… я всё равно прошу у братьев Демьяна и его отца помощи. И прошу я не из-за гордости, не из-за желания сохранить брак ради денег или статуса

Я прошу из-за отчаяния, которое разрастается в груди, как чёрная опухоль, и из-за страха, который я не могу заглушить никакими мыслями о деньгах и власти

И боюсь я не развода, не одиночества, не потери статуса жены Соколова. Я боюсь того, что после развода с Демьяном я не смогу быть прежней. Что не смогу контролировать свои эмоции. Что меня захлестнут мысли о Максиме Грачеве – о его зелёных глазах, о его доброй улыбке, о том поцелуе под пасмурным питерским небом. Меня уничтожит желание быть с ним, просто быть рядом, дышать одним воздухом, смотреть на его улыбку, слушать его голос, когда он играет на гитаре и поёт эти дурацкие песни. Я даже в его собаке не вижу ничего ужасного

Я стану уязвимой. Я стану обычной, слабой бабой, которая живёт не мозгами и разумом, а тупыми эмоциями, которая будет ждать его звонка, которая будет задерживать дыхание при его взгляде на меня

Я так не хочу

И поэтому мне нужен Демьян. Своим равнодушием, холодной отстранённостью, своими изменами и презрением он и меня дисциплинирует. Он напоминает мне, что мир – это бизнес, а не чувства. Что любовь – это слабость, а слабость – это поражение

Только он может заставить меня забыть о Максиме и о том поцелуе под пасмурным питерским небом

Только его холодное презрение может заглушить тепло, которое разливается в груди, когда я думаю о престарелом гитаристе с его собаками и кошками

Адам выходит из гостиной, и я в ожидании смотрю на Глеба, который напряжённо созерцает высокий потолок с вычурной лепниной. На потолке, среди гипсовых розеток и завитков, изображены амуры и нимфы, их руки и ноги, кажется, сплетены в вечном танце, и в полумраке они выглядят почти живыми

– А ты зачем пришла? – Аркадий переводит на меня удивлённый взгляд, нырнув опять в своё старческое безумие

– Глеб, – я игнорирую старика, который начинает что-то бурчать под нос, – что ты скажешь?

– Ты не к тому обращаешься за помощью, – он вдруг смотрит на меня прямо и пронзительно

В его глазах я вижу тёмную решимость, от которой по спине бегут мурашки озноба. Я едва не передёргиваю плечами, как от мороза. Его взгляд слишком внимательный, слишком глубокий, будто он видит меня насквозь, видит ту панику, которую я пытаюсь скрыть под маской ледяного спокойствия. Он видит мою слабость, и от этого мне становится тошно

– Только не говори, что у тебя с Настей тоже нарисовались проблемы… – растерянно шепчу я, и мой голос звучит глухо, будто из-под воды

– Прости, но я не буду отвечать на этот вопрос, – Глеб встаёт

– Жить мне не даёте спокойно, – ворчит Аркадий, но как-то беззлобно

Я кидаю на него подозрительный взгляд. Он как-то изменился. В нём будто стало меньше его престарелого маразма, а лицо его, ещё минуту назад безжизненное, вдруг обрело осмысленность. Он сидит в своём кресле, но его поза стала прямее, увереннее, и в глазах, которые только что были мутными, проскальзывает едва заметная искра понимания

Но разве такое возможно?

– Чего смотришь?! – рявкает он. – Если бы я мог контролировать своих сыновей, то… тогда нельзя было бы их назвать мужиками. Ты что, Даша, совсем дура? Контролировать мужика – это значит сделать из него бабу.

После фыркает, обиженно скрещивает руки на груди и смотрит перед собой

– Я если в чём и уверен, – заявляет Глеб, – то в том, что ты баба умная, Даш. Да, ты мне никогда не нравилась и даже пугала. Я всегда думал, что ты маньячка, но ты не тупая

Поднимаю на него тяжёлый взгляд:

– Это я твоей жене не нравилась, – медленно проговариваю, – а ты просто перенял часть ее неприятия ко мне

– Ты странная стала, – Глеб вскидывает бровь. – Неужели и правда Демьяну удалось тебя растормошить в итоге?

Поджимаю губы

– А вот это уже интересно, – Глеб, которого я всегда считала самым хитрым из трёх братьев, – садится обратно на диван и прищуривается. – Ты спустя столько лет взяла и влюбилась в мужа-подонка?

Я аж сама чувствую, как мое лицо кривится в презрительной гримасе

– Нет, не влюбилась, – вздыхает Аркадий

– Тогда я интерес мгновенно потерял, – Глеб хмыкает, вновь поднимается с дивана и шагает прочь. У дверей оборачивается. – Но вообще… как у Демьяна дела?

Я тоже оборачиваюсь и хмурюсь:

– Очень надеюсь, что у него всё плохо

– Нормально у него дела, – Аркадий зевает. – Дурью, как обычно, мается. Одно радует, что мне эта дурость радует

– В каком смысле? – Глеб напрягается

– Я что-то говорил? – Аркадий переводит на него удивленные глаза

И я вдруг понимаю, что, похоже, мой свёкр придуривается. Глеб устало качает головой и выходит

Я молчу и смотрю на мои аккуратные острые ногти

Я не хочу быть слабой. Не хочу быть жалкой. Не хочу быть жалкой. Не хочу быть той, кого бросили, кого заменили, кого забыли

Кусаю губы до боли, сжимаю кулаки и судорожно думаю, как мне заставить Демьяна отвлечься от Горошкиной, которая разбудила в нём сердце

Может, прикончить её? Эта мысль мелькает в голове, как молния, и я чувствую, как по моему телу пробегает холодная дрожь

Хмыкаю. Это уже истерика и та самая слабость неуравновешенных бабищ, которые в страхе прибегают к сомнительным решениям

Так что Горошкина будет жить

Я – Королева, и я должна остаться Королевой даже в такой непростой ситуации. Я должна сохранить своё достоинство, свой контроль, свою силу

Вдох и выдох, и ко мне приходит элегантное и простое решение. Если я не могу противостоять Горошкиной, влюблённости Демьяна и его мужскому безумию, то я должна просто вернуть в свои руки инициативу. Не ждать, когда он меня бросит, а бросить его самой. Уйти до того, как он скажет, что ему нужна свобода

Я поднимаю взгляд на Аркадия, который удивлённо вскидывает бровь. Его глаза, мутные и выцветшие, сейчас кажутся цепкими и понимающими

– Даша, с таким взглядом женщины убивают

– Это я развожусь с Демьяном, – мило улыбаюсь. – И это я подниму вопрос о нашем разводе на очередном семейном ужине

Демьян пока ещё не говорил со мной о разводе. Наверное, он ждёт, что его отпустит. Это в его стиле. Он же не может просто так взять и признать, что готов ради Горошкиной отказаться от привычной жизни

– Сегодня же я свяжусь со своими адвокатами, – говорю я удивлённому Аркадию

Это не Демьян разрушает наш брак. Это я его разрушу. Это я выхожу из семьи Соколовых. И я сделаю это красиво, элегантно и с достоинством. Так, чтобы у Демьяна не осталось иллюзий, что я была жертвой или слабой женщиной

– И у меня есть даже уважительная причина для развода, – добавляю я, и моя улыбка становится шире

– Например, его измены? – хмыкает Аркадий. – Или Горошкина…

– Я встретила другого мужчину, – перебиваю старика и смотрю на него не мигая. – Вы же знаете, – усмехаюсь, – женщина никогда не уходит от мужа в пустоту

Я выдерживаю паузу, наслаждаясь тем, как Аркадий медленно переваривает мои слова. Его лицо становится сначала удивлённым, а потом – злым. Его челюсти сжимаются так сильно, что на скулах проступают желваки

Вместо того чтобы бояться Максима, я его использую. Пусть о Демьяне теперь шепчутся, что его идеальная жена ушла от него к другому. Это же какой удар по репутации Соколова Демьяна! Какой позор для человека, который всегда был символом силы и власти!

– Поднасрать решила моему сыну? – Аркадий прищуривается

– Имею полное право, – я тоже прищуриваюсь. – Я не позволю сделать из меня жалкую лохушку, которую выкидывают из своей жизни ради школьной любви

– Меня сейчас невероятно бесит, что я даже не могу тебе возразить, Даша, – шипит Аркадий. – Ты играешь очень грязно, но… да, имеешь полное право

– Я учусь у лучших, – парирую я. – Я долго смотрела на вашу семью, Аркадий. И я знаю, как вы играете

Встаю со своего места и делаю шаг к старику

– И я вас лично, Аркадий, приглашу на мою новую свадьбу, – с угрозой прищуриваюсь. – Только вас

Короче, влип Максимка. Не знаю как, но теперь мне придется реализовать план “выйти замуж за престарелого гитариста-бунтаря”

– С чего такая честь? – Аркадий медленно моргает, и его лицо на мгновение теряет свою маску злости

Я вижу в его глазах искреннее замешательство

– Это вы надоумили Демьяна жениться на мне, – цежу сквозь зубы. – Это будет вам моя благодарность

– А я вот возьму и приеду, – Аркадий хмыкает. – Я же безумный старик.