Текст книги "Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Глава 9 Спасти больного

Еще один доктор, которого я перехватила в коридоре, едва выслушал меня.

– Мне некогда, девица, – бросил он, и, не сбавляя шага, исчез за поворотом.

Я осталась стоять, прижав ладони к груди. Внутри всё оборвалось. Если я сейчас ничего не сделаю – пациент умрёт. Умрет тихо и незаметно, потому что до него никому нет дела…

Я рванула в манипуляционную. Дежурной там не оказалось – видимо, ушла в перевязочную. Для вида взяла тряпку с полки и прошлась по шкафам, словно вытирая пыль. На самом деле прикидывала, что из находящихся здесь препаратов мне пригодится.

Что там было? Стеклянные пузырьки с карболовой кислотой и перекисью, несколько свёртков стерильного (насколько тут возможно) бинта, щипцы, катушки с нитками и иглы для наложения швов, баночка с порошком йодоформа, которым тут обрабатывали раны, а в углу – маленький ящик с аптекарскими шприцами многоразового использования.

Я колебалась насчёт укола. В моё время можно было бы ввести антибиотик или обезболивающее, но здесь… из инъекций я узнала лишь морфин, хинин и камфору. Первые два были не для этой ситуации: морфин – усыпит, хинин – от малярии. Камфора – чтобы «подстегнуть» сердце, но это не тот случай. Значит, всё, что могу – тщательно прочистить и перевязать.

Схватив пузырёк с карболкой, бинты, щипцы и йодоформ, я вернулась в палату.

Больной был без сознания, губы синеватые, дыхание рваное. Запах гнили от его раны ударил в нос, и я едва не поморщилась. Но времени на сантименты не было. Распахнула его рубаху, оттеснив одеяло. Рана на руке была глубокой, с засохшей коркой грязи и гноя по краям.

Я быстро смочила тряпицу в растворе карболки и вычистила гной, стараясь не думать о том, что руки у меня дрожат. Капли йодоформа посыпались на очищенную поверхность, и мужчина тихо застонал, даже не приходя в себя. Я прижала чистую марлю, туго перебинтовала, закрепив всё узлом на боку.

Человек на соседней койке молча наблюдал за мной, не сказав ни слова, пока я не закончила. Тогда он слегка приподнялся на локте и глухо произнёс:

– Я слышал… как медсёстры сегодня между собой разговаривали. Они сказали, что Мироном никто заниматься не будет. Потому что он не заплатил. А ему и нечем платить… От него жена отказалась, сын единственный умер…

Я замерла, не веря своим ушам.

– Что? – выдохнула ошеломленно.

– Вот так. Тут, если за тебя никто не занесёт, ты и не нужен, – мужчина опустил глаза.

Я вздрогнула, как будто кто-то плеснул за шиворот ведро ледяной воды. Это даже не халатность. Это – злонамеренное преступление. Вымогательство, из-за которого человека цинично обрекают на смерть.

Гнев затопил меня с головой. В груди всё сжалось в комок.

Я добьюсь, чтобы эти… преступники в белых халатах ответили перед судом. И пусть этот суд будет хоть земной, хоть небесный – но они ответят.

Мужчина, похоже, перестал метаться. Тело все еще пылало, но дыхание стало ровнее, а лицо – менее напряжённым.

Собрала использованные бинты и тряпицы в отдельный таз, протёрла стол, вымыла полы, не оставив ни пятнышка. Воздух в палате теперь пах йодоформом и чистотой, а не гнилью и страхом.

Сосед Мирона – мужчина лет сорока с перебинтованной ногой – внимательно наблюдал за мной. Его взгляд не был насмешливым или осуждающим, скорее… удивлённым, с оттенком уважения.

– А ведь тебе, девица, влетит за это… – пробормотал он, как бы констатируя очевидный факт.

Я кивнула, но ответила спокойно, почти с вызовом:

– Лишь бы человек был жив.

– Спасибо, – так же тихо сказал больной и отвернулся к стене. И я поняла, что мой поступок серьезно коснулся его…

Ушла работать в другие палаты, но каждые полчаса забегала к Мирону, чтобы проверить, дышит ли он, не поднялась ли температура еще выше. К вечеру его лоб был уже прохладным, и я позволила себе короткий, облегчённый вздох. Это было… чудо. По-другому не скажешь.

Но чудо это совершенно не интересовало медперсонал. За всё это время к Мирону так никто и не подошёл – ни врач, ни медсестра. Пару раз я прибегала к кабинету Романа Михайловича, но он ещё не вернулся в отделение.

Чувствовала досаду.

Обращаться к другим врачам? Бесполезно. Большинство из них казались мне холодными, надменными и до ужаса бесчеловечными. Роман Михайлович, конечно, тоже не отличался дружелюбием, но почему-то я была уверена: он бы не позволил пациенту умереть.

К ночи, измотанная, с гудящими ногами и усталой головой, я наконец отправилась к себе. Лишь успела переодеться и улечься на койку, как провалилась в сон…

А утром за мной пришли.

Глава 10 Обвинения

В кабинете Романа Михайловича было не протолкнуться, но передо мной неожиданно расступились все – и врачи, и медсёстры. Однако взгляды их были полны гнева и презрения.

Роман Михайлович сидел за столом и смотрел на меня сурово. Я держала лицо, понимая, что пришло время, когда я, возможно, победить не смогу. Просто потому, что эти люди изживут меня, воспользовавшись моим… не скажу, промахом – нет, моей вольностью и непослушанием местным законам. Ведь санитарка не имеет права обрабатывать раны больных без разрешения от вышестоящих.

В том, что меня вызвали именно по этой причине, я не сомневалась, но намеревалась не уронить своего достоинства до конца. Надежды на Романа Михайловича уже не было. Похоже, он принял чужую сторону, потому что, если бы я поговорила с ним заранее, если бы он был оповещён мной с глазу на глаз, возможно, поверил бы. Но не сейчас. Он слишком привык относиться к Анне как к лживой, изворотливой, с преступным складом ума девице.

Мне даже не в чем его обвинить, хотя он мог бы быть и поснисходительнее.

Наконец, я остановилась прямо напротив его стола.

– Анна, – проговорил Роман Михайлович сурово, – правда ли, что ты нарушила правила и взялась врачевать больного, когда тебе это делать запретили?

У меня поползли брови на лоб.

– Никто мне ничего не запрещал… – начала я, но меня тут же прервали.

Крикливый, противный голос молодого человека ударил по перепонкам. Я оглянулась и поняла, что это тот самый врач, который в первый же день отправил меня, так сказать, работать и не лезть в своё дело.

– Я приказал ей заниматься своими делами, – выкрикнул он, сверля меня ненавистным взглядом. – А она не послушалась прямого приказа!

– Не кричите так! – Роман Михайлович был суров и с ним тоже. – Я не собираюсь терпеть здесь базарный гвалт!

– Итак, Анна, – он снова перевёл взгляд на меня, – правда ли, что, проигнорировав приказания Олега Викторовича, вы не отправились заниматься своими прямыми обязанностями и начали зачем-то помогать пациенту?

– Правда, – ответила я, – но пациент умирал.

Поднялся гомон, крики возмущения.

– Что ты городишь? – выкрикнула одна из медсестёр. – Никто там не умирал. Это всё чушь! За ним ухаживали лучшие медсёстры нашего медицинского учреждения!!!

– Правда? – я посмотрела на неё с презрением. – Тогда почему у него была лихорадка и такое нагноение, что даже в палате находиться было невозможно? Там стояла дикая гнойная вонь. Человек умирал. И я даже не уверена, что сейчас он выкарабкается после пережитого…

– Вот именно! – заорала ещё одна медсестра. – После твоего вмешательства он может и не выкарабкаться. И тогда ты точно пойдёшь в тюрьму и будешь сидеть там всю свою жизнь!

Так-так, мне уже угрожают серьёзной расправой… Я повернулась к Роману Михайловичу.

– Я обращалась к двум докторам, объясняя ужасное состояние пациента. Больной, находящийся с умирающим в одной палате, может подтвердить мои слова. Я приходила к вам, но вас не оказалось на месте. Я искренне не хотела вмешиваться, но разве можно оставить человека умирать?

– Ты могла бы обратиться к простой медсестре, – оборвал меня Роман Михайлович.

– А они меня игнорировали, – парировала я. – Я понимала, что рискую, пытаясь помочь, но жизнь человеческая важнее ваших правил. Более того, я считаю, что это бесчеловечно – бросать человека умирать, если он не в состоянии заплатить!!!

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Кажется, я высказала что-то, что повергло всех в шок.

– Что ты городишь? – закричал ещё какой-то тип. – Она обвиняет нас в злонамеренности?

– Тихо! – выкрикнул Роман Михайлович, став гораздо более суровым. – О чём ты толкуешь, Анна?

– Больной, находящийся в этой же палате, сообщил мне, что Мирона, так зовут мужчину, которому я помогла, отказывались лечить, потому что за него никто не заплатил. Я готова идти в суд и давать показания по этому поводу!!!

– Да кто тебя будет слушать?! – закричали вокруг и медсёстры, и врачи.

Но Роман Михайлович, похоже, разозлился не на шутку. Он стукнул кулаком по столу и приказал всем, мягко говоря, заткнуться.

С большим трудом, но окружающие затихли.

– То есть ты утверждаешь, – он сверлил меня взглядом, – что наш медперсонал намеренно бросает больных умирать, если они не в состоянии заплатить?

– Да, я это утверждаю – со слов другого человека и исходя из состояния Мирона.

– Роман Михайлович, – вмешался тот самый молодой доктор, который наехал на меня в первую очередь, – мы не о том говорим. Эта женщина нарушила законы. У неё нет медицинского образования и навыков, позволяющих обрабатывать такие серьёзные раны. Я уверен, она нанесла ему непоправимый ущерб. Её нужно судить, а не просто разбирать её поступок между медперсоналом.

– Я сам решу, что нужно делать! – раздраженно рявкнул Роман Михайлович. – Эта история кажется мне слишком сложной, чтобы принимать чью-то сторону, не исследовав всё тщательно…

– Я думаю, нужно собрать совет! – грубый мужской голос послышался из-за дверей, и все окружающие обернулись, отступая в сторону.

В комнату вошёл высокий, крепкий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. У него были длинные седые волосы, выдающиеся черты лица, орлиный нос, тонкие губы и крепкие волосатые руки.

– Геннадий Иванович… – выдохнула одна из медсестёр.

Я поняла – это главврач больницы. Тот, кто считался здесь самым главным. Моё сердце забилось чаще. Скорее всего, именно от решения этого человека зависит моя дальнейшая судьба.

В итоге Геннадий Иванович разогнал всё это сборище, строго посмотрел мне в глаза и произнёс:

– Твоя судьба, Аня, будет решаться на совете. Мы соберём ведущих врачей со всех отделений, тщательно исследуем эту ситуацию и вынесем вердикт. Если решением большинства тебя уволят, я уже ничем не смогу помочь.

Я поняла, что в прошлом, видимо, этот мужчина помогал Анне, поэтому кротко кивнула и поблагодарила его. Он удивился, а я удивилась его реакции. Видимо, Анна не была такой сдержанной, какой я показала себя сейчас. Но обезьянничать я тоже не собиралась – хватит уже. Пытаться вписываться в её образ и дальше было бы совершенной глупостью.

– Ладно, иди, – бросил он, проходя вовнутрь кабинета и усаживаясь в свободное кресло. Я рванула к выходу и начала прикрывать дверь, но, уходя, в последний раз бросила взгляд на оставшихся в кабинете двоих – главврача и его помощника.

Роман Михайлович был крайне мрачным и задумчивым, и моё сердце трепетно забилось. Интуиция подсказывала, что зацепился он за информацию о вымогательстве денег. Возможно, слухи о подобном ходили и до меня.

Окончательно закрыв дверь, я выпрямилась и поспешила по коридору, чтобы поскорее заняться своими делами…

* * *

Я отдраивала коридор, когда за мной пришли. Одна из санитарок, кажется, её звали Раиса, с недовольным лицом сообщила, что Роман Михайлович зовёт меня к себе.

Я закатила глаза. Ну вот, опять. Сейчас снова будут отчитывать.

Да, он меня отчитывал, но, может быть, не так яростно, как раньше. Сказал, что разочарован. В очередной раз сказал, что устал:

– Я ведь просил тебя… просил тебя не создавать неприятностей! Ты понимаешь, что шансов вылететь отсюда с каждым днём становится всё больше?

Я неопределённо пожала плечами:

– Так что, мне нужно было закрыть на всё глаза и позволить человеку умереть? А как же совесть, Роман Михайлович? Она, знаете ли, у некоторых существует…

Молодой человек вспыхнул.

– Я, знаешь ли, знаю об этом! – бросил он и резко отвернулся к окну.

– Если знаете, – добавила я, – значит, пусть она вам и подскажет, виновна я или нет!

Он не ответил, продолжая стоять ко мне спиной. Я буквально чувствовала, как внутри этого молодого человека идёт борьба. Он презирал меня, откровенно недолюбливал, подозревал. Но у него, похоже, действительно была совесть. И она теребила его, не давая возможности полностью и бесповоротно встать на сторону моих обвинителей.

Я знала множество людей, которые так или иначе потом принимали сторону зла. Надеяться на его великодушие было бы глупо – это как опираться на острую палку. Такая и руку может пробить.

– Вот что, – наконец произнёс он, поворачиваясь ко мне, – Геннадий Иванович очень хочет тебе помочь, но медперсонал написал коллективное заявление, требуя изолировать тебя от пациентов хотя бы до времени разбирательства. Тебе придётся посидеть в своей комнате.

– Вы меня запираете? – уточнила я.

– Можно и так сказать. Иди, Анна, иди! И я сразу тебе скажу: шансов у тебя очень мало.

Я дерзко посмотрела ему в глаза:

– У вас тоже мало шансов… мало шансов научиться по-настоящему отличать добро от зла!

С этими словами я развернулась и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди всё сжимается от негодования и обиды. Да, этот мир всё больше поражает меня своим цинизмом, жестокостью и всякого рода душевными пороками.

Мне казалось, что люди, живущие в прошлом – а этот мир отчаянно напоминал девятнадцатый век – должны были быть мудрее, мягче, добрее. У нас принято считать, что вседозволенность, расцветшая в цивилизованном мире, делает людей всё более ожесточёнными и испорченными. Но, боюсь, испорченность – это удел всех времён и сословий.

Я вернулась в комнату, успев прихватить в столовой немного еды. Через полчаса замок снаружи щёлкнул, и я поняла – меня заперли. Улеглась на кровати, ощущая в груди пустоту. Что ж, по крайней мере, перед своей совестью я абсолютно чиста.

Будь что будет.

Закрыла глаза и погрузилась в сон. Хоть посплю лишний час – и то хорошо…

Глава 11 Совет

В животе предательски урчало. Я ведь не только не поужинала вчера, потому что была заперта, но и пропустила завтрак по той же причине. И трудно было понять – часть ли это моего наказания или банальный недосмотр со стороны Романа Михайловича. Хотя, если честно, особой разницы в данном случае не было. Всё равно меня мучило чувство, что желудок вот-вот начнёт грызть меня изнутри. И это отвлекало едва ли не сильнее страха перед тем, что ждало за дверью.

Помещение, куда меня вызвали, оказалось просторным, но атмосфера в нём была крайне давящей. Высокие окна, затянутые полупрозрачными занавесями, пропускали тусклый свет, отчего всё вокруг казалось холодным. Длинный массивный стол занимал почти весь центр комнаты, а за ним уже расселись те, кто должен был вынести мне приговор или… помилование. Но на последнее надеяться не приходилось.

Стоило мне переступить порог, как десяток строгих взглядов вонзился в меня одновременно.

Все присутствующие были мужчинами и являлись заведующими отделениями этого медицинского комплекса. Возраст большинства был почтенным, но находились и совсем молодые: такие как Роман Михайлович и еще трое, подобных ему. Многие носили усы, некоторые даже бакенбарды, но объединяло их одно – жгучая неприязнь ко мне.

Из всех присутствующих была только одна женщина. Она сидела чуть в стороне, держа на коленях толстую тетрадь и успевала записывать каждое слово, едва ли не опережая говорящих.

Стенографистка!

Мне пришлось собрать по кусочкам свою решимость, скрепиться и сделать несколько шагов вперёд, встав перед моими будущими обвинителями, как Жанна д’Арк перед костром.

Нашелся среди них также Геннадий Иванович – главврач. Он сидел неподалёку от меня и выглядел мрачным, неторопливо листая какие-то бумаги и словно не замечая, что я вошла.

Роман Михайлович поглядел на меня пару мгновений и опустил взгляд.

Когда шёпотки улеглись, он поднялся на ноги и произнёс:

– Итак, начнём. Нам нужно обсудить ситуацию, которая произошла вчера в хирургическом отделении. Прежде всего хочу напомнить, что мы должны судить непредвзято и честно, взвешивать все «за» и «против», не отрицать очевидных фактов и не спешить с выводами, если факты не очевидны. Я провёл небольшое расследование вчерашнего инцидента, и ситуация крайне неоднозначная.

Не дав сказать мне и слова, он начал сухо и коротко излагать факты произошедшего – о том, что меня, санитарку, персонал хирургического отделения обвинил в превышении полномочий. Якобы я обвинила докторов и медсестёр в халатном обращении с пациентом, а также в шантаже этого пациента и манипулировании его здоровьем ради выгоды.

– Более того, – добавил он, – Анна Кротова не отрицает того, что действительно сделала первязку больному без разрешения высостоящего персонала..

– Тогда почему мы вообще это обсуждаем? – бросил долговязый старик, глядя на меня из-под кустистых бровей.

– Потому что дело неоднозначное, – недовольно продолжил Роман Михайлович.

– Есть ли свидетели произошедшего? – громко уточнил мужчина лет пятидесяти, который выглядел менее агрессивным.

– Да. Анна назвала свидетеля. Это второй больной из палаты. Я опрашивал его сегодня, и он отрицает всё, что она рассказала.

Я вытаращилась на Романа Михайловича с открытым ртом. Что??? Получается, тот мужчина подставил меня? Но ведь мне казалось, что мой поступок его коснулся, и он выглядел таким искренним тогда…

Почувствовала себя ужасно разочарованной, но… тут же в голову пришла другая мысль. Разве не видела я этих акул в белых халатах? Наверняка припугнули. Или наоборот – купили. Человеку просто стало страшно, мне не в чем его винить.

Однако теперь я знала: дело действительно плохо. Без этого свидетеля мои слова – ничто. Я поняла, что можно даже не пытаться бороться. Это бесполезно. И весь этот совет был теперь не более чем фарсом.

Однако… нельзя было ударить в грязь лицом.

Поэтому я напустила на себя равнодушное выражение и стала просто наблюдать за развитием дальнейших событий.

В общем, когда Роман Михайлович прекратил изложение оставшихся фактов, собравшиеся загудели. Наконец один из них выкрикнул:

– Вы осмотрели пострадавшего пациента? Каково его состояние на сегодняшний момент?

– Он всё ещё не пришёл в себя, – произнёс Роман Михайлович, – но я бы назвал его состояние удовлетворительным.

– Значит, санитарка никому не причинила вреда, – вдруг послышался крайне старческий голос, почти что скрип.

Я обратила внимание, что старейший из присутствующих, мужчина лет девяноста, не меньше, глядел на меня неожиданно мягким взглядом. Мягким и… каким-то ностальгическим, что ли.

Я опешила.

Кто это, интересно?

– Профессор Уваров, это мало что меняет, – обратился к нему мужчина помоложе, сидящий рядом. – То, что человек не пострадал от неправомерных действий этой девицы, – настоящее чудо. Она всё равно должна быть сурово наказана!

– Чтобы кого-то наказать, – парировал профессор, – нужно, чтобы был доказан ущерб. Какой в данном случае ущерб от того, что она попыталась ему якобы помочь? Никакого. Так что мы здесь обсуждаем?

– Если она не будет наказана, – продолжил молодой человек возмущённо, – то снова начнёт «помогать», и пациенты будут в опасности. Её нельзя держать в нашей больнице!

Лекари снова загудели, и я получила подтверждение, что большая часть из них не на моей стороне. Стояла, смотрела на всё это, удручённая и огорчённая тем, что справедливость так и не восторжествует.

– Я предлагаю, – снова послышался старческий голос профессора, – поговорить с девушкой и узнать степень её медицинской подготовки. Ведь если она обладает достаточными знаниями в медицине, пусть даже без официального подтверждения, значит, она не может нанести вреда, а может приносить только пользу!

– Но ведь это неправильно! – молодчик всё не унимался. – Никто без соответствующего образования не должен выполнять столь сложные процедуры, как уход за больным…

– В наше время, – прервал его профессор с легким раздражением, – когда не существовало всех этих ваших глупых бумажек и документов, любая медсестра была женщиной, пришедшей с улицы, которой в двух словах рассказали её обязанности. Так что не рассказывайте мне о том, кто что должен или не должен!

Я смотрела на этого старичка и радовалась. Хоть кто-то здесь выглядел адекватным. Но поможет ли это, если он против всех совершенно один?

– Итак, дорогая, – обратился он ко мне, беззубо улыбаясь. Боже, сколько же ему лет! – Я знаю, что вы – дочь моего дорогого коллеги, ныне покойного, к сожалению, Александра Иосифовича Кротова. Мы многое прошли вместе, и я надеюсь, что он всё-таки смог каким-то образом привить вам немножечко своего таланта.

Доктор, который был помоложе, презрительно фыркнул:

– Простите, профессор, но вынужден вас разочаровать. Всем известно, что Анна Александровна весьма и весьма посредственна. Мало того, что она едва может читать и писать, мало того, что она имеет не совсем добрую репутацию, так ещё и простые, элементарные обязанности санитарки выполняет из рук вон плохо. Можете представить, что она могла сотворить с больным?

– Тише, тише, молодой человек, – осадил его профессор. – Я сам составлю о барышне впечатление, когда вы наконец-то дадите мне с ней поговорить! Не трудитесь более и не перебивайте, пожалуйста…

Пристыженный молодой человек замолчал. Тогда старик наконец смог обратиться ко мне напрямую, и никто его больше не прерывал…