Текст книги "Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Глава 28 Непонятная, переменчивая, загадочная

Геннадий Иванович Протасов, главный врач медицинского корпуса, был несколько на взводе. Он вызвал к себе своего помощника по одному неотложному делу.

Когда Роман Михайлович зашёл в кабинет с вопросительным выражением на лице, Геннадий Иванович хмуро поджал губы и попросил его присесть.

– Рома, у меня есть некоторые затруднения.

– Я слушаю вас, – Роман выглядел сосредоточенным.

– Ты прекрасно знаешь, что я очень благоволю к Анне Кротовой. В память о её выдающемся отце я обещал позаботиться о ней. И до сего момента тщательно исполнял это. Конечно, я не мог оказывать ей чрезмерно особенного расположения, просто чтобы медперсонал не посчитал меня предвзятым. Поэтому я действовал осмотрительно. Сейчас же я в некотором тупике. Потому что Анна, как мне кажется, пошла по интересному пути, но при этом умудрилась нажить себе множество врагов.

Роман Михайлович кивнул, подтверждая это.

– И в чём же вопрос? – уточнил он осторожно.

– А в том, что профессора Уварова и его исследования никто особенно не воспринимает всерьёз. Ты же знаешь, его считают эксцентричным и выжившим из ума стариком.

– Однако этот «выживший из ума старик», так сказать, излечил трёх детей, которых уже списали со смертельным диагнозом! – не удержался от возгласа молодой аристократ.

– Согласен, – Геннадий Иванович наконец перестал метаться по комнате и уселся в кресло. – Но ты же знаешь, наш народ, медицинское общество в частности… Им нужны доказательства, документы, признания и так далее. Просто словам они не верят. Создавать комиссию, на которой каждый убедился бы в подлинности этих исследований, я просто не в состоянии. Сейчас нет ни времени, ни денег. А по комплексу, да и вне его пределов уже давно ползут неприятные слухи. Дошли даже до князя.

– Какие именно? – встрепенулся Роман Михайлович.

– Анну считают здесь не очень праведной девицей. И это пятно смыть с ее репутации довольно сложно. Она уже погрязла в нескольких скандалах, в том числе и с тобой. Ты и профессор не последние люди в нашем княжестве, поэтому у людей всё это на слуху до сих пор. В итоге несколько видных докторов, пока не буду называть их имён, требуют её немедленного увольнения. К тому же, я уверен, что руку к этому приложил и барон Вознесенский, отец Иоланты Вознесенской, которую ты отчислил. Я бы махнул на это рукой. Но у них связи, понимаешь? Если они перестанут сотрудничать с нашим комплексом, мы лишимся множества меценатов. А без этого клинику нам не удержать.

Роман Михайлович кивнул. Новость его однозначно не обрадовала.

– Но, может быть, ради этого всё-таки стоит созвать комиссию, продемонстрировать успехи профессора и Анны в том числе?

– Ты же знаешь, Ром, – скривился Геннадий Иванович. – У нас сейчас с финансами туговато. А для организации такого мероприятия требуется приличная сумма. В общем, нужно идти на поклон к князю, просить у него финансовой поддержки для нашего учреждения. А это всегда крайне сложно. И как бы ради чего? Ради того, чтобы обелить одну юную девушку? Мне кажется это дело рискованным и слишком сложным.

– Ну а если просто поговорить с недовольными, поручиться за неё перед ними? – предложил Роман Михайлович.

Главный врач вздёрнул брови вверх.

– Что? И это говорит мне тот, кто Анну на дух не переносит? Что с тобой случилось, Рома? Неужели попал под её чары? – Геннадий Иванович беззлобно ухмыльнулся.

А Роман воспринял это слишком всерьёз. Выпрямился, нахмурился, стал похож на взъерошенного петуха.

– Вы же понимаете, что это не так, – ответил он суховато. – Просто я объективен и на слово верю профессору Уварову. Он заявил, что именно она создала это чудо-лекарство. Да, она использовала разработки отца, но опыты провела самостоятельно и справилась на отлично, я считаю. Поэтому будет несправедливо, если она лишится работы после таких замечательных результатов. Несмотря на отвратительную репутацию и неприглядное прошлое, у Анны огромный потенциал. И не признавать этого – большая ошибка.

Геннадий Иванович восхитился:

– Вижу, ты действительно оценил очарование.

– Исключительно, как работника…

– Что ж, ты всегда обладал чистым, светлым взглядом. Тебе неважно происхождение, лишь бы у человека были заслуги, и я тебя очень хорошо понимаю. Поэтому есть у меня одна идея. Ты обещал Анне, помнится, что после окончания курсов возьмёшь её к себе в хирургическое отделение. Но, учитывая происходящие волнения, думаю, её следует определить в отделение отверженных.

– Что?! – изумился Роман Михайлович. – Но ведь это худшее отделение в нашем комплексе! И вы прекрасно знаете нравы Сергея Антоновича. С ним невозможно сладить. Он же Анну со свету сживет!

– Да знаю, знаю, – проворчал Геннадий Иванович. – Управы на него нет. Но у меня же тоже нет выхода, понимаешь? Это лучше, чем увольнение по надуманным поводам. Ну, поработает Анна там, может быть, пару месяцев… ну или хотя бы полгода. Все остынут – и вернём её к тебе под крыло. Просто… если я отправлю её именно туда, то работники, имеющие претензии, успокоятся. Воспримут это как некое понижение в должности или наказание. Они считают её выскочкой. А так всем станет хорошо. Платить будем ей с надбавкой. Я это устрою. Но пусть уж потерпит маленько. Такова жизнь, таковы реалии!

Роман Михайлович напряжённо выдохнул.

– Не нравится мне всё это. Несправедливо, – пробормотал он.

Главврач махнул рукой.

– Знаю я, не напоминай, у самого душа болит. Но у нас нет полноты власти. И с этим ничего не поделать. Если бы я мог заставить недоброжелателей замолчать, я бы это сделал. Но они слишком богаты. А деньги решают всё. Поэтому поговори с ней ты.

– Но почему я? – на лице Романа Михайловича появилось некое беспомощное выражение.

Геннадий Иванович не удержался и хмыкнул:

– Да ты её боишься, как я посмотрю.

Молодой человек возмутился:

– О чём вы вообще? Я просто не люблю приносить людям дурные вести.

Главврач хохотнул:

– Ладно, ладно, сделаю вид, что поверил. Просто поговори. Ты найдёшь слова. Красноречием тебя Бог не обделил.

Роману Михайловичу не оставалось ничего, как кивнуть. Он вышел из кабинета своего начальника с очень хмурым видом.

Тяжело выдохнул. В последнее время даже видеть Анну становилось каким-то испытанием. А тут придётся сообщать о такой великой несправедливости и нарушать собственные обещания. Эх, как же это скверно и неприятно! Геннадий Иванович свалил на него самую сложную работу. Но придётся перетерпеть.

Роман Михайлович ненавидел это. Ненавидел несправедливость. А теперь должен был участвовать в ней. Но ничего не поделаешь.

Анну он вызвал к себе сразу же, как только вернулся в свой кабинет. Она вошла, покорно склонив голову. С лёгким удовлетворением он заметил, что её щёки перестали быть такими впалыми. Значит, немного отъелась. Это обстоятельство легло бальзамом на сердце, и Роман Михайлович почувствовал, что ему становится легче. Хотя… с чего вдруг?

– Анна, присаживайтесь, – он указал на стул.

Она покорно присела, не поднимая глаз. Само воплощение кротости.

– Я знаю, что вы закончили курсы и получили документ. Я вас с этим поздравляю. Оценки у вас замечательные. Но есть один вопрос.

– Спасибо, – проговорила она без особых эмоций. – В чём же вопрос?

– Я помню, что обещал вам место в своём отделении. И оно обязательно у вас будет. Но несколько позже.

Анна вздрогнула и резко подняла на Романа Михайловича глаза. В её взгляде читалось недоверие и лёгкое возмущение. Эти эмоции совсем не вязались с её кротким видом.

– И почему же? – в её голосе проскользнули напряжение и обида.

Да, он так и знал, что огорчит ее…

– Нет, не подумайте, дело не в вас. Просто так сложились обстоятельства… – начал он, пытаясь уйти от прямого ответа. – Вместо хирургии вам придётся несколько месяцев поработать в отделении отверженных…

Он ожидал возмущения, крика, требований. Но лицо Анны вдруг просветлело.

– Правда? – произнесла она почти радостно. – Ну тогда я согласна!

Девушка выглядела такой довольной, что Роман Михайлович опешил. А она что, просто не знает, каково это отделение? Надолго работники там не задерживаются: увольняются оттуда нервными и морально раздавленными. Потому что смотреть на чужие смерти очень тяжело. Ещё не говоря о том, что глава этого отделения категорически не подчиняется главврачу и обладает просто отвратительным характером.

Дело в том, что Сергей Антонович, глава этого отделения, являлся родным братом первого министра. С такими связями он делал то, что ему вздумается. И никого не слушал. Прямых нарушений за ним замечено не было, поэтому сместить его законным путём не представлялось возможным.

– Я согласна, – повторила Анна, вырывая Романа Михайловича из глубоких размышлений. – Когда я могу приступать?

Он смотрел в её светлое, радостное лицо и совершенно не понимал. Поэтому посчитал своим долгом её предупредить.

– Аннушка… – произнёс он и осёкся.

Дело в том, что профессор Уваров так часто называл её именно уменьшительно-ласкательным именем, что это звучание впечаталось в разум Романа намертво. А сейчас вырвалось само собой.

Молодая женщина опешила и посмотрела на него удивлённо. Он смутился и даже не смог этого скрыть. Выпрямился, пытаясь принять невозмутимый вид.

– Анна! – поспешно исправился. – Я должен вас предупредить. Условия работы там крайне тяжёлые – и морально, и физически. Глава отделения очень сложный человек. Если бы не возникшая необходимость, вас бы туда никто не направлял. Но у вас достаточно навыков и знаний, а теперь уже и документов, чтобы попробовать себя на новом поприще, можно сказать, в самой сложной среде. Возможно, вам стоит воспринимать всё, что будет происходить далее, как часть вашего дальнейшего обучения…

Закончив на этой туманной ноте, Роман Михайлович выдохнул. Но Анна, похоже, совершенно не восприняла его слова всерьёз. По крайней мере, ему так показалось. Она по-прежнему выглядела довольной и нетерпеливо постукивала пальцами по колену.

– Простите за повторение вопроса, – произнесла она, – но когда я могу приступать?

Роман Михайлович уставился на неё в изумлении. Она или глухая, или глупая… Но однозначно с ней не всё в порядке. Ни один человек, побывавший в этом отделении, не хотел бы там работать. А она там была не раз – и всё равно хочет. Что же с ней не так? Откуда она такая взялась? Странная, непонятная, непоследовательная, переменчивая. Почему она то одна, то другая? Почему то полна чувств, то холодна, как лёд? Почему то святая, то грешница?

Роман Михайлович окончательно запутался.

А Анна поднялась на ноги, посмотрела на него сверху вниз и произнесла:

– Думаю, я могу приступать прямо завтра. Документы у меня на руках, я не хочу откладывать…

– Ну, если так… – наконец вымолвил Роман Михайлович. – Тогда приступайте завтра. Если будут проблемы – приходите ко мне.

Губы Анны тронула лёгкая улыбка.

– Я запомню ваше предложение. А сейчас прощайте.

Она слегка поклонилась и выскочила из кабинета, оставив Романа Михайловича растерянным и удивлённым.

И всё-таки она удивительна. Предугадать её мысли и поступки невозможно. Что же из этого выйдет? Похоже, с этого дня он будет очень часто заглядывать в отделение отверженных. Не сможет устоять и будет бегать проверять, всё ли у неё хорошо…

Глава 29 Что здесь творится?

По негласной традиции мой переход в отделение отверженных означал и перемену места жительства. Мне выделили комнату в подвальном помещении.

Когда я зашла туда, то поразилась до глубины души. Она была такой грязной и так отчаянно воняла, что закрались подозрения: неужели здесь держали каких-то животных? И вообще, весь подвал выглядел темницей, которую не мыли лет триста, наверное.

Зажав нос, я обернулась к кастелянше и вопросительно приподняла брови.

– Разве это жилое помещение? По-моему, здесь жить невозможно.

Женщина смерила меня хмурым взглядом.

– Значит, живи на улице, – бросила она и, развернувшись, потопала прочь.

Я схватилась за голову. Вот почему Роман Михайлович выглядел таким виноватым, когда говорил мне о переводе сюда. Видимо, сюрпризы только начинаются.

Я больше часа выдраивала комнатушку. Маленькое узкое окно было только под потолком, на уровне земли. В комнате стояла сырость, стены были покрыты тонким слоем плесени. Это же убийство для организма!

Потребовала у кастелянши кувшин уксуса. Та нехотя дала. Мне пришлось обработать все стены, пол и потолок, чтобы убить грибок. Хотя бы матрас оказался сухим и чистым. Он был набит сухой травой, но выглядел ровным и аккуратным. Я застелила его простынёй и прикрыла одеялом.

Щербатый стол стоял в углу, под ним – отхожее ведро. Да уж, это действительно темница. По-другому и не скажешь. Тут даже стула не нашлось и не было ни единой полки, чтобы поставить книги.

Да, книги я прихватила с собой. Пусть это было незаконно, но я не думаю, что кто-то помнил о том, что в углу каморки хранилось такое богатство. С этого момента буду считать эти книги исключительно своей собственностью.

Справившись с уборкой, я поправила на себе одежду, потуже скрутила волосы и решила отправиться к своему непосредственному начальству – к некоему Сергею Антоновичу Бутанскому, о котором я слышала очень много нелестных слов.

Да, я уже бывала здесь и обращала внимание на недомытый пол и грязноватые стены. Но теперь осматривала окружающее более тщательно и внимательно.

Пока шла по коридору отделения, замечала, что ручки на дверях палат были грязными. Вокруг них красовались пятна от множества прикосновений. Пол выглядел тусклым, мусора на нем я не заметила, но его однозначно давно не мыли.

Странно… Здесь явно не хватает санитарок. Или же они отчаянно ленивы…

Медсестры, проходившие мимо, не здоровались, хотя я была одета в точно такую же форму. Высокомерие не обогнуло и это Богом забытое место.

Наконец, я остановилась перед дверью в кабинет начальства. Постучала. После разрешения войти – вошла.

За огромным дубовым столом сидел грузный мужчина. Его лоснящиеся щёки подрагивали от напряжения, потому что он что-то старательно выводил пером в большой книге. На голове у мужчины красовался очевидный парик: столь идеально накрученные волосы не могли принадлежать ему самому.

Я коротко огляделась. Обстановка в кабинете была просто шикарной, как будто я только что из подворотни попала во дворец. Здесь всё кричало о богатстве и роскоши: тяжёлые бархатные портьеры, массивный ковер с золотым узором, инкрустированный шкаф, блестящий хрусталь на столике у окна, несколько дорогих картин в позолоченных рамах, а рядом – часы с боем на резной тумбе. Даже перо в его руках выглядело драгоценным.

Наконец, мужчина закончил писать, отложил перо и посмотрел на меня недовольным, флегматичным взглядом. Окинул меня с головы до ног, поджал пухлые губы и произнёс:

– Я так понимаю, вы Анна Кротова, наша новоявленная медсестра. Только что окончили курсы, не так ли?

– Да, это я, – я поклонилась, как требовал местный этикет.

– Что ж, посмотрим, посмотрим, на что вы способны.

Он поднялся, потянулся к какой-то бумаге, развернул её. Я поняла, что это моё личное дело.

– О, – удивился он, – так вы дочь знаменитого профессора Кротова. Откуда у него дочь? – он хмыкнул. – Старый холостяк вообще никогда не был замечен в обществе женщин. Впрочем, вы на него действительно чем-то похожи. А он не слыл красавцем, замечу…

Мужчина скривился. Я поняла, что меня только что обозвали дурнушкой. Скривилась в ответ, стараясь игнорировать подобную грубость, и делая вид, что улыбаюсь. Но моя гримаса не ускользнула от взгляда Сергея Антоновича.

Он нахмурился и после строго выдал:

– Что ж, я взял вас в наше отделение только с условием, что вы проработаете испытательный срок. Если через месяц мне не понравится ваша работа, я позабочусь о вашем увольнении и оставлю соответствующую характеристику. Вам всё понятно, Анна?

Я едва сдержалась, чтобы не съязвить. Но, сцепив зубы, проговорила:

– Понятно.

Не время ерепениться. Я пришла сюда помогать, а не отстаивать свою гордость.

– Можете быть свободны. За вами закрепляются семь палат, – он назвал их номера и нетерпеливым жестом выпроводил меня из кабинета.

Впечатления у меня были крайне негативные. Впрочем, я не потеряла доброго расположения духа. Почему? Потому что я хотела здесь работать. Я хотела помочь обречённым. Я хотела что-то изменить.

Однажды нам с профессором это уже удалось. В этом отделении люди не выздоравливали. Они просто уходили. Отмучивались. Проживали свои последние дни и часы. Но я бы хотела, чтобы это отделение было пустым. И теперь у меня есть шанс, потому что я здесь работаю официально.

Первым делом я обошла все палаты, за которыми меня закрепили. На моё появление никто даже не отреагировал. В двух палатах лежали мужчины. В трёх – женщины. А в одной – дети.

Я вздрагивала всякий раз, смотря на измождённые лица. Кто-то метался в бреду, кто-то выглядел апатичным, кто-то спал. А может быть, это уже был и смертельный сон. Почувствовала, как сердце начинает безумно колотиться в груди.

Я нашла укромный уголок, чтобы перевести дух. Мне нужен план действий. Я теперь медсестра, но не врач. По крайней мере, я могу контролировать работу санитарок. Могу наблюдать за состоянием больных. Могу оказывать первую помощь. За это теперь меня не будут судить, и это очень хорошо.

С чего же начать? Начну-ка я с того, что избавлюсь от беспорядка и дикого хаоса, который тут царит.

И правда, в каждой палате на полу валялся мусор. Запах был отвратительный. Полы здесь действительно не мыли очень, очень долго.

Я заглянула в последнюю закрепленную за мной палату. В ней было настолько душно и так сильно воняло, что я не выдержала и вышла. Похоже, кто-то не вынес судно за очередным больным.

Да что здесь такое творится? Где санитарки?

Развернувшись, я направилась по коридору, разыскивая комнату, в которой младший медперсонал должен был находиться в свободное от работы время. Впрочем, они должны были сейчас трудиться, а не сидеть там. Но комната оказалась пуста.

Что такое? Ничего не понимаю.

Я развернулась и с удивлением огляделась. И медсестры куда-то подевались, и санитарок нет. Да что здесь за порядки?

Наконец, я увидела, как впереди мелькнул белый халат, и поспешила туда…

Глава 3 °Cвет души

Я догнала невысокую пожилую женщину. На ней был немного иной наряд: не белый, как у всех, а цвета кофе с молоком. Она оглянулась на меня и поспешила прочь, словно убегая.

– Постойте! – окликнула я, наконец-то поравнявшись с ней. – Простите, мне нужно спросить.

Женщина остановилась и нехотя развернулась. В её взгляде я уловила недовольство и даже лёгкий испуг.

– Скажите, пожалуйста, вы ведь в этом отделении работаете?

– Ну, допустим, да, – ответила она, насупившись. Женщина выглядела несколько неопрятной и куда более пожилой, чем показалась вначале.

– Где все санитарки? Я новая медсестра, с сегодняшнего дня работаю здесь. Хотела найти кого-то из младшего персонала, чтобы навели порядок в закреплённых за мной палатах, но никого не нахожу… – начала я пространное объяснение, но она прервала меня:

– Дык, уволены все. Остались только я да Марья.

– Как уволены? – изумилась я. – Разве такое возможно? Когда?

– Да буквально два дня назад. Господину нашему главному врачу не по нраву такие работницы – вот он их и выгнал.

– А когда будут другие? – уточнила я. – Вакансии ведь открыты?

– Может, и открыты, – пожала плечами она. – Но у нас бывает, что и месяц новых санитарок нет. А мы с Марьей много не потянем, и так пашем, как волы…

Выслушав её, я нахмурилась.

– Ладно, – произнесла наконец. – Пожалуйста, зайдите вот в эти палаты, – я назвала номера. – В одной из них, кажется, в двадцать шестой, до сих пор не вынесено судно. Запах стоит ужасный. Нужно проветрить и собрать мусор по углам. А ближе к вечеру хорошо бы вымыть пол.

Женщина вздёрнула нос.

– По графику у меня сегодня палаты до пятнадцатой. Вы уж с другими медсестрами договаривайтесь. Если я пойду убирать ваши раньше их, скандал поднимется.

Я опешила. Как это понимать? Но решила не ссориться со старушкой. Было заметно, что она запугана и задергана до предела.

Женщина поспешила ретироваться, а я осталась стоять посреди коридора, лихорадочно напрягая извилины. Да что тут думать – выход один. Надо идти к Сергею Антоновичу и просить его как можно скорее принять на работу новых санитарок. Ну, может, не просить, а хотя бы напомнить.

Чувствовала нутром, что нарвусь. Но я и сама когда-то была главой терапевтического отделения и прекрасно понимала, как всё должно работать. Честно говоря, в данном случае проще всего обратиться к начальнику, чем идти к главврачу всего медицинского комплекса. Если пожалуюсь Константину Ивановичу – не факт, что вообще останусь здесь работать. Но игнорировать эту грязь и ждать, пока настанет очередь мытья моих палат, – это уже слишком…

Поэтому я пошла.

* * *

Сергей Антонович смерил меня таким взглядом, будто я наступила на его любимую мозоль. Выражение лица кричало: «Чего ты приперлась?», я же постаралась сохранить невозмутимость и мягко произнесла:

– Простите, здесь у нас возникла небольшая проблема. В отделении катастрофически не хватает санитарок. Скажите, когда будут приняты новые девушки на места уволенных? В палатах царит антисанитария – это выходит за рамки правил медицинского комплекса.

Сергей Антонович издал странный звук, похожий на рык. Смотрел исподлобья, пухлыми пальцами сжимая перо.

– Чего пришла? – бросил он фамильярно, будто я какая-то дворовая девка. – Первый день на работе, а уже бунты устраиваешь? Некому убирать палаты – убери сама. Чай не безрукая.

Моё лицо вытянулось.

– Но у меня другая специальность. Я выучилась на медсестру…

– Мне плевать, на кого ты училась, – взревел мужчина, вставая со своего кресла, будто готовясь наброситься на меня. – Принципиально не дам тебе санитарку в помощь, пока не научишься не отлынивать от работы! Ишь ты, развелось тут лентяек – даже пальцем пошевелить не могут. Будешь работать и за санитарку, и за медсестру. И только попробуй пожаловаться кому – выгоню сразу взашей с такой характеристикой, что тебя даже в проститутки не возьмут!

Он затрясся от злости, а я поспешила выйти и закрыла за собой дверь. Замерла посреди коридора в полном ошеломлении.

Боже, что это за существо? Чудовище какое-то…

Я-то думала, что предыдущие медработники были высокомерными грубиянами… Как же я ошибалась. В памяти всплыла тревога в глазах Романа Михайловича. Значит, вот в чём дело: местный начальник – законченный самодур.

Что мне теперь делать? Быть покорной? В душе сразу поднялся бунт. Мое чувство собственного достоинства пострадает при повиновении такому субъекту. Но я ведь пришла сюда с целью помочь несчастным больным, и если придется унизиться ради этого, с меня не убудет… Пусть кто угодно смотрит на меня как на мусор. Какая разница? Зато я буду ближе к людям.

Эта мысль осветила моё лицо улыбкой. Как хорошо быть свободной от гордыни и желания кому-то что-то доказывать! Я просто буду помогать. И это прекрасно.

Вооружившись новым настроем, я поспешила в конец коридора искать веник, швабру и какую-нибудь захудалую тряпку.

* * *

Бывает чудо – вдохновение. Оно приходит к художникам, поэтам, писателям в виде жажды творить. А к таким людям, как я, оно нисходит как наполнение светом и жаждой жизни. Приняв правильное решение, я ощутила, словно свет пролился с небес. По крайней мере, душа моя пела.

Лица санитарок, у которых я попросила инвентарь, стоило видеть. Уже знакомая старушка и её пожилая подруга смотрели на меня с открытыми ртами. Когда я объяснила, что иду самостоятельно убирать свои палаты, они даже сунули мне в руку приличный совок – лишь бы я шла и не тревожила их.

И я пошла. Встречающиеся в коридоре медсестры смотрели на меня с удивлением и лёгким презрением. Конечно, никому из них и в голову не пришло бы убираться вместо санитарок. Зато теперь понятно, почему в этом отделении, как в свинарнике…

Я зашла в первую палату, закреплённую за мной, и мягко, радостно произнесла:

– Дорогие мои… Сейчас мы займёмся уборкой. Не волнуйтесь, скоро здесь будет чисто и приятно.

Больные зашевелились. Кто мог – повернулся в мою сторону. На равнодушных лицах промелькнуло лёгкое удивление, но вскоре взгляды снова погасли в привычной апатии.

Я подошла к окну, открыла форточку, впустив немного свежего воздуха. Затем взяла веник, сняла с углов паутину. Тряпкой протёрла подоконники и покрашенные стены. После слегка сбрызнула пол водой, чтобы при подметании не поднималась пыль.

Не заметила, как начала напевать что-то простое и неказистое – просто потому, что ощущала себя на своём месте и делала то, что правильно.

Когда пришла очередь вымыть пол, я замолчала, сосредоточившись на работе.

И вдруг раздался трескучий голос пожилого мужчины из самого дальнего угла:

– Спой ещё, девонька, – попросил он, глядя на меня водянистыми, слезливыми глазами.

Я опешила, огляделась и увидела: почти все пациенты смотрят на меня с надеждой, которой ещё полчаса назад на их лицах не было.

– Вам понравилось? – улыбнулась я.

– О да! – ответил мужчина, лежащий рядом. – Так светло стало на душе… будто жизнь возвращается.

И сердце моё сжалось так, что на глаза навернулись слёзы. Но это были слёзы радости. Эти несчастные тоже начали чувствовать тот свет, который ощущала я! Наверное, чудеса всё же существуют.

– Конечно, я спою, – тихо пообещала я.

И, перебирая в памяти простые слова о надежде, о том, что всегда есть выход, что нужно бороться, я запела чуть громче. Пела о непреложной истине: даже если у тебя ничего не осталось, если рядом только тень смерти и кажется, что выхода нет, всё равно можно найти силу жить дальше.

Пока я пела, мыла пол. Когда закончила и выпрямилась, увидела в глазах больных слёзы. Они словно ожили, и это тронуло меня до глубины души.

Я подумала: иногда достаточно самого малого, чтобы зажечь в сердце человека огонёк. Свежий воздух, запах влаги после уборки, улыбка девушки, поющей простую песню… и вот уже даже обречённый получает миг счастья.

Нет, я не считала это своей заслугой. Такого эффекта не добиться только человеческим умом. Я верила и чувствовала, что мной управляет кто-то свыше. Тот, Кто, наверное, и послал меня в этот мир – дарить надежду, приносить свет и бороться за справедливость…