Текст книги "Музыка любви"

Автор книги: Анхела Бесерра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Фотография, которую он реставрировал в ателье и не стал отдавать Авроре, лежала под стеклом на тумбочке возле его кровати; он пристроил ее туда, чтобы поглядывать на «Аврору» во время чтения. Потому что Аврора как две капли воды походила на юную Соледад. Потому что Аврора стала его недостижимой невестой.

Рядом с пачкой писем на тумбочке лежал конверт с результатами аутопсии обоих стариков, который инспектор тоже не отдал Авроре в день похорон. Отчет он хранил бережно, но с тех пор не перечитывал; подобные документы не слишком интересовали Ульяду, так как успели надоесть ему до смерти. Признаки смерти, вскрытие, цвет кожи, размеры органов; имело ли место убийство, орудие такового, место входа и выхода пули в случае огнестрельного оружия, глубина раны и характер повреждений в случае оружия колющего или режущего... – бесконечный список холодных, бездушных слов. Анализ телесных жидкостей, степень разложения тканей, тошнотворные подробности – словом, безупречный профессионализм и никакой романтики.

Однако в отчете содержалось нечто, что могло бы заинтересовать Аврору и что инспектор рассчитывал использовать как последнее средство, если она не пожелает больше его видеть.

Он столько прочел о любви и при этом так мало сталкивался с ней в действительности, что начинал уже терять терпение. Но чутье ему подсказывало: надо подождать. И он назначил себе крайний срок – декабрь. Возвращение Авроры будет ему подарком к Рождеству. Он даст ей еще два месяца, довольствуясь лишь редкими звонками, чтобы напомнить о себе: мол, он здесь, ждет ее почтительно и ненавязчиво.

Перед рассветом инспектор Ульяда заснул с письмом Жоана в руке, и ему снилось, что Аврора бежит ему навстречу. Горячие объятия привели к тому, что они занялись любовью прямо на Рамбле цветов, перед двумя статуями, изображающими ангела и демона – две стороны любви.

Проснулся он счастливым.

В десять часов того же утра, в доме 15 в Борне, Аврора и Андреу уже наслаждались фортепиано и взаимными ласками. Впервые их свидание состоялось так рано. Позавтракав сонатой и любовью, они, обнаженные, сидели на кухне с чашками дымящегося кофе в руках и обсуждали предстоящее путешествие. Осталось всего четыре дня, а они еще не решили, поедут ли после Боготы в Картахену или предпочтут департамент Киндио с его бурными реками и запахом жареного кофе. Авроре было все равно, где отдыхать, лишь бы вместе. Важно посетить Боготу, отыскать следы маминого прошлого, а там, что бы Андреу ни выбрал, она доверится его вкусу.

В день отъезда она уговорила Мариано не провожать ее в аэропорт. (Как вести себя с ним, зная, что Андреу совсем близко?) Она нервно попрощалась с мужем и обняла дочь, не переставая сыпать сбивчивыми напутствиями по поводу еды, походов на рынок, домашних заданий и прочих бытовых дел.

– Иди уже, мам. А то ты прямо как будто навсегда собралась уезжать.

– И правда, Аврора. Иди, – поддержал Мариано.

Такси втиснулось в плотный поток транспорта, обычный для субботнего утра.

Что касается Андреу, он привык, что его никто не провожает в командировки, и ушел из дома совершенно спокойно. Как они и договорились, он ждал Аврору в VIP-зале аэропорта, который в этот час был почти пуст.

Еще издалека он увидел, что она растерялась, как девчонка. Аврора не только никогда в жизни не была в таких залах, но и не подозревала об их существовании, поскольку ничуть не интересовалась жизнью высшего общества. Взгляды их мгновенно переплелись, но до Мадрида они намеревались прикидываться чужими, на случай если наткнутся на кого-то из знакомых. Межконтинентальный перелет – другое дело, слишком много часов, чтобы не быть вместе.

Сидя напротив друг друга, они терпеливо ждали, пока объявят посадку на самолет.

В сумочке Авроры лежал путевой дневник ее деда, адрес усадьбы в Чапинеро и старой мыловаренной фабрики, принадлежавшей семье Урданета, а также фотографии из семейного альбома. Аврора изнывала от любопытства. Наконец-то она ступит на землю, о которой столько мечтала с раннего детства, посетит страну, откуда приходили деньги на оплату главной ее радости – уроков фортепиано.

В салоне первого класса они оказались одни, не считая двух стюардесс и помощника пилота. Перелет длился девять часов, и все это время они разговаривали, читали, целовались, тщетно пытались поспать и даже, воспользовавшись уединением в поднебесье, ласкали и любили друг друга под пледом, пока не услышали, что самолет идет на посадку и скоро приземлится в аэропорту Эль-Дорадо города Богота.

Невероятная зелень ослепляла даже через иллюминатор. Богота раскинулась на бескрайнем изумрудном ковре под высоким лазурным небом, в котором паслись пухлые белоснежные овечки, будто подвешенные в воздухе, – облака, о которых Аврора столько слышала от матери. В этой стране многоцветья великолепие природы било через край, и тех, кто отваживался сюда добраться, ожидали пейзажи невиданной красоты.

В зале прилета царило столпотворение. Толпы родственников нетерпеливо ждали прибывших: одни с приветственными плакатами, другие с цветами, мишурой и свистками. Присутствовал даже оркестр марьячи[22]22
  Одно из самых известных направлений мексиканской народной музыки. Музыка марьячи популярна и в других странах Латинской Америки.


[Закрыть] в полном составе – такого музыкального приема удостоилась стройная молодая смуглянка, вернувшаяся с дипломом Мадридского университета. Плененные веселой суматохой, лихими переливами скрипки, кларнета и гитаррона[23]23
  Гитаррон – мексиканская шестиструнная бас-гитара очень большого размера, используется в оркестрах марьячи.


[Закрыть], Андреу с Авророй заразились всеобщим ажиотажем. И Аврора почувствовала, что ее корни действительно здесь, на этой гостеприимной цветущей земле.

Остановились они в президентских апартаментах отеля «Каса Медина» в новом коммерческом районе колумбийской столицы. Старинное здание отеля охранялось как исторический памятник. Здесь пахло древесным дымком и свежими розами.

В номере их ожидал пылающий камин, бутылка шампанского, разобранная постель, усыпанная алыми лепестками (специальный заказ Андреу при бронировании), спущенные шторы, зажженные свечи и... TristesseШопена. Музыка чуть слышно лилась из динамиков музыкального центра.

Они предавались новому сладостному ощущению: как же приятно нарушить все правила, не заботясь ни о чьем мнении! Весь вечер они радовались как дети, пили шампанское прямо из бутылки, занимались любовью, растворяясь в нежности, свободные от угрызений совести и страхов.

Их ждала Богота... ну и пусть! Главное сейчас – что они вместе.

Наутро, встретив рассвет без сна, они подкрепились настоящим колумбийским завтраком: горячим шоколадом, яичницей с луком, кукурузными лепешками и пончиками. Аврора ностальгически вспоминала мамину стряпню, Андреу с интересом открывал для себя кухню незнакомой страны. После завтрака они поймали такси и отправились в Чапинеро. По дороге Аврору охватило волнение – она приближалась к дому, который столько лет мечтала увидеть.

Мать в своих рассказах описывала этот квартал как царство богатых усадеб, защищенных от городского шума залитыми солнцем садами. Столетия назад здесь работал обувных дел мастер из Кадиса, производивший и продававший chapines– своеобразные туфли на деревянной подошве. Мастер прославился; так квартал получил свое имя. Теперь Чапинеро представлял собой беспорядочное переплетение улиц, бурлящих урбанистическим хаосом: лотки нелегальных торговцев, магазины, здания, нагроможденные без всякой архитектурной мысли.

Но где же поместья? А дедушкин дом? Неожиданно из-за очередного поворота вынырнула старая ветряная мельница, изъеденная ржавчиной и одиночеством, опутанная сухими травами и ползучими растениями. Искореженные лопасти свисали с железного колеса, как отрубленная голова казненного, упорно не желающая падать на землю. Печальное сооружение торчало из большого сада, заросшего дикими розами и населенного райскими птицами. Машина остановилась у величественных, но ржавых ворот.

– Это здесь, – сказал таксист.

– Вы уверены? – недоверчиво спросила Аврора.

– Разумеется, сеньора.

Вывеска на входе гласила: «Музей несбыточных грез». Под ней на почерневшей от времени медной дощечке еще читались слова «Мельница грез» – название, данное своему дому-поместью Бенхамином Урданетой восемьдесят лет тому назад после путешествия по французским провинциям. Обветшалая усадьба, казалось, молила о милости сурового бога забвения.

С замирающим сердцем они прошли во двор и по мощенной камнем дорожке двинулись к дому. Творение неизвестного архитектора поражало чистотой линий, дорическими колоннами, мозаиками в стиле Ренессанса на полу внешней галереи – правда, сильно выщербленными за долгие годы запустения. Перед входной дверью самодельная будочка, как могла, прикидывалась кассой. Внутри сидела плохо одетая женщина, продающая входные билеты.

Аврора и Андреу купили два билета и, ни слова не сказав кассирше, вошли. С тихим изумлением они оглядывали этот абсурдный музей неизвестно чего.

Внутрь вел портик, усыпанный высохшими листьями. В глубине его, будто у алтаря, Соледад и Жоан приветствовали вошедших – там стояла увеличенная и превосходно отреставрированная копия фотографии, найденной Авророй в тайнике матери на бульваре Колом. Под изображением была надпись: «Несбывшаяся любовь. Жоан Дольгут и Соледад Урданета. Канны, июль 1939 г. Этот музей посвящен памяти всех, кто верил в любовь и мечту».

Андреу и Аврора, растерянные, обнялись перед снимком. Кто за всем этим стоит? Как фотография их родителей оказалась выставлена в музее, да притом таком странном?

Они пошли дальше. За ними по пятам следовала женщина, покинувшая свою будочку. Это были первые посетители за неделю... и вообще за последний месяц.

Кассирша провела их в огромную гостиную, лишенную признаков жизни, но полную призраков прошлого. На мраморном пьедестале стояла бронзовая статуя девочки, на спине которой красовались два стилизованных крыла. «Невозможный полет. Маргарита Луна. Богота, август 1904 г. Девочка мечтала научиться летать, но в своем первом и единственном полете поднялась всего на метр».

Рядом, в углу, висела фотография мальчика с кайманом, оскалившим зубы. «Невозможный укус. Альфонсито по прозвищу Кайманчик верил, что он крокодил, и, когда у него не выпали молочные зубы, умер от голода. Барранкилья, февраль 1925 г.».

Из гостиной, населенной удивительными персонажами, они прошли в помещения, примыкающие к внутреннему дворику. По полу коридоров затейливым ковром стлались ярко-красные и оранжевые геликонии, соперничающие красотой с сотнями птиц, порхавших по всему дому с непринужденностью полновластных хозяев.

В каждой комнате обнаруживались все новые «невозможные» предметы, брошенные на произвол. Велосипеды без колес, сосуды без дна, книги без листов, автомобиль с квадратными колесами, свечи без фитилей, кровати, подвешенные к потолку, кресла без сидений, столы без столешниц, лестницы, ведущие в стену, прозрачные зеркала...

Добравшись почти до конца бессмысленной экспозиции, Аврора спросила билетершу, кому принадлежит этот, мягко говоря, весьма необычный музей.

– Муниципалитету. Семьи, жившей в этом доме, больше нет. Все умерли, кроме одной старухи, которая и устроила здесь музей.

– Что за старуха? – встрепенулась Аврора. На мгновение у нее мелькнула мысль, что речь может идти о ее матери.

– Ну, старушка и старушка... старая дева, между прочим. Кажется, рано осиротела и приходилась племянницей прежнему хозяину.

– Она еще жива?

– Как вам сказать... если сидеть целыми днями взаперти в каморке, куда не проникает ни свет, ни тень, означает жить, то да. Жива еще, но ни с кем не разговаривает.

– Ее зовут Пубенса? Женщину, о которой мы говорим, зовут Пубенса?

– Откуда вы знаете?! Пречистая Богоматерь! – Женщина перекрестилась. – Вы ясновидящая?

Значит, Пубенса жива. Аврора не могла поверить, что кто-то из ее прошлого все еще жив. Настоящая родственница!

– Вы знаете, где она живет?

– Близенько! И ходить никуда не надо. – Женщина указала на дверь в конце коридора. – Если хотите взглянуть на нее, подбросьте мне несколько песо. Между нами говоря, тут и смотреть-то больше не на что.

Андреу, даже не повернувшись к Авроре, вытащил пару купюр и протянул билетерше. Женщина проводила их до узкой, изгрызенной термитами, едва держащейся на петлях двери, из-за которой отчетливо доносился запах запущенной старости. Костяшками пальцев она громко заколотила по дереву, крича во весь голос:

– СЕНЬОРИТА ПУБЕНСА! СЕНЬОРИТА ПУБЕН-СААА!!! – и пояснила: – Глухая она.

Изнутри не раздавалось ни звука.

Женщина снова застучала, потом, схватившись за ручку, затрясла дверь что есть силы, так что из щелей между досками посыпалась труха.

– СЕНЬОРИТА ПУБЕНСА!!!

Внезапно с другой стороны ответил тусклый голос:

– Убирайтесь.

– Старая грубиянка, – буркнула себе под нос билетерша. – К ВАМ ГОСТИ!!!

– И сколько ты с них взяла? Думаешь, мне неизвестно, как ты наживаешься за мой счет? Бесстыжая!

– НУ ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ, СЕНЬОРИТА ПУБЕНСА! НЕ УПРЯМЬТЕСЬ, ОТКРЫВАЙТЕ!!!

Пубенса немного помолчала, и наконец послышалось дребезжание связки ключей.

Дверь приоткрылась, и из комнаты тут же хлынуло едкое зловоние. Так пахнет помещение, где долго живет взаперти старый и неряшливый человек. Андреу и Аврора молча смотрели в темноту, ожидая появления Пубенсы.

И вот на пороге возникла тощая как скелет фигурка в черном. На мертвенно-бледном лице под полупрозрачной кожей пульсировали вены. Маленькие глазки прятались в складках морщин. Жидкие спутанные лохмы придавали ей вид бродячей юродивой... или ожившей покойницы.

Окинув непрошеных гостей невидящим взором, старуха сделала попытку снова запереться. Аврора остановила ее.

– Подождите, пожалуйста.

– Это еще кто? – Та уставилась на билетершу, требуя объяснений.

– ОНА ХОТЕЛА С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ!

– Налюбовалась? И хватит. – Старуха опять потянула на себя дверь, но Аврора не сдавалась.

– Извините за беспокойство...

Билетерша ее перебила:

– Если хотите говорить с ней, кричите погромче, иначе она не услышит.

– ИЗВИНИТЕ ЗА БЕСПОКОЙСТВО!!! Я ДОЧЬ СОЛЕДАД, ВАШЕЙ КУЗИНЫ.

Старуха пристально посмотрела на Андреу. Кого напоминает это лицо?

– А ты... на кого же ты похож? Эх, безжалостны к нам годы. – Она указала на Андреу пальцем. – Где-то я тебя видела.

– МЫ ПРИЕХАЛИ ИЗ БАРСЕЛОНЫ В ПОИСКАХ ПРОШЛОГО.

– Прошлого? Из этого дома прошлое ушло. Нечего тут больше искать, все унесла грусть. Только и осталось, что фотография... моей кузины и ее великой любви. Если б не этот портрет, я бы усомнилась, что они вообще когда-либо ходили по земле. В тот день я потеряла кузину. После того путешествия она обратилась в собственную тень.

Аврора вытащила из сумочки фотографию Пубенсы и Соледад, снятую на террасе отеля «Карлтон» в четырнадцатый день рождения ее матери, и протянула старухе.

– ВОТ ЭТО ТЫ... – Она показала на девушку с ямочками на щеках, улыбающуюся в объектив.

– Без очков не вижу... А смотреть мне больше не на что, так что очков у меня и нету.

– ПУБЕНСА... МЕНЯ ЗОВУТ АВРОРА. ДЕДУШКА НИКОГДА ОБО МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЛ?

– Не рассказывал. Только деньги посылал, чтобы старые грехи загладить. Совесть его грызла до самой смерти.

Старая Пубенса распахнула дверь полностью, но внутрь пустила только Аврору.

– Ты, паршивая овца в чертовом стаде, не смей входить! – Костлявым пальцем она ткнула в билетершу. – А ты, – палец уже целился в Андреу, – присматривай за ней на всякий случай.

Перед тем как дверь захлопнулась, Аврора вопросительно покосилась на Андреу, и тот ответил успокаивающим жестом.

Каморка Пубенсы была усыпана разнообразным мусором: святые с отломанными головами, рассыпанные четки, надтреснутые распятия, расчлененные куклы, головы без тел, разбитый английский фарфор, почерневшие серебряные приборы, рваная одежда, сумки – все это, наваленное по углам, производило гнетущее впечатление. Окна с витражными стеклами, когда-то пропускавшие розовые, лазурные и янтарные блики сквозь цветочный орнамент, были заклеены рассохшимися картонками. Пыль и паутина покрывали помещение толстым слоем, стыдливо прячась во тьме, которую едва рассеивали две свечи, грозящие в любой момент перевернуться и устроить пожар.

Старуха усадила Аврору рядом с собой на древнюю бронзовую кровать, принадлежавшую Соледад, когда та была маленькой. Ветхие простыни не скрывали клоков ваты, торчащих из расползшегося матраца.

– Вы знали Жоана Дольгута? – спросила Аврора.

– Чтооо?..

– ЗНАЛИ ЛИ ВЫ ЖОАНА ДОЛЬГУТА?

– По моей вине твоя мать покрыла себя позором. Если б я не потакала ее капризам в Каннах... Этот бедный мальчик был не виноват, что беден. Но расплачиваться в итоге пришлось обоим.

Аврора решила не говорить, что Андреу – сын Жоана, чтобы не сбивать с толку рассказчицу. Пожалуй, кузина матери больше расскажет, если не донимать ее вопросами. Пусть продолжает.

– А знаешь, мальчишка ведь приезжал из Канн, чтобы ее найти. В разгар войны, без денег... одному Богу известно, что ему довелось вынести. Несчастный! Мой дядя распорядился, чтобы его вышвырнули вон из страны. Его арестовали полицейские, надели наручники, как на преступника. Кузина не знала, что он был здесь, а я не могла ей сказать. Если б я нарушила молчание, меня бы навсегда заперли в монастырь. Потом я раскаялась, но было слишком поздно. Сделанного не воротишь.

Аврора не хотела перебивать, опасаясь, как бы ее собеседница не оказалась подвержена тому же недугу, что и Клеменсия Риваденейра, и слушала молча.

– Я так никогда и не набралась духу рассказать ей обо всем, что происходило в те годы. Даже когда дядя умер. Трусость с моей стороны. Она сама нашла среди бумаг Бенхамина письма Жоана, которые отец прятал от нее до конца своих дней.

– КАКИЕ ЕЩЕ ПИСЬМА?

– Которые Жоан писал ей из Канн, когда мы вернулись домой. Они познакомились в отеле.

– Я ЗНАЮ, ПУБЕНСА. – Аврора взяла ее за обе руки.

– Кузина тоже ему писала, но и ее письма дядя перехватывал – они даже из дома не успевали выйти... а она ни о чем не подозревала. Слуги повиновались ему беспрекословно.

– А... С МАМОЙ ТЫ ПОТОМ ЕЩЕ РАЗГОВАРИВАЛА?

– Никогда. Она меня так и не простила. Наша дружба закончилась в Каннах, в день, когда Бенхамин узнал, что Соледад влюбилась в нищего официанта. Более страшного оскорбления дочь не могла ему нанести. И отчасти в происшедшем виновата я. Это я поощряла их, чтобы они испытали то счастье, которым судьба обделила меня. – Слушая ее, Аврора вспоминала мать и Жоана, распростертых на полу кухни в свадебных нарядах, и по щекам ее катились слезы. – Дядя угрожал мне, и я попалась в ловушку страха. Всю жизнь я дрожала от его криков, замирала под его бдительным взором. Даже его кончина меня не освободила, он искалечил меня навсегда. Но больнее всего было потерять любовь твоей матери...

Пубенса замолчала. Аврора протянула руку к ее спутанным волосам и осторожно стала расчесывать их пальцами. Старушка закрыла глаза, прислушиваясь к новому ощущению, и вдруг безутешно разрыдалась.

– Ко мне никогда никто не прикасался так... ласково.

Аврора смотрела на нее сквозь пелену слез.

– Пальцы у тебя волшебные, как и твое имя, Аврора. И так же излучают свет.

В полной тишине Пубенса принимала любовь Авроры, текущую через кончики заботливых пальцев. Перестав плакать, старушка схватила руки внучатой племянницы и прижала к губам.

– У тебя руки пианистки. Жоан был удивительным пианистом. Слышала бы ты, какие прекрасные сонаты он исполнял для твоей матери. Совсем еще мальчишка, он играл как настоящий виртуоз. – Она глубоко вздохнула. – Одна-единственная неделя, а воспоминаний – на всю жизнь. Знаешь, что он сыграл ей на прощание, прямо посреди порта, перед кораблем? – И на вопросительный взгляд Авроры, она четко произнесла: – TristesseШопена, любимую вещь твоей матери.

Tristesse, их с Андреу соната. Произведение, дарившее ей ни с чем не сравнимый восторг. Какие странные фокусы выкидывает судьба. Быть может, ее мать и Жоан продолжают жить в них? Или же любовь Жоана и Соледад воскресила их, влачивших до своего знакомства существование, которое едва ли назовешь жизнью?

Пубенса еще что-то говорила, но Аврора не слушала, увлеченная нахлынувшим потоком мыслей.

А если сказать ей, что мама и Жоан умерли вместе? Что, в каком-то смысле, они наконец соединились? Не умножит ли это терзаний бедной старушки?

– Лучше бы мне не рождаться на свет, – проник в ее сознание скрипучий голос Пубенсы.

– Не говори так, – попросила Аврора, но та ее не слышала.

– Иные жизни не стоят того, чтобы их проживать.

– Ты не права...

Пубенса продолжала, окруженная стеной глухоты:

– Порой мне кажется, что я не умираю только потому, что давно уже мертва.

– Или потому, что тебе надо еще что-то сделать.

– Ничего нет. Годы идут и идут, и ничего нет...

Повисло сокрушенное молчание. Несколько минут Пубенса напряженно копалась в отказывающей памяти, затем заговорила вновь:

– Устала я, как же я устала. Темнота какая... Ты свечи, что ли, погасила?

Аврора поняла, что, даже если будет кричать, старуха ее больше не услышит. Свечи никуда не делись, их неяркое пламя горело ровно.

– Дай мне водички... или лучше платье распусти. – После того как Аврора расстегнула ей несколько пуговиц, она попросила: – Пончо, дочка, найди мое пончо, здесь так холодно. – Аврора обняла ее. Прижавшись к ней, старушка дрожала. – Не уходи.

– Я здесь, дорогая.

Аврора плакала над изможденным телом Пубенсы, словно бы подвешенным на тоненькой нити, готовой вот-вот оборваться.

– Она... как поживает твоя мать?

– Хорошо... она с Жоаном теперь.

Пубенса вытерла последнюю слезу и улыбнулась.

Аврора сидела, тихонько укачивая старую женщину, склонившую голову ей на колени. Укачивая свою мать, дедушку, бабушку, свою историю... свое прошлое, засыпающее у нее на руках. Безмолвие отдавало прощанием. Пубенса не шевелилась, но дышала. Прошло около часа, прежде чем она подала голос:

– Теперь иди. Я хочу быть одна.

Ее слова, едва различимые, мгновенно растворялись в спертом воздухе каморки. Аврора наклонилась поцеловать ее, но старуха отпрянула.

– Уходи! Пока не поздно, пока я не начала любить тебя.

Совсем не этого она ждала. После смерти матери с ней сплошь и рядом происходило не то, чего она ждала. Аврора, с опухшими от слез глазами, неохотно поднялась. Перед лицом жизни, ушедшей впустую, которую она не в силах была вернуть, сердце ее разрывалось от боли и беспомощности.

– Не трать время на слова, дочка. Я тебя не слышу. Когда выйдешь отсюда, посмотри на птиц. Почувствуешь вольный трепет их крыльев и поймешь, что жизнь впереди...

Когда Аврора открыла дверь, горный ветер вмиг высушил ее слезы. Воздух казался разреженным. Взглядом она поискала Андреу и обнаружила его сидящим над клумбой, заросшей пышными кустами роз, источающих умопомрачительный аромат. Она подошла неторопливо, отмахиваясь от возбужденно жужжащих майских жуков, и он крепко обнял ее. Она не в состоянии была говорить, а он ни о чем не спрашивал.

Они остались в доме еще на некоторое время, чтобы Аврора могла проститься не торопясь. Правду сказала кузина матери: на «Мельнице грез» свободными оставались только птицы, не принадлежащие на самом деле никому, даже небесам. Корни растений потихоньку пробивали себе путь сквозь полы, ползучие растения сжимали стены в смертельных объятиях. Поместье, лишенное надежды, угасало в медленной агонии точно так же, как Пубенса.

После утра, проведенного в томительном напряжении, Андреу и Аврора отдыхали в отеле, объединенные общими устремлениями и влюбленные сильнее прежнего. Они разговаривали, строили предположения, грустили о родителях и пришли к замечательному выводу: они продолжат расследование, но, если прошлое не откроет новых тайн, им следует обратить взор в будущее. Почему они так стараются постичь безвозвратное, а не вкладывают все силы в грядущее?

Всю вторую половину дня они провели в постели, любя друг друга так нежно и осторожно, будто боялись что-то разбить. Обдавая кожу теплым дыханием, он целовал ее стройные ноги, ямочку под коленом, плавный изгиб живота, полную грудь... Медленный танец в нарочито сдержанном ритме под вздохи наслаждения, рвущиеся из самых потаенных глубин. Любовь Андреу разливалась по ней подобно морским волнам, душа растворялась в теле, и тело с душой были – одно.

Небо затянулось свинцовым покрывалом, а потом пошел дождь. Невиданных размеров градины бились в оконные стекла, создавая удивительный контраст с тонким теплом тлеющих в камине дров и уютной тишиной в комнате, где полнота чувств сделала слова ненужными.

Когда Аврора и Андреу наконец отправились ужинать, луна сияла на чисто вымытом ночном небосводе. По земле расстилался узор из ледяных цветов, переливающихся на асфальте и газонах. Городские пробки рассосались от непогоды – на улицах вообще почти не осталось машин.

Такси поднялось по серпантину и высадило их у подножия горы Монтсеррат. Водитель обещал приехать за ними сюда же через три часа. Они сели в фуникулер и десять минут парили над бездной, пока не достигли 3160 метров над уровнем моря. Наверху их ждали яркие, близкие звезды и невероятная панорама Боготы, от которой захватывало дух. Андреу забронировал столик в ресторане с лучшими видами на город, но перед ужином он хотел кое-что сказать Авроре. Они остановились в дверях храма Монтсеррат.

Он изложил свои планы так, будто они их уже сто раз обсуждали. К концу года он покинет дом на авениде Пирсон и поселится в отеле. Команда адвокатов будет контролировать и консультировать его на каждом шагу. Он уверен в своих чувствах и не намерен терять время в браке, не просто действующем на нервы, но, прямо скажем, невыносимом. Он не может больше жить вдали от Авроры, но надо все организовать с умом. Их долг – разорвать проклятую цепь событий, некогда помешавшую счастью Жоана и Соледад, а теперь протянувшуюся и в будущее, к ним.

Авроре не надо ни о чем беспокоиться, сказал он. Он позаботится о ней. И о ее дочери тоже. Спохватившись, что до сих пор не спросил мнение Авроры, он извинился и заключил ее в объятия перед распятым Христом, которому была посвящена гора.

– Я собираюсь сделать то, чего никогда прежде не делал, и, как никогда, я уверен в том, что чувствую, говорю и делаю.

Он посмотрел ей в глаза, и светлый луч любви накрепко спаял их взгляды.

– Аврора Вильямари, хочешь провести со мной всю оставшуюся жизнь?

– Да, хочу.

– Хочешь, чтобы я состарился на твоих глазах, хочешь быть рядом бессонными ночами, проявлять снисхождение к моим приступам замкнутости и раздражительности, делить мои печали и радости... помогать мне залечивать раны прошлого, играть для меня сонаты отца, которых я никогда не слышал, скорбеть со мной о нем, чего до тебя я не делал, забывать мои проступки и прощать то, что я не лучше, чем я есть?

– Да, хочу.

– Хочешь учить меня смотреть на мою жизнь твоими глазами и учиться у меня смотреть на твою – моими?

– Да, хочу.

– Аврора... я тебе не обещаю безоблачного счастья каждый божий день – пообещав такое, я бы обманул тебя. Обещаю я другое: вдвоем мы сможем день за днем это счастье строить, исправляя наши ошибки, извлекая из них уроки и шаг за шагом поднимаясь к вершинам.

– Но ты понимаешь, что это будет нелегко? – перебила она. – Не хочется мне подливать ложку дегтя, и все же... Сначала нам следует преодолеть ближайшие препятствия – вероятно, обиду и разочарование наших супругов. – В первую очередь она подразумевала, конечно, своего мужа. – Возможно, нас доведет до отчаяния то, что все обернется не так, как мы планировали, и надо менять маршрут, хотя и не конечную цель. Ты готов ко всему этому?

– А ты готова?

– Я же ответила тебе на все вопросы «да, хочу». Но... сможем ли мы?

– Первый шаг к возможности – это желание, моя ненаглядная. В других ситуациях, куда более... скажем так, тривиальных, я убедился в этом на своем опыте, и не раз. Я хотел из мальчика на побегушках сделаться предпринимателем, и у меня получилось. Хотя цена оказалась высока – помимо прочего, отречение от любви. – Он смущенно опустил голову. – Я был другим человеком, корыстным и расчетливым. Пропащий был совсем... пока не встретился с тобой. Ты меня спасла.

– Ни от чего я тебя не спасала. Это отец тебя спас, ценой своей жизни. Они спасли нас, Андреу.

Аврора подумала, что вот сейчас они переступают самый важный рубеж, изменяют то, что казалось предначертанным судьбой. Осталось только проверить ее страшное подозрение, которое, если оправдается, разобьет их мечты вдребезги. Как бы она ни гнала прочь тревогу, правда – если это правда – рано или поздно обернется катастрофой.

– Ты что-то притихла.

– Боюсь я...

– Боишься? Чего же?

– Что мы не сможем, Андреу. Не сможем...

– А знаешь, для чего существуют страхи? Для того, чтобы их преодолевать. – Андреу обнял ее, и Аврора прильнула к его широкой груди. – Не переживай. Мы со всем справимся, слышишь? Со всем!

Аврора прятала глаза. Рассудок подал голос в самое неурочное время, помешав ей насладиться моментом. Истинной причиной ее беспокойства было некое предположение, о котором ее возлюбленный и понятия не имел, и если оно верно, то с этим им никак не справиться. Андреу спугнул ее мысли.

– Если хочешь, можешь поцеловать своего жениха. Он ждет с нетерпением... – Он закрыл глаза и склонился к ее губам.

Они скрепили свой союз долгим поцелуем в тишине лунной ночи перед крестным путем, символизирующим страсти Христовы. Сотни жителей Боготы по воскресеньям одолевали этот маршрут, некоторые даже поднимались на вершину горы ползком, веря, что истинное чудо творится на пути через тернии к звездам.

Соледад, как ни старалась, не могла забыть сцену на волнорезе Барселонеты. Жоан, обнимающий другую женщину, стоял у нее перед глазами. Она пыталась возненавидеть его и не могла. Даже заставить себя относиться безразлично к судьбе своего пианиста ей не удавалось. Она все еще была влюблена, и даже сильнее прежнего. Хоронила свои чувства, но хоронила – заживо. Упрямое сердце не сдавалось. Против собственной воли Соледад признавала, что обречена любить его вечно.

Жауме Вильямари стал посещать дом в Чапинеро довольно регулярно, однако цель свою благоразумно держал при себе. Каждому визиту была причина: иногда – шахматные партии с Бенхамином, которые начинались как обычное развлечение, но постепенно превратились в настоящие захватывающие баталии, иногда – встречи в узком кругу с членами клуба «Кантри», подогреваемые виски и сигарами, где планировались интереснейшие состязания по гольфу, никогда впоследствии не осуществляемые. Кроме того, Жауме приносил пластинки, которые заказывал из Испании, и в результате вся семья Урданета Мальярино пристрастилась слушать оперу на дому. Одна Пубенса не принимала участия в развлечении – после возвращения из Канн она вообще редко покидала свою комнату. Эти изысканные музыкальные вечера в большой гостиной обычно затягивались до глубокой ночи. Чистые голоса солистов проникали сквозь дерево и камень стен – и окрестные сады расцветали под их благотворным воздействием.