Текст книги "Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава 58 Что-то началось

Когда Эдуард ушёл, Роман Михайлович принял окончательное решение: он откроется Анне по-настоящему! Последние барьеры были отброшены, последние отзвуки голоса матери, всплывающие в разуме, подавлены. Он любит эту уникальную женщину и женится на ней, даже если весь мир будет против!

Тут же в душе разлилось спокойствие, которого так недоставало всё это время. Роман Михайлович выдохнул и расправил плечи. Теперь он не мог дождаться следующей встречи с Анной, чтобы поговорить. Как жаль, что невозможно сделать это прямо сейчас!

Но нет – наставления брата не прошли даром: к нормальному предложению руки и сердца нужно подготовиться. Вечером он пригласит её на ужин где-то в городе и там обо всём расскажет.

Вызвал слугу, потребовал приготовить на вечер свой лучший костюм, а потом, задумавшись, послал его в магазин женской одежды около центральной площади. Там много готовых моделей, хотя и стоили они баснословно дорого. Но для такого случая он готов на всё. Анне нужно новое платье и, наконец, тёплый плащ, о котором стоило позаботиться уже давно…

Однако не прошло и получаса после ухода слуги, как лекарский корпус был оглушён тревожным колокольным звоном, сообщающим о каком-то бедствии. Роман Михайлович подскочил на ноги и бросился к окну. Увидев дым, поднимающийся от одного из зданий комплекса, молодой человек понял, что начался пожар.

Он развернулся и бросился прочь из кабинета. Пожар – это страшно. В первую очередь нужно спасать больных…

* * *

Я была зла. Очень зла. Честно говоря, такой острой обиды на Романа Михайловича, как сейчас, я ещё не чувствовала никогда. Поняла, что действительно готова отказаться от него и забыть о нём: он достаточно меня измучил своими придирками и подозрениями.

Какая же я была глупая, когда велась на его знаки внимания и прочее неадекватное!

Желая отомстить Роману Михайловичу, я даже стала подумывать о романе с Михаилом, но потом отвергла эту мысль. Нет, слишком отвратительно – использовать кого-либо для своих целей. Стало стыдно за такие мысли.

Да не нужен мне вообще никто! Снова лучшее лекарство для души – это погрузиться в работу.

Приняв такое решение, я отправилась в лабораторию, всеми силами пытаясь выбросить последние события из головы.

И вдруг раздался протяжный колокольный звон, из-за которого проходящие мимо медсестры вскрикнули.

– Боже, сигнал тревоги! – воскликнула одна. – Что-то случилось! В последний раз колокол звонил только когда крыша в терапии обвалилась!

Девушки убежали, а я замерла. Сердце кольнуло тревогой.

Кажется… что-то началось.

* * *

Эдуард Михайлович хмурился, с удивлением читая отчёт о расследовании тайных действий премьер-министра. Глаза буквально лезли на лоб от масштабности того, что сумел сотворить этот человек за несколько лет. То, что сейчас в руках Эдуарда Михайловича оказались эти сведения, можно было назвать чистой удачей.

Один из сообщников премьер-министра прокололся. Его взяли с поличным на мелких махинациях. Эдуард Михайлович сам проводил допрос и запугал мужчину так, что тот не выдержал. Он выдал и организаторов, и помощников, и всех сообщников с головой. Правда, пришлось дать ему обещание, что его отпустят в соседнее княжество и он не понесёт никакой ответственности за участие в преступных делах премьер-министра.

А тот, как выяснилось, развернул такую сеть шпионов, что впору было позавидовать. Сотни человек, в том числе из Министерства дознавателей, подчинялись непосредственно ему, исполняя любые приказы. Вот почему в последнее время всё больше преступлений заканчивались оправданием задержанных – на что давно жаловались некоторые из лояльных князю чиновников.

Но не только это поразило Эдуарда Михайловича. Он узнал ещё один секрет премьер-министра: оказалось, что корабли того с пугающей регулярностью отправлялись на небольшой остров неподалёку от столицы, который много столетий принадлежал храмовникам Оракула.

Князь никогда не вмешивался в дела храма, если храмовники не вмешивались в его политику. По факту этот остров в обычное время был закрыт для посещений. Паломники могли попасть в храмовый комплекс лишь несколько раз в год.

А вот корабли премьер-министра посещали остров без особых проблем – примерно два раза в месяц.

Заговор? Храмовники готовят смену династии? Это уже попахивало изменой, но… Эдуард Михайлович не спешил делать скоропалительных выводов.

– Вы смогли разузнать, что именно свозится на остров Оракула? – княжич требовательно посмотрел на офицера.

– Простите, ещё нет, – тот опустил голову. – Но есть намёки. Один из моих людей смог пробраться на корабль перед отправкой и сообщил, что там слышен трупный запах… а ещё на корабле много мешков соли.

Эдуард Михайлович замер, раздумывая.

Трупный запах?

Не связано ли это с телами, которые регулярно вывозились из лекарского комплекса подчинённым премьер-министра – Сергеем Антоновичем Бутанским?..

Закралась тревога.

– Скорее, – приказал он. – Сергея Антоновича арестовать и доставить ко мне. Отделение отверженных оцепить.

Офицер поклонился и бросился исполнять поручение, а наследник напряжённо выдохнул. Хоть бы успеть!

* * *

Пылало отделение отверженных.

Я замерла посреди аллеи в ужасе, глядя, как языки пламени вырываются из окон первого этажа. По тревоге к зданию уже устремлялись солдаты и обслуживающий персонал. От колодцев, которых во дворе медицинского комплекса было три, потянулись вереницы людей, передающих друг другу вёдра с водой.

Господи… там же столько больных, которые не способны выбраться сами! Пронзило таким отчаянием, что я бросилась вперёд, сломя голову, но чьи-то руки тут же поймали меня.

– Аннушка, не ходи, пожалуйста.

Это был Михаил. Он прижал меня к себе так крепко, что я едва не задохнулась.

– Отпусти, – процедила я, пытаясь вырваться. – Я должна что-то сделать. Я не могу на это смотреть!

– Ты погибнешь там. И не сможешь никому помочь, – сурово ответил он. – Для этого есть мужчины. Солдаты. Слуги, в конце концов. Медбратья. Остановись, глупая девчонка! Я так и знал, что ты ринешься в самую гущу. Едва успел.

Я затихла. Он прав… От меня действительно никакого толку. Хотя, может быть, я смогла бы вывести хоть пару человек… но донести их сама – нет. А большинство в этом отделении лежачие.

– О Боже… – простонала я. – Они ведь погибнут! Это так страшно. Почему начался пожар?

– Боюсь, кое-кто заметает следы, – мрачно проговорил Михаил…

Глава 59 Только бы

Из окон Отделения отверженных валил дым – чёрный, густой, смертоносный. Я смотрела на него с ужасом, видела, как он заволакивает небо, превращаясь в атрибут преисподней. Меня потряхивало. Я непроизвольно начала молиться.

Михаил перестал удерживать меня, потому что я уже никуда не рвалась. Честно, у меня не было сил. Только бессилие, заставлявшее ёжиться от ужаса.

А потом я заметила, что из главного входа отделения начали на руках выносить больных. И в ту же секунду ожила.

Значит, кто-то достаточно храбрый и отважный рванул туда и прямо сейчас спасает людей!

Стремительно побежала ко входу здания. Дым из него выползал тонкими струйками. Несколько санитаров, грязных от копоти, вытащили очередного лежачего больного.

Я, увидев медсестёр, топчущихся вдали, громко рявкнула:

– Быстро сюда! Давайте! Оттягиваем их подальше!

На удивление, они послушались, и мы совместными усилиями начали укладывать несчастных прямо на аллеях. Я скомандовала, чтобы принесли матрасы из других отделений, и закипела работа.

Михаил тоже ринулся внутрь отделения на помощь санитарам. Я заметила это – и пожалела, что у меня нет таких же физических данных. Я действительно никого не утащу на себе. Буду только мешать.

Лучше помогу здесь.

Больным давали воду, укрывали одеялами. К сожалению, я в силу своего не самого высокого статуса не могла решать, в какое отделение их распределить. Это должен был организовать кто-то из врачей. Поэтому мы хотя бы укрывали их и пытались утешить, как только могли.

В здании всё трещало. Дым становился всё гуще. Я слышала крики о помощи – они леденили душу.

Наконец из здания вынырнули с очередным больным, которого уложили неподалёку, прямо на землю. Я подбежала – и вдруг встретилась взглядом с одним из спасателей.

Это был Роман Михайлович.

Я едва узнала его: весь в копоти, одежда разорвана, один из длинных локонов явно обгорел. На руках – многочисленные ожоги, хотя, с виду, не слишком сильные. Я смотрела на него и не могла поверить.

Так он уже там? Давно там… фактически на передовой! Буквально первым ринулся спасать людей.

Сердце моё растаяло. И я поняла, что все мои надуманные обиды и гроша ломаного не стоят. Пусть он тысячу раз грубиян и чурбан, но у него такое доброе и искреннее сердце!

Роман Михайлович настоящий герой.

Наверное, что-то такое он увидел в моем взгляде, потому что его глаза, подёрнутые туманом волнения, вдруг посветлели. Он шагнул ближе, потом схватил меня за лицо обеими ладонями и рывком прикоснулся губами к моим губам.

Поцелуй был мимолётным, как одно мгновение. Но в нём было столько… столько всего!

Его тоска. Его сожаление. Чувства. Полнота искренности…

Я прочувствовала эту гамму всем своим нутром. Даже не представляю как – просто распознала её, словно прикоснувшись к его душе сверхъестественным образом.

А ещё – мне о многом сказал его взгляд. Тоскливый, умоляющий, просящий… и прощающийся.

От этого последнего оттенка эмоций стало дурно. Что это значит? Почему???

Роман Михайлович уже оторвался от меня, развернулся и стремительно рванул обратно в горящее здание.

И я поняла.

Он попрощался. На всякий случай. Попрощался таким вот невероятным способом.

И сердце моё отчаянно заныло.

А ведь правда… он может и не выйти оттуда. Там опасно, там смерть!

А я? Неужели я буду просто стоять и смотреть?

Но нет. Я тоже буду трудиться.

С ещё большим рвением я стала принимать больных, всякий раз высматривая черноволосую голову с подпалённым локоном.

Роман Михайлович появлялся несколько раз. Так же выскакивал наружу уже опалённый и закопчённый Михаил. Он тоже, объединившись с несколькими санитарами, помогал выносить больных. Дело благородное, но я едва его замечала. Где-то на краю сознания понимала, что это не очень справедливо, однако всё моё сердце было там – с Романом Михайловичем.

В этот момент я была готова простить ему всё, что угодно. И согласиться на любые его глупые или странные предложения.

Он хочет, чтобы мы поженились? Фиктивно? Да хоть так – лишь бы остался жив! Лишь бы было за кого выходить замуж…

Наконец, в очередной раз выскочивший Михаил сообщил, что больных осталось около пяти человек. Спасли почти всех.

Пятый…

Четвёртый…

Третий…

Михаил и его команда работали, не покладая рук.

А вот Роман Михайлович всё не появлялся.

В какой-то момент я подбежала к Михаилу, схватила его за руку и отчаянно крикнула:

– А как же Роман Михайлович?! Ты не видел его? Почему он не выходит?!

Михаил нахмурился:

– Я не знаю. Мы разделились на разных этажах.

Всё внутри меня опустилось.

– Он пошёл на верхний, правда?.. – прошептала едва слышно.

Подняла глаза и увидела, что дым, валивший с верхнего этажа, был самым чёрным, самым густым и самым смертельно опасным.

– Господи… – прошептала с отчаянием. – Только сохрани его… умоляю! Прошу тебя, верни мне его живым.

…Наконец вынесли последнего, пятого больного. И занимался этим Михаил. Романа Михайловича не было.

Боже, где он?..

Я бросилась к другу, смотря на него глазами, полными слёз.

– Ты не встречал его? Он не появлялся?

Михаил пожал плечами.

– Извини, но нет. Кажется, он услышал крики с верхнего этажа и побежал туда.

– Я должна ему помочь!

Попыталась рвануть следом, но Михаил схватил меня за талию и резко оттянул.

– Прекрати, Аня! – прошипел мне на ухо. – Немедленно! Ты будешь только мешать. Роман Михайлович сильный. Возможно, он выберется!

– Скорее! Пошлите туда кого-нибудь! Пусть спасут его! – закричала я во всё горло.

И несколько санитаров действительно бросились внутрь, чтобы помочь.

Но в этот момент раздался оглушительный треск, и крыша, объятая пламенем, провалилась вовнутрь.

Я, глядя на это всё, почувствовала, что буквально "отъезжаю" в обморок – от ужаса, от осознания того, что, возможно, потеряла Романа Михайловича навсегда.

И действительно отъехала. Мрак накрыл с головой, иллюзорный покой затопил сознание…

* * *

Когда же очнулась, то вспомнила всё в первое же мгновение – и попыталась резко присесть. Голова закружилась, затошнило, но я уже оглядывалась вокруг, пытаясь понять, что происходит.

Вместо горящего здания вокруг была комната.

Я соскочила с лекарской кушетки, поспешно обулась и рванула прочь, едва не падая от слабости. В коридорах было полно народу. На меня никто не обращал внимания.

Я схватила первую попавшуюся медсестру и прокричала ей в лицо:

– Роман Михайлович Гаврилов! Помощник главврача! Он жив? Где он? Скажите!

Но она отрицательно мотнула головой – ничего не знает.

Я схватила другую. Потом ещё одну. И так – человек пять, пока наконец не увидела кого-то из лекарей.

Ах да… это же тот самый противный со всех сторон родственник княгини – Степан Павлович собственной персоной. Бледный, взъерошенный – он раздавал жёсткие указания окружающим.

Я подбежала к нему и даже в какой-то степени грубо потребовала:

– Скажите, где Роман Михайлович? Что с ним? Расскажите мне! Я должна знать!

Он воззрился на меня, как на букашку, посмевшую укусить его за нос. Уже собирался дать отпор, но, кажется, что-то вспомнил. Наверное, тот факт, что я считаюсь невестой младшего княжича.

Он подавил гнев и недовольно проговорил:

– Он в реанимации. Идите в ожоговое отделение и не мешайте работать!

Отвернулся, продолжая командовать медсёстрами.

А я поняла: жив. Слава Богу, жив!!!

Правда, от волнения едва не отъехала снова, но прислонилась к стене, пытаясь утихомирить бешено колотящееся сердце.

Однако реанимация – это очень, очень плохо…

Глава 60 Не волнуйтесь

Реанимация занимала треть этажа, и туда абы кого не впускали. Более того, на входе стояли охранники в форме княжеской охраны. Я сразу поняла, что это из-за Романа Михайловича. Боже, неужели опасаются какого-то нападения или возможных провокаций?

Меня, естественно, не пропустили – мол, кроме сотрудников терапевтического и ожогового отделений никому вход запрещён.

Однако мимо проходил какой-то доктор, имени которого я даже не знала, и он тихо шепнул охранникам, что я невеста Романа Михайловича. Воины переглянулись, смутились, несколько мгновений колебались – и всё-таки меня пропустили.

Я была благодарна тому врачу, имени которого так и не узнала. Надо же, кто-то за последнее время успел расположиться ко мне. Наверное, это всё благодаря статусу.

Внутри реанимации царила тяжёлая, гнетущая тишина. Пространство было разделено на несколько секций ширмами и занавесями из плотной ткани. В воздухе стоял резкий запах лекарств, крови и дыма. Где-то тихо стонали больные, слышалось приглушённое дыхание, звон металлических инструментов и негромкие, сдержанные голоса медперсонала.

Я остановила медсестру и спросила, в какой палате Роман Михайлович. Та коротко указала направление.

Когда я вошла, первым делом поняла: это отдельная палата – для явно титулованных особ. Просторнее остальных, с толстыми стенами, отдельным окном, массивной кроватью, чистым бельём и собственным столиком для лекарств. Здесь было тише, спокойнее, уютнее, если уютной в принципе может быть палата тех, кто находится на грани смерти….

Впрочем, заметила я всё это мельком – потому что всё моё внимание было приковано к больному, лежащему на широкой койке.

Роман Михайлович был укрыт тонким одеялом. Руки тщательно перебинтованы, грудь тоже. Лицо же, не считая нескольких царапин, было совершенно чистым – только очень бледным и явно исхудавшим.

Чёрные длинные волосы, разметались по подушке. Заострившиеся черты вызвали приступ жалости и боли – так что мне даже пришлось схватиться за сердце, чтобы оно не выскочило наружу.

– Роман Михайлович… – прошептала я, осторожно подходя ближе и останавливаясь рядом с ним.

Смотреть на него было больно. Боже, возможно, на теле ужасные ожоги! Я попыталась найти карточку с описанием его состояния, но не нашла.

Наконец почувствовала слабость в ногах, придвинула стул и присела вплотную к кушетке.

Он спал. Пальцы во сне едва заметно подрагивали. Мне отчаянно захотелось взять его за руку, но я не смела, боясь причинить ему боль. В душе царил такой раздрай, что я едва могла дышать.

Даже не представляла, что сказала бы ему, если бы он сейчас был в сознании. Может быть, похвалила бы. Сказала бы, что он молодец, герой. А может быть – даже извинилась? Не знаю. Всё, что приходило в голову, выглядело таким ничтожным.

Я до сих пор не могла понять, что между нами происходит. Ещё недавно была уверена, что его отношение ко мне на самом деле было совершенно равнодушным.

Но зачем-то же он тогда меня поцеловал перед тем, как войти в горящее здание? Что-то в этом было. Так не поступают, когда в сердце пусто…

Моё сердце в ответ на эти мысли заколотилось.

– Роман Михайлович… – прошептала едва слышно. – Я понимаю, что вы меня не слышите, но я просто не могу молчать. Это молчание гнетёт. Я не знаю, что сейчас сказать. Вы удивительный человек. У вас такое благородное сердце. Вы пожертвовали своим здоровьем, чтобы спасти людей, обречённых на смерть. У меня нет слов, чтобы выразить своё восхищение. Поэтому буду сейчас мямлить и говорить непонятно что. Мне жаль… жаль, что между нами были разногласия, размолвки. Я не совсем понимаю вас, вы, наверное, не совсем понимаете меня. Но самое главное сейчас – чтобы вы были здоровы. Чтобы вы выкарабкались, и всё у вас было хорошо. Только держитесь, слышите? Только поскорее возвращайтесь к нам…

Я запнулась, опустила голову, а потом всё-таки добавила:

– Возвращайтесь ко мне.

И вдруг его ресницы дрогнули. Медленно, будто осторожно Роман Михайлович открыл глаза.

Я замерла, рассматривая его затуманенный взгляд и буквально перестав дышать.

– Вы меня слышите? – прошептала я и осторожно прикоснулась к его ладони. – Роман Михайлович, как вы?

Он смотрел на меня несколько мгновений и не шевелился, будто изучал. Я не могла понять выражения его лица.

И вдруг его пересохшие губы растянулись в едва заметной улыбке.

Эта улыбка произвела на меня такое впечатление, что я едва не разрыдалась. На самом деле я человек несентиментальный, довольно-таки хладнокровный, но меня просто накрыло облегчением, болью, состраданием – не знаю ещё чем.

Отчаянно захотелось прижаться к нему и прошептать что-то ласковое. И только привычка никогда не делать поспешных шагов остановила меня.

Вдруг дверь в палату распахнулась, и кто-то влетел внутрь.

– Что здесь происходит?! Кто вы такая?! – раздался визгливый мужской голос.

Я осторожно обернулась. Передо мной стоял молодой человек – смутно знакомый. В докторском одеянии, с перстнем на пальце, указывающим на принадлежность к аристократии, с раздражённым и недовольным выражением лица.

– В эту палату запрещено кого-либо впускать! Немедленно выметайтесь! Вы из какого отделения?

Я поняла, что он заметил на мне одеяние медсестры, и именно поэтому так себя повёл.

– Эй! Зачем вы касаетесь пациента?!

Он наконец разглядел, что мои пальцы всё ещё лежат на ладони Романа Михайловича.

Я поспешно встала и посмотрела на молодого человека с недовольством.

– Здесь тяжело больной пациент. Не думаю, что стоит рядом с ним разговаривать криком!

У молодого человека глаза полезли на лоб от моей «наглости». Он набрал воздуха в грудь побольше, собираясь продолжить свои вопли, но я резко прервала его:

– Прежде чем вы продолжите, – резко сказала я, – будьте добры, отчитайтесь.

Он замер, явно не ожидая подобного поворота.

– Каким образом обработаны ожоги у Романа Михайловича? – потребовала я уже совсем иным тоном, холодным и деловым. – Что именно было сделано сразу после прибытия пациента? Очищали ли раны от копоти и обгоревшей ткани? Использовали ли охлаждение водой или холодными компрессами, и если да – как долго?

Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Похоже, я сразила его наповал.

– Повязки, – продолжала я, не отводя взгляда. – Чем пропитаны? Маслом? Жиром? Использовалась ли льняная ткань, прокипячённая и просушенная? Или бинты? Чем промывали? Отваром ромашки? Коры дуба? Календулы? Использовали ли зверобой или тысячелистник для предупреждения воспаления? И ещё. Какие травы вы планируете применять дальше? Подумали ли вы о череде, шалфее, корне алтея? О примочках с отваром липового цвета? Или хотя бы о слабом растворе уксуса для снятия жара?

Молодой доктор стоял передо мной с таким выражением лица, будто его только что прилюдно разобрали на части. Он смотрел на меня ошеломлённо, явно не понимая, кто я такая и почему задаю такие вопросы.

Несколько секунд он молчал, потом всё-таки выпрямился, смерил меня высокомерно-возмущенным взглядом и процедил сквозь зубы:

– Да как вы вообще смеете разговаривать со мной приказным тоном и требовать какого-то отчета??? Кто вы такая, я вас спрашиваю??? Я немедленно позову охрану, и вы проведете в княжеской темнице не одну ночь за такую наглость! Боле того, я пожалуюсь главврачу и потребую, чтобы столь наглую медсестру выгнали из нашего медицинского комплекса и чтобы никакая… чернь не смела командовать вышестоящими и что-то из себя строить!!!

Он даже сделал шаг вперёд, явно собираясь придать словам значимости и угрозы, но в этот момент дверь в палату распахнулась и некто остановился за его спиной, прислушиваясь к каждому слову.

Это был главврач – Геннадий Иванович Протасов.

– Посторонись, – зычно бросил он, буквально отпихивая молодого докторишку в сторону. – Аннушка, здравствуйте.

Он расплылся в улыбке и поспешил ко мне.

– Вы пришли навестить своего жениха? Что ж, я безумно рад видеть вас здесь! Не волнуйтесь, с ним будет все хорошо!!!

Я облегченно выдохнула.

Молодой доктор при этом замер в углу, вытаращил на меня испуганные глаза и почти перестал дышать.

– Кто это у нас тут? – продолжил главврач, проследив за моим взглядом. – Орёшь на княжескую невесту? Не советую тебе поступать так впредь, практикант!

Молодой человек буквально посерел.

– Так вот, товарищ практикант, – холодно продолжил главврач, – за то, что вы повышали голос без причины, нанося моральную травму больному и унижая его невесту, я буду разговаривать с вашим куратором о вашем поведении, и не факт, что вы задержитесь в нашем комплексе еще хоть сколько-нибудь…

Практиканта уже трясло от ужаса. Он громко сглотнул, пробормотал извинения и выскочил из палаты – хоронить, наверное, свою гордыню в пепле растоптанных амбиций.

– Гонору-то выше крыши, – раздраженно пробормотал Геннадий Иванович, поворачиваясь к Роману Михайловичу. – Устроил тут, видите ли, выволочку княжеской невесте. Будущей княжне!!!

Раньше, когда кто-то называл меня подобным образом, я чувствовала стыд и возмущение, потому что знала – это ложь. Но теперь… теперь я бы так хотела, чтобы это оказалось правдой.

Я бы могла всю жизнь находиться рядом с Романом Михайловичем, помогать ему, защищать его, заботиться о нём.

Повернулась к фиктивному жениху и обнаружила, что он улыбается. Смотрит на меня и улыбается.

Однако на его губе образовалась трещина. Из неё выступила крупная капля крови.

– О Боже, Роман Михайлович! – воскликнула я. – Вам нельзя улыбаться!!!

И вообще, неужели никто здесь не придумал гигиеническую помаду, или вазелин, или, не знаю, какого-нибудь натопленного жира, чтобы смазывать губы???

Схватила чистую тканевую салфетку и осторожно промокнула губу, убирая кровь.

Но Роман Михайлович не переставал улыбаться, глядя на меня сияющими глазами, будто… будто я была центром его вселенной.

Боже, кажется, я покраснела под этим взглядом, словно юная неискушённая дева…

Геннадий Иванович положил мне руку на плечо и, наклонившись к уху, осторожно шепнул:

– Аннушка! Не беспокойтесь! Ожоги Романа Михайловича совершенно незначительны! Он легко отделался и скоро снова будет в строю! А реанимация… мы поместили его сюда, чтобы ослабить бдительность тех, кто рад был бы избавиться от настырного княжича и вообще княжеского рода. Так что… можете расслабиться. А сейчас я оставлю вас. Поболтайте, вам это нужно. Кстати, с этого дня назначаю вас его личной сиделкой!

Подмигнув мне, мужчина похлопал Романа Михайловича по ноге и покинул палату.

Я наконец уняла безумное биение сердца и посмотрела молодому человеку в глаза…