Текст книги "Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Глава 22 Лабораторные опыты и большая надежда

Я осторожно вошла в кабинет. Помещение оказалось просторным, но всё равно прилично заставленным мебелью: высокие шкафы до самого потолка, заставленные книгами и папками, стол с бумагами и чернильницами, несколько стульев у стены. В воздухе пахло старой бумагой, чернилами и табаком.

За массивным дубовым столом сидел сам профессор Уваров. Его морщинистое лицо показалось уставшим. Он чуть опустил очки на кончик носа, поправил их и посмотрел на меня поверх стёкол. Его губы тронула лёгкая улыбка.

– Ну что ж, заходите, – произнёс он негромко и, приподняв морщинистую руку, указал на стул напротив.

Я торопливо присела, чувствуя, как колени предательски дрожат. Сердце гулко билось, дыхание сбивалось. Я пыталась подобрать слова, но они путались в голове, не желая складываться в чёткие фразы.

Давно не помню себя такой неспокойной.

– Профессор… – выдохнула наконец. – Видите ли… иногда жизнь показывает нам такие картины, что они остаются перед глазами навсегда. Сегодня я была в отделении обречённых. Там… дети, – громко сглотнула. – И в их глазах действительно обреченность. Нет ничего страшнее, как мне кажется…

Я запнулась, потому что сердце защемило от сострадания.

– Но я считаю, что мы должны дать им шанс…

Взгляд профессора был сосредоточенным и внимательным. Он не перебивал, но я запнулась, и он все-таки произнес:

– Простите, но к чему вы клоните, барышня?

Я вдохнула поглубже, будто готовясь прыгнуть в омут с головой.

– Наверное, то, что я скажу, прозвучит для вас как безумие. Но можно попробовать создать лекарство. Я не знаю, поможет оно или нет, но шанс есть. Оно называется антибиотик.

Профессор замер на мгновение, потом уголки его губ приподнялись, и в глазах вспыхнуло любопытство.

– Антибиотик… – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Любопытно. Откуда же вы знаете о таком лекарстве? Кто его изобрёл?

– Ещё никто. По крайней мере, из тех, кого я знаю. Но мы можем попробовать.

Вместо насмешки или холодного скепсиса, которых я ожидала, профессор вдруг расплылся в почти мальчишеской улыбке.

– Очень интересно, – сказал он негромко, но в голосе его прозвучал настоящий восторг. – Я готов выслушать вас, дорогая! Но сперва…

Он протянул руку к маленькому колокольчику и позвонил. Почти сразу появилась горничная. Уваров бросил на меня короткий взгляд – испытующий, но уже доверчивый.

– Чаю, – распорядился он.

Очень быстро на столике у диванчика появились чашки. Мы пересели туда: профессор устроился напротив меня, опершись на резную спинку дивана, я – на край, с дрожью в руках, но с решимостью в сердце.

Я собрала все обрывки знаний, что когда-то читала в книгах, слышала на лекциях.

– Антибиотик… – начала осторожно. – Это вещество, которое способно уничтожать или останавливать рост бактерий. И если их можно убить, то и болезнь исчезнет…

Посмотрела на Ивана Константиновича испытующе: слышал ли он о бактериях. Но старик не выразил удивления. Значит, их уже обнаружили…

Обрадовалась и добавила уже более горячо:

– Нужные нам вещества иногда выделяют плесневые грибки. Они отравляют своим соком другие живые крошечные организмы. Если мы сумеем выделить этот сок и превратить его в лекарство, можно будет побеждать воспаления, гнойные раны, болезни горла.

Я подыскивала слова, стараясь говорить так, чтобы он понял, не спугнув его излишней фантастичностью.

– Подумайте, профессор, – продолжала я с жаром. – Лекарство, которое не просто сбивает жар или облегчает боль, а уничтожает саму причину недуга!

Он слушал так внимательно, что мне казалось – каждое слово впечатывается в его сознание.

– Постойте, барышня, – профессор вдруг поднял руку, мягко прерывая мой пылкий поток. Его глаза блеснули живым интересом. – Откуда у вас такие сведения? Разве ваш отец… неужели он работал над этим незадолго до смерти? У него были записи?

Я смутилась. Слишком острый вопрос, и ответить честно было невозможно. Лёгкий холод пробежал по коже, но я собралась и произнесла ровно:

– Да, отец работал над этим. Но записей не осталось. Я говорю только с его слов.

– Замечательно! – Иван Константинович оживился так, что даже приподнялся с кресла. – Я давно хотел узнать, над чем именно трудился ваш отец в последние годы. Он ведь намекал на какое-то сенсационное открытие, но делиться подробностями раньше времени категорически не желал. Вот оно! – он улыбнулся широко и искренне, как мальчишка. – Я просто счастлив!

Я поразилась своей удаче. Значит, можно всё списать на отца Ани? На его авторитет и на его имя? И мне не придётся ломать голову над тем, как оправдать собственные знания! Я почувствовала, как напряжение покидает плечи, дыхание стало ровнее.

«Спасибо, Господи», – пронеслось в мыслях. Я расслабилась и возблагодарила небо за эту неожиданную милость.

Профессор, между тем, уже снова всматривался в меня с живым интересом, готовый ловить каждое слово и дальше.

– Аннушка! Можно вас так называть? Думаю, это действительно станет сенсацией! И еще! Сделаем вот что: я освобожу вас от занятий на целую неделю. Наго́ните потом пройденный материал?

Я кивнула, профессор хохотнул.

– Я знал, что не ошибся в вас!

Широко улыбнулась: в нем я тоже не ошиблась…

* * *

Я была в восторге. Теперь меня не интересовало, кто что подумает или скажет, какой ещё виток сплетен произойдёт после того, как я останусь здесь, в кабинете профессора на целую неделю. Да-да, он позволил мне и ночевать здесь, если этого потребуют эксперименты. И дело в том, что к его кабинету примыкала небольшая лаборатория, где как раз можно было попытаться сделать антибиотик. Меня захватила страсть – страсть к медицине, которая пришла со мной ещё из прошлой жизни, а также огромное желание помочь несчастным детям.

Мы начали тем же вечером. Правда, мне пришлось отнести преподавательнице заявление, подписанное профессором. Она посмотрела на меня с огромным неодобрением, но перечить не стала. Всё это не важно, пусть я женщиной, которую опустят ещё ниже, лишь бы моё дело принесло плоды.

Лаборатория оказалась тесной, но светлой: высокий стол у окна, спиртовые горелки, стеклянные колбы с ватными пробками, фарфоровая ступка, пипетки, несколько узких пробирок в деревянной стойке и старенький микроскоп. На полке – банки с мясным бульоном и желатином, рядом – чистые стеклянные пластинки и широкий колокол для укрытия посевов от пыли.

Я прекрасно понимала: знаний о нужных процессах у меня было не так уж много. Я – терапевт, а не микробиолог, но любознательность всегда жила во мне. В прошлой жизни я нередко почитывала книги по микробиологии, больше из интереса, чем по долгу службы. В памяти уцелели некоторые обрывки, намёки, несколько принципов…

И всё же этого оказалось достаточно. Иван Константинович не зря был профессором: он подхватывал мои туманные идеи, превращал их в ясные мысли, заполнял пробелы своими знаниями и опытом. То, что я называла почти наугад, он тут же облекал в форму науки.

– Начнём с плесени, – сказала я, чувствуя, как от волнения чуть дрожат пальцы. – Нам нужен тот самый зеленовато-голубой грибок, что поселяется на хлебе.

Иван Константинович кивнул, он был оживлен и доволен, хотя передвигался с трудом.

– Достанем всё нужное. А стерильность обеспечим кипячением и огнём, – отозвался он деловито.

В лаборатории нашлось всё необходимое.

Мы прокипятили пинцеты и иглы, обожгли горлышки колб, разлили тёплый бульон с желатином тонким слоем в неглубокие чашки-блюдца. Я уложила на них крошки подсушенного хлеба с крохотными «островками» нужной плесени и накрыла стеклянным колоколом. В воздухе пахло тёплым бульоном и лёгкой сыростью. Сердце гулко билось – будто от каждого моего движения зависели чужие жизни.

Ночь тянулась длинно. Мы работали молча, только иногда профессор негромко спрашивал:

– Дальше?

– Дальше – посев микробов для пробы, – отвечала я. – Сначала на стекле и в бульоне. Если плесневой фильтрат подавит рост, у нас появится шанс.

Мы взяли мазки из горла у одного из фельдшеров с насморком (с его согласия, под строгой тайной), развели их в бульоне и засеяли тонким «газоном» на желатин. Инструменты – снова в кипяток, края посуды – к пламени, ватные пробки – плотно. Я не позволяла себе ни одной лишней небрежности: в этом мире стерильность была роскошью, но мы выжимали из неё всё.

Через сутки первый заход разочаровал: выросли тёмные, неправильные колонии – «не та» плесень. Я стиснула зубы.

– Выбросим, – твёрдо сказала я. – Нам нужна зелено-голубая, бархатистая.

– Согласен, – только и ответил профессор.

Мы повторили всё снова: другие корки хлеба, тоньше слой, суше воздух под колоколом. На третьи сутки на стекле рассыпались ровные изумрудные островки. Я не удержалась и улыбнулась – так широко, что щёки заболели.

– Кажется, это оно, – шепнул профессор, заглядывая в микроскоп.

Мы залили созревшие колонии плесени чистой тёплой водой, осторожно сняли их стерильной петлёй и пропустили жидкость через плотный бумажный фильтр. Получился мутноватый, едва пахучий настой – запах сырой земли и яблочной кожуры. Это был наш грубый «фильтрат».

Дальше – простейшая проба. На две одинаковые стеклянные пластинки я нанесла по капле мутного бульона с «нашими» микробами, рядом – по капле фильтрата плесени. Под колокол – и ждать. Профессор ходил по лаборатории, сцепив за спиной руки; я сидела, обняв колени, и ловила каждое его движение взглядом.

Час, второй. На первой пластинке бульон оставался равномерно мутным, жизнь в нём кипела. На второй по краю капли проступил светлый венчик. Под микроскопом – словно выкошенная полоска: движение микробов в ней редело, слабело (микроскоп, конечно, был крайне примитивным. Бактерии в нем выглядели, как палочки и точечки, но уследить за их движением было возможно)

– Видите? – прошептала я.

Профессор долго молчал, вглядываясь, потом выдохнул:

– Вижу. И, кажется, не верю собственным глазам.

Мы пошли дальше. Развели фильтрат в разных пропорциях, заложили ряд пробирок с бульоном, внесли туда одинаковое количество «наших» микробов. В одну – каплю фильтрата, в другую – две, третью оставили без него. Прокалённые ватные пробки, огонь, аккуратность – и снова ожидание.

К вечеру две опытные пробирки заметно «светлели»: осадок на дне был меньше, чем в контрольной. Микроскоп подтверждал: в препаратах из опытных пробирок бактерий становилось явно меньше, их движение становилось более вялым.

– Это ещё не лекарство, – сказала я, хотя руки дрожали от счастья. – Но это – первый признак действия.

– Действия, подавляющего жизнь невидимого врага, – задумчиво произнёс Иван Константинович. – Какая прелесть научной дерзости… Продолжим. Ночью – тоже.

Мы продолжили несмотря на дикую усталость. Я промывала стекло за стеклом, обжигала иглы и горлышки, перемалывала в ступке гнилые цитрусовые корки в надежде выделить «чистый сок плесени», фильтровала и помечала этикетками. Профессор аккуратно записывал все полученные результаты. Временами нас охватывало отчаяние – то плесень вырастет «не та», то желатин потечёт от жаркой ночи, то колбы треснут от неосторожного касания к пламени. Но каждый раз мы скреплялись и повторяли.

Под утро, когда в окно уже ложилась блеклая полоска света, я уронила лоб на сложенные руки. Профессор положил мне на плечо теплую, сухую ладонь

– Ещё немного, – сказал он спокойно. – Я уверен: мы на верном пути.

Я поднялась. Мы добавили к фильтрату щепоть соды – чтобы «успокоить» кислотность, снова профильтровали и повторили опыт.

Я закрыла глаза и выдохнула. Перед внутренним взором вспыхнули детские лица из «отделения обречённых».

– Дети должны жить, – произнесла шёпотом.

– Должны, – подтвердил профессор. – Но прежде, чем идти к ним, мы убедимся в безопасности. Днём попробуем образец на коже здорового санитара, на царапине. Никаких поспешностей.

Я кивнула. Волнение сменялось собранной решимостью. Перед нами была ещё долгая дорога – очистка, повторные пробы, осторожные тесты. Но главное уже произошло: в крошечной лаборатории, среди стекла, пламени и тишины, надежда впервые стала осязаемой…

Неужели мои старания наконец-то приносят ощутимые плоды?

Глава 23 Интуиция

Я проснулась от настойчивого стука в дверь, с трудом разлепила глаза и застонала от боли. Оказывается, уснула в кресле в неудобной позе, и шея дико затекла. С трудом выпрямилась, а стук тем временем становился всё настойчивее.

Огляделась. Кажется, я уснула прямо в лаборатории. Профессора не было. Я предположила, что он отдыхает у себя в комнате – она была смежной с его кабинетом.

Вышла из лаборатории, прошла через кабинет и осторожно открыла дверь. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Кажется, из служащих. Да, я пару раз видела его мельком среди преподавателей. Возможно, он был чьим-то секретарём или посыльным.

Он посмотрел на меня хмуро, как тут все обычно смотрели на меня, и строго произнёс:

– Геннадий Иванович потребовал, чтобы вы немедленно возвратились на курсы.

Я удивилась.

– Но ведь Иван Константинович подписывал разрешение для меня остаться в его лаборатории на семь дней… – проговорила растерянно.

– Сегодня уже девятый, – раздражённо буркнул молодой человек.

Я изумлённо выдохнула. Девятый день? Всё это время пролетело для меня, словно один миг. Но сердце сжалось от тяжёлой мысли: девять дней – это слишком много для тех детей в «отделении обречённых». Что, если я опоздала? Что, если их жизни уже оборвались, пока я здесь возилась с пробирками? Меня охватил страх – что не успею, не помогу, и тогда всё окажется напрасным.

– Да-да, конечно, я обязательно скоро приду, – поспешила согласиться я и закрыла дверь.

Так. Без паники! Чему быть, того не миновать!

Нужно забрать свои вещи, привести себя в порядок. Боже, всё это время я не была в душе!

Развернувшись, я увидела, как из комнаты сонный и взлохмаченный вышел профессор.

– Господин… – я бросилась к нему и остановилась в паре шагов. – К сожалению, мне нужно уходить. Оказывается, прошло уже девять дней. Моё присутствие требуется на курсах.

Старик явно огорчился. Потупил взгляд, причмокнул губами.

– Как жаль, дорогая, – произнёс он. – Мы ведь уже дошли до финальной стадии…

– Да, – выдохнула я. – Но боюсь, мне всё-таки нужно возвратиться. Я не хочу лишаться документа об образовании. Давайте я буду забегать сюда вечерами.

– Не торопись, – профессор наконец принял решение. – Я могу и сам доработать наши образцы. Ты-то заходи, но работать не будешь. Тебе ещё больше недели нагонять пропущенный материал. Давай так: помогать будешь только в случае крайней необходимости.

А потом он вдруг улыбнулся, и тысячи морщинок разбежались по его лицу.

– Ты просто замечательная девочка, настоящий учёный! Я горжусь тобой. Ты – истинная дочь своего отца, кто бы мог подумать!

Кажется, он даже прослезился…

Его теплые слова затронули тонкие струны в моей душе. Они пробрались куда-то глубоко, туда, где я давно чувствовала пустоту. Будто отец, которого у меня в реальности толком никогда не было, положил руку мне на плечо и сказал: «Я верю в тебя». Глаза защипало, но я сдержалась.

Вместо этого тоже расплылась в улыбке.

– Спасибо, профессор, – произнесла задорно, чувствуя глубокое облегчение. – Меня очень радует ваша похвала.

– Да, и не забывай о том, кто ты, Аннушка! И не слушай всяких глупцов, которые клевещут на тебя. Не волнуйся. Даже если с курсами у тебя не заладится, обязательно приходи ко мне. Я тебе любое образование обеспечу. И место работы тоже. Главное – держись. И веди себя благоразумно. Не давай повода противникам вытирать об тебя ноги.

– Спасибо, учту, – радостно произнесла я и поспешила в лабораторию, где собрала свои вещи: кое-что из одежды и пару книг.

В помывочной было пусто, и я очень быстро привела себя в порядок. Вернувшись в комнату, переоделась, после этого поспешила на занятия. Кажется, я пропустила только первый урок.

В классной комнате меня встретили самыми разными взглядами: кто-то смотрел с интересом, кто-то с недовольством, кто-то равнодушно. Преподавательница поджала губы. Это была тётка Клавдии. Конечно, уж после случившегося с племянницей она меня точно любить не станет.

Не успела я присесть, как она завалила меня массой вопросов. Хотела унизить перед всем классом в отместку за свою племянницу, но не тут-то было. Всё, о чём она спрашивала, было мне прекрасно знакомо ещё из прошлой жизни, поэтому ответила я без запинки. Она, правда, кривилась, всё время пыталась прицепиться ко мне, но в итоге усадила, так и не сказав, удачным был мой ответ или нет.

Однако то, что я не растерялась и даже при таком жёстком допросе ответила на все вопросы, вызвало удивление и даже восхищение в глазах некоторых девушек. Кажется, я начинаю побеждать в этом мире – хотя бы в сердцах некоторых.

После занятий я поспешила в свою комнату. Каково же было моё изумление, когда в неё, помимо Марии и Александры, вошла та самая барышня-аристократка, у которой Клавдия была на побегушках.

Я уставилась на неё в недоумении и буквально загородила проход. Та посмотрела на меня снизу вверх – я была немного выше её ростом – и с презрением произнесла:

– Чего встала? Дай пройти.

– Подожди-ка, – заупрямилась я. – Зачем ты заходишь в чужую комнату?

Она презрительно фыркнула:

– И вообще не чужую. Теперь я здесь живу.

Она легонько оттолкнула меня в сторону, прошла и бросила книжки на койку, на которой прежде спала Клавдия. У меня рот открылся от изумления. Что она тут забыла? С чего это вдруг?

Мария и Александра вели себя нарочито холодно. Не со мной, а с ней. Похоже, они тоже были недовольны столь странным соседством. Я решила не заострять внимание и поспешила к своей койке. Разложила вещи, в сумку, сложила то, что требовалось постирать. Придётся заняться этим как-нибудь вечером. Одежда у меня заканчивалась.

Целый вечер я всеми силами игнорировала девушку. Звали её, кстати, Иоланта. Она была дочерью барона – большая шишка. Марию и Александру постоянно дергала с приказаниями: то подай воды, то поднеси тетрадь, то зажги свечу. К сожалению, обе девушки её боялись и действительно всё это делали.

Я же молча закипала на своей койке, поражаясь чужой наглости. Наконец, Иоланте надоел мой игнор, и она прямо заявила:

– Ну что ты молчишь, Аня? Неужели боишься меня?

Я подняла на неё спокойный взгляд:

– С чего бы мне тебя бояться?

Она, лежавшая на койке и подпиравшая изящной рукой голову, усмехнулась:

– Как с чего? У меня есть деньги, связи, у меня есть власть, а у тебя нет ничего.

Я усмехнулась в ответ:

– Так с чего вдруг ты, имеющая деньги и связи, переселяешься в простую, можно сказать, бедняцкую комнату к очень небогатым соседкам? Странно как-то для такой богатой и знаменитой. Несолидно! Может, обанкротилась?

Мария беззвучно прыснула и поспешила прикрыть рот, Александра покраснела от удовольствия.

Улыбка сползла с лица Иоланты, глаза её злобно блеснули:

– А у тебя острый язык. Но не думай, что это тебе поможет. А вообще, мне просто стало любопытно: кто ты такая? Чем смогла покорить знаменитого профессора Уварова? Ни кожи, ни рожи, да и ума не особо много. А может быть, ты ему какие-то особенные услуги предоставляешь? Хотя он слишком старый пень, так что вряд ли эти услуги ему уже нужны… – хохотнула она.

Я в ярости сжала кулаки. Нет, Аня, держись. Молчи. Она тебя специально провоцирует. Пришлось взывать к собственному благоразумию. Это просто провокация. Она хочет устроить скандал и обвинить во всём меня.

– Только дурак повторяет за другими чужие глупости, – презрительно бросила я и вновь уткнулась в книжку, которую пыталась читать.

Воцарилась напряжённая тишина. Мария и Александра тоже замолчали, наблюдая за перепалкой. Мне даже показалось, что воздух завибрировал от того, что высокомерная аристократка задрожала.

Однако пауза длилась слишком долго, и я уж решила взглянуть на Иоланту, но она неожиданно подала голос, прозвучавший совершенно иначе:

– Ха-ха-ха! – рассмеялась она. – Ты даже умеешь шутить? Неожиданно!

Я посмотрела на неё с лёгким удивлением. Аристократка полусидела, привалившись к стене, и наблюдала за мной со снисходительной улыбкой.

– Что ж, это очень интересно. Думаю, нам удастся подружиться.

Мои брови взлетели вверх. Очередной ход конем? Она думает заговорить мне зубы и решила, что я растекусь лужицей от такого щедрого предложения? Поэтому я ответила прямо:

– Мы принадлежим к разным мирам. Куда мне, простой санитарке, дружить с такой высокородной девицей, как ты?

Она, конечно же, уловила сарказм в моём голосе. Лицо её мгновенно дёрнулось, но она умудрилась сохранить на нём насмешливое выражение.

– Ты всё шутишь? Ну что ж, я умею добиваться своего.

После этих слов Иоланта отвернулась и тоже взялась за книжку. Я уткнулась в строчки, ни слова не понимая. Всё внутри меня кричало о том, что эта девица крайне опасна. Клавдия по сравнению с ней была безобидным цветочком.

И тут мой разум прострелила мысль: я должна как можно скорее съехать из этой комнаты. Странное это было состояние. Разум говорил, что это безумие, что делать этого не нужно, что это уже перебор. А всё внутри повторяло: «Уходи, уходи, пока есть возможность».

Я долго боролась с собой. За окном опустились сумерки. Общежитие медленно отходило ко сну. А я ощущала всё более нарастающую панику от мысли, что теряю время.

Не выдержав внутреннего диссонанса, вскочила на ноги, набросила на себя кофту и вышла из комнаты. Остановившись посреди коридора, я выдохнула и решилась: что ж, слушать своё сердце – дело благородное. Только человек, способный послушаться собственной интуиции, может рассчитывать на настоящую безопасность. Разум же подводит всех без исключения.

Пойду-ка я искать кастеляншу…