Текст книги "Музыка любви"

Автор книги: Анхела Бесерра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

В одно прекрасное летнее утро, через три месяца безупречной службы, метрдотель доверил Жоану ответственное и почетное дело. Вечером на террасе над морем должен был состояться праздничный банкет по случаю дня рождения дочери одного из наиболее богатых и уважаемых постояльцев отеля. Приготовления проходили в лихорадочной суете. Приехал грузовик из цветочного магазина, доставив такое количество цветов, будто ими собирались усыпать все побережье.

Целая армия официантов – в том числе Жоан – накрывала столы льняными скатертями и украшала террасу гирляндами из шелковых лент и живых роз. Несколько грузчиков тем временем осторожно устанавливали на деревянном возвышении у самого моря концертный рояль, специально заказанный для торжества. Над входом висели две хлопушки, наполненные розовыми лепестками. Жоану и еще одному служащему поручили дернуть за веревочки, когда войдет именинница, чтобы ароматные лепестки осыпали ее на пороге. Управляющий отеля прохаживался по террасе, отдавая распоряжения и следя за каждым шагом подчиненных. Дорогой гость желает потратить свои денежки, и администрация сделает все возможное и невозможное, чтобы ему в этом помочь.

Целый день они то вешали, то снимали отдельные украшения, меняли местами столы и стулья, настраивали и перенастраивали рояль. В последний момент по углам расставили четыре статуи лебедей, сделанные изо льда.

К часу, когда небо окрасилось в красно-оранжевые цвета заката, пляж выглядел как сказочное королевство. Все гости выстроились в два ряда, образуя проход для девочки, прибывшей сюда из далекой страны, чтобы превратиться в юную женщину. Скрипки и рояль, перекрывая шелест волн, нарушили выжидательную тишину, и праздник начался.

Она спускалась по лестнице, облаченная в воздушный наряд, невесомая, едва касаясь пола, – белоснежный ангел с черными как ночь шелковыми волосами. Невероятной силы взгляд обжигал даже на расстоянии. Жоан Дольгут никогда раньше не видал таких красавиц. Она шла с высоко поднятой головой, словно заморская принцесса, под восторженные аплодисменты присутствующих. Сердце замерло в груди Жоана: переступая порог, она чуть-чуть, одними глазами, улыбнулась ему. Потрясенный, он дрожащей рукой дернул свою веревочку, и сотни лепестков разноцветными бабочками затрепетали в воздухе.

В этот день Соледад Урданете исполнилось четырнадцать лет. Родители решили приветствовать ее изумительным вальсом Штрауса. Легкая и грациозная, кружилась Соледад в объятиях отца. Кожа ее источала нежный аромат сквозь муслин платья. Усыпанная лепестками, со счастливой улыбкой на устах, она наслаждалась праздничным весельем в золотых лучах заходящего солнца.

Соледад прибыла в Канны из Нью-Йорка на борту трансатлантического лайнера в сопровождении родителей и кузины. Они путешествовали уже два месяца и на оставшиеся тридцать дней поселились в отеле «Карлтон». Соледад обожала эти летние путешествия. Каждый раз по возвращении семья немедленно начинала планировать маршрут на следующее лето. Школьные учебники и холод Боготы предавались забвению до сентября.

Она уговорила отца, чтобы в этот раз с ними поехала кузина Пубенса, которая, будучи на одиннадцать лет старше, тем не менее стала ее лучшей подругой. Отец не только согласился, но и обещал отныне всегда брать ее с собой, так как сочувствовал своей осиротевшей двоюродной племяннице.

День рождения Соледад впервые праздновался с подобным размахом, и даже привычная к роскоши девушка была поражена таким подарком, в очередной раз подтверждавшим, что родители души в ней не чают.

В тот вечер было множество поздравлений: виновнице торжества дарили камеи, шелка, драгоценности, она едва успевала благодарить гостей. Жоан Дольгут обслуживал главный столик. Всегда безупречный, он был настолько ошеломлен, что допустил несколько непростительных промахов. Например, опрокинул стакан воды на платье Пубенсы. Кузины быстро прикрыли мокрое пятно салфетками, чтобы спасти его от наказания.

Эта прелестная девочка приводила его в смятение, но как ему было распознать чувство, никогда прежде не испытанное? Он не мог отвести от нее глаз, прекрасно зная, что не имеет на это права. Непреодолимое влечение напрочь лишало его благоразумия. Она делала вид, что ничего не замечает, сознавая, как отчаянно он жаждет ее взгляда, чтобы ответить на него с безмолвным обожанием. Кузина Пубенса, от внимания которой не укрылся их молчаливый диалог, предпочла промолчать. Ни разу она не видела, чтобы Соледад так смотрела на молодого человека – ни в церкви, ни на школьном дворе, ни даже в клубе в то воскресенье, когда посоветовала юной кузине получше приглядеться к брату своей близкой подруги. Пубенса понимала, что если родители Соледад хоть что-то заподозрят, бедный официант рискует остаться без работы.

Поддавшись на уговоры отца, Соледад подошла к роялю и, пошептавшись с пианистом, запела французскую песню о море. Жоан отдал бы все на свете, чтобы аккомпанировать ей или просто сыграть для нее! Этот неземной голос обволакивал его, ласкал, проникал под белую форму официанта и переполнял сердце. Закончив петь под аплодисменты и одобрительные возгласы, Соледад снова одарила его нежным взглядом, и он опять позволил своим глазам говорить за себя.

В эту ночь, когда все закончилось, а рояль так и стоял, дожидаясь, пока его заберут утром, Жоан Дольгут играл до рассвета для девочки с бездонными черными глазами бесконечную сонату любви – TristesseШопена. Его никто не слышал.

Возвращаясь из Борна, Аврора Вильямари чувствовала, что завеса, скрывающая столько тайн, чуть-чуть приподнимается. Ее обходительность и милые манеры быстро располагали к ней людей, и, едва познакомившись, они уже готовы были рассказать то немногое, что знали, чтобы помочь ей сложить головоломку. Сбор сведений о матери превратился у нее в навязчивую идею. Эта история занимала Аврору день и ночь. Она решила посвятить расследованию все лето. Ученики разъехались на каникулы, и до сентября у нее будет полно свободного времени, чтобы не только разгадать загадку двойного самоубийства, но и выяснить, что за отношения связывали двух стариков. Аврора считала это своим долгом и верила, что целеустремленные поиски, даже если займут много лет, в конце концов приведут ее к правде.

И вот она напала на новый след. Без сомнения, именно ее мать была той женщиной с мягким акцентом, которую в красках расписала булочница, настойчиво утверждавшая к тому же, что, судя по блаженным лицам стариков, то была встреча после долгих лет разлуки. Кроме того, когда они вышли из пекарни, Кончита Маредедеу сообщила Авроре, что заметила кое-какие изменения в повседневной жизни Дольгута: «В последнее время его рояль звучал несколько иначе, будто клавиши смеялись под пальцами, будто он возродился к жизни... Представляете, он даже несколько раз пожелал мне доброго вечера, когда мы сталкивались на лестнице». Это «последнее время» точно совпадало с месяцами, в течение которых мать под разными предлогами уклонялась от ее визитов. То она отвозила заказчику вышивку, то встречалась попить кофейку с подругами, то шла на собрание прихожан, то репетировала с хором в церкви Мерсе... то одно, то другое. А ведь действительно, она давно уже была чем-то страшно занята. Произведя подсчеты, Аврора убедилась, что все это время мать не подходила к телефону днем; по утрам она звонила сама, отговаривая дочь навещать ее. Да, теперь Аврора была уверена. В течение пяти месяцев ее мать встречалась с Жоаном Дольгутом.

От летнего зноя асфальт чуть ли не плавился под ногами. Разгоряченная, она добралась до мансарды на бульваре Колом, сбросила туфли, попила холодной воды и снова погрузилась в воспоминания. Продолжая рассматривать предметы из секретера, Аврора наткнулась на фотографию матери – совсем юная, в воздушном платье, она стояла под дождем из розовых лепестков и смеясь доверчиво прижималась к обнимающей ее девушке постарше. Надпись ее почерком на обратной стороне гласила: « Я и кузина Пубенса в самый счастливый день моей жизни. Канны, 24 июля 1939 года».

Аврора задумалась. Кузина Пубенса... Мать никогда о ней не упоминала, но ведь Аврора много раз видела эту девушку на семейных снимках: худенькая брюнетка с улыбчивым лицом и милыми ямочками на щеках всегда стояла или сидела рядом с матерью.

Эта фотография выпала из маленькой книжки в красном кожаном переплете, полной посвящений от поклонников – 1942-1947 годы, Богота. Аврора начала читать...

К Соледад:

Чтоб Вас воспеть как должно, вдохновенья

Смиренно я у Господа прошу.

Не Вы ли – его лучшее творенье?

Он знает – я сейчас для Вас пишу

И скромный плод душевного томленья

От сердца Вам с поклоном подношу.

Тулио Фернандес

В альбом сеньориты Соледад:

Красы, Вам равной, в целом мире нет.

Вы, как звезда, сошедшая на землю.

Все озаряет Ваш небесный свет.

Когда смеетесь Вы, сердца Вам внемлют.

Педро А. Хиль

Десятки маленьких текстов, выведенных витиеватыми буквами, превозносили чары матери в наивном старомодном стиле. Аврора прочла все, но нигде не нашла подписи ни Жоана Дольгута, ни своего отца. Отложив альбом, она открыла лежащий на кровати путевой дневник дедушки Бенхамина. В нем было множество карт, аккуратно нарисованных китайскими чернилами. К ним прилагались аннотации с описанием маршрутов и остановок. Надписи на всех языках и алфавитах мира чередовались с глубокими мыслями и личными впечатлениями. Дедушка оказался прекрасным рассказчиком. Вместе с ним она пробиралась сквозь дикие джунгли, общалась с туземцами, седлала верблюда при свете луны, ночевала в шатре посреди пустыни, любовалась звездным небом над пустыней и золотыми рыбками в морской глубине, осматривала Нью-Йорк двадцатых годов и слушала первые джазовые оркестры, видела афинский Акрополь, увенчанный Парфеноном и кариатидами Эрехтейона, беспокойный Рим, Париж времен Модильяни и Шагала, Лондон, Амстердам, Монте-Карло, Ниццу, Канны...

Авроре стало ясно: чтобы справиться с таким количеством впечатлений, ей придется читать этот дневник не одну ночь. Он станет ее пропуском в прошлое, уведет в другие миры, где она сможет встретить свою мать Соледад такой, какой никогда ее не знала, – юной.

Увлеченная чтением, Аврора не заметила, как наступил вечер. Взглянув на часы, она заторопилась домой, а дневник сунула в сумку, рассчитывая вновь погрузиться в него, как только сядет в метро.

На улице две тени следовали за ней по пятам.

Аврора прошла через площадь Мединасели, быстро пересекла улицу Ансельмо Клаве и вышла на Лас-Рамблас, смешавшись с потоком по-летнему оживленных туристов в шортах и сандалиях, увлеченно разглядывающих карты.

Барселона всегда меняется в августе, превращаясь в многоголосый Вавилон, где в толпу праздношатающихся горожан вливаются потоки любопытных иностранцев всех мыслимых и немыслимых национальностей. Быстрым шагом проходят бородатые мужчины в джеллабах и тюрбанах, спешат, опустив глаза, закутанные в чадру мусульманки. Вот китайцы в спортивных майках – руки испещрены татуировками, подростки, все в дредах и пирсинге, бабушки с капризными собачонками на поводках, опустившиеся наркоманы с пустыми глазами, ушлые проститутки, подстерегающие растяпу-туриста.

Аврора проталкивалась через разношерстную толпу ко входу в метро. По пути она наткнулась на столики шарлатанов, гадающих на картах. Восточного вида женщина средних лет позвала ее по имени:

– Аврора! Мне нужно кое-что сказать вам.

Поразительно, откуда эта гадалка знает ее имя? Вопреки своим привычкам Аврора вытянула несколько карт из колоды.

– Недавно ваша мать трагически погибла, и вы хотите разобраться в причинах ее смерти, – серьезно произнесла женщина, вглядываясь в карты таро, лежащие на складном столике между ними. – Некто, находящийся сейчас поблизости, на этой самой улице, располагает интересующими вас сведениями.

Аврора Вильямари оглянулась, но вокруг мелькали только безымянные лица прохожих.

– Если то, что есть у этого человека, попадет к вам в руки, вы отправитесь в путь. Уезжайте отсюда. За границей вы найдете подсказки...

– Кто вы и откуда вы знаете, как меня зовут? – перебила Аврора, не на шутку заинтригованная.

– Порыв ветра принес мне ваше имя, и я должна была заговорить с вами. – Гадалка снова погрузилась в транс и продолжила: – Не позже чем через тридцать дней вы вспомните обо мне...

Аврора никогда не верила ни в гадалок, ни в ведьм, ни в судьбу, ни тем более в карты, но все это привело ее в замешательство. Загадочная женщина не сказала ей почти ничего такого, чего бы она сама не знала, но явно настаивала на том, что следует искать правду дальше. Недоумевая, Аврора вручила гадалке деньги, не слушая больше ее речей, и пошла прочь.

Уличная пифия пророческим голосом вещала ей вслед, что еще говорят карты, но Аврора была уже далеко. Зато инспектор Ульяда прекрасно расслышал последнюю фразу и на всякий случай взял гадалку на заметку.

Он уже не первый день следил за Авророй, но подойти и заговорить не решался. С тех пор как он услышал ее игру на рояле в квартире Дольгута, она постоянно занимала его мысли. Да, он не сомневался, что они равны в смысле общественного положения, но было в ней что-то такое, что выделяло ее среди прочих женщин, – что-то далекое, недостижимое и в то же время... близкое. Не то чтобы он желал ее физически, его влечение имело другую природу. Словно встретил нечто очень важное для себя, земное воплощение мира и покоя. С одной стороны, ему хотелось быть рядом с ней, просто так, чтобы любоваться ею. С другой стороны, он стремился продолжить расследование этой истории – не столько из-за двойного самоубийства как такового, сколько из-за его странной и непонятной подоплеки. Что же это за любовь такая, способная заставить восьмидесятилетних стариков откалывать подобные номера?

Ульяда тщательно прятал от посторонних взоров свой главный секрет: романтическое увлечение старыми фильмами о любви, которым он целиком посвящал немногочисленные часы досуга. Смертей он и на работе видел предостаточно. А это было единственное жизнеутверждающее времяпрепровождение, ради которого не требовалось ни ходить куда-то, ни подстраиваться под расписание. В любое время, когда ему заблагорассудится, он мог открыть ящик и выбрать видеокассету из своей богатой коллекции. И хотя он знал все фильмы наизусть, всякий раз, пересматривая их, предавался мечтам, вздыхал и утирал слезы, как мальчишка. Пятидесятипятилетний инспектор жил вместе с матерью, в скромной квартирке на улице Легалитат, поскольку так и не встретил женщину своей мечты, которую представлял себе красивой, как Ава Гарднер (по меньшей мере!), изящной, как Грейс Келли, и хрупкой, как Одри Хепберн. Будни его проходили в полицейском участке № 43 на Виа Лайетана. Ему нравилось вести следствие, копаясь в чужой жизни, – эта работа сближала его с любимыми киногероями. Иной раз он воображал себя загадочным сыщиком, этаким Хэмфри Богартом в макинтоше и шляпе с опущенными полями, или героем-спасителем вроде темпераментного и неотразимого Кларка Гейбла. Порой его посещала мысль, что он сам должен приплачивать родному государству за свою работу, ибо только она и позволяла ему чувствовать себя более или менее счастливым.

В тот день, когда были обнаружены трупы, Ульяда проследил за Авророй до дома на бульваре Колом. Заметив, что дверь мансарды приоткрыта, он на цыпочках прокрался внутрь и после ухода Авроры принялся осматривать жилище. Никакого ордера на обыск у него и в помине не было, и тем не менее он позволил себе изучить все тщательнейшим образом, чтобы получить представление о жизни покойной – а отчасти и ее дочери. Несколько часов подряд он открывал и закрывал ящики: сначала на кухне, потом в гостиной, затем в комнате, где, по всей видимости, раньше жила Аврора, и, наконец, в спальне хозяйки. Возле кровати он обнаружил старинный секретер, который Аврора пыталась открыть. Дверца оказалась заперта, и чутье подсказало опытному следователю, что тут что-то спрятано. Он открыл ее, аккуратно и незаметно взломав замок. Среди бесчисленных сувениров ему попалась старая коробка из-под печенья, в которой лежала пачка писем, перевязанных голубой ленточкой. Письма были адресованы Соледад Урданете. Письма от Жоана Дольгута. К ним прилагался негатив фотоснимка. Недолго думая и сам толком не зная зачем, инспектор сунул находку в карман под гипнозом того напряженного любопытства, с каким заядлый любитель кино следит за сюжетом нового фильма.

Ему вдруг показалось, что эти письма в самый неожиданный момент помогут ему приблизиться к Авроре. А пока он будет тенью следовать за ней повсюду, куда бы она ни направилась.

Тем временем детектив Гомес у него за спиной тоже выполнял свою работу. По распоряжению Андреу Дольгута он, в свою очередь, неотступно следовал за Авророй. Пока что это не давало особо ценной информации, но, поскольку Андреу хорошо платил, он прилежно записывал каждый ее шаг и фотографировал каждую ее встречу. Несколько моментальных снимков он сделал на кладбище, затем в церкви, где она играла на рояле по воскресеньям. Фотографии Авроры с Кончитой Маредедеу, с булочницей, с дочерью, с мужем, и даже с гадалкой на Лас-Рамблас пополняли отчет, который он готовил для Андреу к его возвращению из круиза через две недели. Гомес не упускал из виду ни малейшей детали, так как за все годы, что он проработал детективом, ему еще ни разу не попадался столь щедрый заказчик.

Оба сыщика прошли в вагон метро за Авророй.

Читая дедушкин дневник, она настолько увлеклась, что пропустила свою остановку. Гомес сидел рядом и косился на диковинный документ в ее руках, делая вид, что погружен в свою книгу. Ульяда был вынужден расположиться подальше, через два места от них, чтобы Аврора его не узнала. Прикрываясь газетой, он исподтишка поглядывал на нее. Ни с того ни с сего мужчина на соседнем сиденье завязал с ней беседу.

– Как красиво написано, – сказал Гомес, принимая любезный вид. – Прошу прощения, я случайно подглядел. Вы позволите?.. – Он протянул руку, чтобы посмотреть дневник поближе.

– Это воспоминания моего дедушки, – откликнулась Аврора, рассеянно перебирая страницы. Обычно она не разговаривала с посторонними в метро, но порой ей попадались в жизни такие люди, которым просто позарез необходимо общение, а обижать кого бы то ни было ей претило.

– Великолепный почерк... аристократический, – продолжил Гомес.

– Это не главное. Самое прекрасное – это его рассказы о странствиях. Дедушка был ужасным непоседой. Он очень много путешествовал.

Тут она наконец опомнилась и вскочила с места, захлопнув дневник и убирая его в сумку.

– Извините, я проехала свою станцию. Выйду на следующей.

– Какое совпадение, я тоже выхожу, – непринужденно и дружелюбно подхватил Гомес.

Инспектор Ульяда, уже решивший было прекратить на сегодня слежку, тоже вышел из вагона, чтобы выяснить, к чему приведет их светская болтовня. Толпа пассажиров постепенно рассеивалась.

– Простите, ради бога, что отвлек вас, я не нарочно. – Гомес шел рядом с Авророй, стараясь не упустить столь полезное знакомство. Из этой женщины вполне можно было вытянуть что-нибудь интересное для отчета. – А ведь меня ребятишки дома ждут не дождутся. Обещал сводить их в кино. Голову сломаешь, думая, как их развлечь, когда в кошельке пусто, – не умолкал он, прекрасно зная, что лучший способ расположить к себе женщину – это завести разговор о детях.

Уловка сработала: Аврора не возражала еще немного пройтись с ним.

– Вы здесь живете? – спросила она.

Гомес притворился, что не расслышал, и сменил тему, подводя разговор к интересующему его предмету.

– Ваш дедушка, наверное, был необычным человеком. Это сразу видно. Ну... по тому, как он пишет. Я не удержался и почитал немного вместе с вами.

– Ничего страшного. Любопытство свойственно человеку. Мой дедушка жил в Колумбии, мы никогда не встречались. Читая его дневник, я как будто знакомлюсь с ним.

– В Колумбии? Это же очень далеко, да? А мой дед был андалузцем. Горячего был нрава, вспыльчивый, но отходчивый и веселый... А уж как баловал меня, носился как с маленьким принцем.

Гомес ловко поддерживал разговор, втираясь в доверие к собеседнице. И не напрасно: ему удалось почерпнуть от Авроры ценнейшие сведения, которые весьма украсят его отчет. Теперь он знал, что покойная была колумбийкой, происходила из богатой, влиятельной семьи и до 1950 года жила в Боготе. «Уже неплохо», – думал он. Когда до дома Авроры оставалось совсем немного, он попрощался с поистине рыцарской галантностью.

В эту пятницу в квартале царило заметное оживление. Владельцы баров распорядились выставить столики на улицу, чтобы клиенты не страдали от духоты в помещениях, и отовсюду доносился смех, подогреваемый пивом с закусками. У Авроры не шли из головы слова ясновидящей вперемешку с путевыми записками дедушки Бенхамина. Разговор с пассажиром метро ненадолго отвлек ее от размышлений, но теперь, на пути к дому, догадки и предположения с новой силой завертелись у нее в голове. А если Жоан Дольгут когда-то был любовником матери? Прежде Аврора и мысли не допускала, что Соледад могла изменять мужу, но ведь если подумать – она никогда не видела, чтобы родители были нежны друг с другом. Помнится, однажды ночью мать перенесла свои вещи в ее комнату и якобы из-за ее детских страхов долгое время – лет десять? – спала в комнате дочери. Не исключено, что это был только благовидный предлог, позволивший ей покинуть супружеское ложе. Когда Аврора подросла, мать вернулась в спальню к мужу, но там уже стояла не двуспальная кровать, как раньше, а две отдельные, словно закрепившие форму их отношений: «привязанность на почтительном расстоянии». А та старая большая кровать из красного дерева с изголовьем, украшенным модернистскими цветами и распятием ручной работы, ни разу больше не была свидетельницей плотских утех и любовных игр – если таковые вообще когда-либо имели место между супругами. Она тихо стояла в углу, как заброшенный памятник любви, вечно застеленная, сосланная в комнату для гипотетических родственников с другого континента, которые могли бы приехать, но никогда не приезжали. Если отец Авроры принимал дома своих немногочисленных друзей, чтобы за закрытыми дверями обсудить несправедливость диктаторского режима, мать с гордостью показывала их женам «комнату для гостей». Наверное, именно так она себя и чувствовала – гостьей, занимавшей временно эту постель, которая ей не принадлежала, поскольку требовала от нее невыполнимого. После смерти мужа Соледад, окончательно убедившись, что навещать их все равно никто не собирается, перебралась в эту комнату раз и навсегда, компенсируя старой кровати все долгие годы одиноких ночей без хозяев. Только теперь Аврора осознала, что молчание было самой характерной чертой их семьи. В детстве она этого не замечала, так как ее пианино заглушало тишину жизнерадостными симфониями.

– Мамочкаааа!!! – Дочь бросилась ей на шею. – Как я по тебе соскучилась! Мы так мало с тобой видимся, – пожаловалась девочка, целуя ее.

– Твоя правда, принцесса, я очень занята...

– Бабушкиной историей, да? – Она ласково убрала локон, падающий Авроре на глаза. – Оставь ты это, мама. Все равно... мы же не можем воскресить ее. Зато у тебя есть я. И я испекла на ужин твой любимый пирог, по бабушкиному рецепту. А папа еще не пришел.

Последние дни Мариано Пла жил в тревоге. Руководство его фирмы затеяло реорганизацию, и он вбил себе в голову, что его непременно уволят. Его вечно что-нибудь беспокоило. Он был воплощением посредственности: принимал важный вид, чтобы скрыть свои потаенные комплексы, смотрел все новости, чтобы избежать лишних разговоров, в толпе футбольных фанатов выплескивал свои страхи. Заядлый болельщик «Барсы», он каждое воскресенье надевал сине-гранатовый свитер с эмблемой любимой команды. Единственной роскошью, которую он себе позволял, было членство в футбольном клубе. Аврора терпеть не могла футбол и тем не менее иногда сопровождала его на стадион, чтобы в очередной раз подивиться метаморфозам, происходящим там с ее мужем. Он кричал, подскакивал, аплодировал, а иногда даже ругался, да такими словами – просто не верилось, что они исходят из его уст.

Пути их пересеклись много лет назад. На летние каникулы Аврора поехала в Кадакес с двумя подругами, студентками факультета искусствоведения, которые сходили с ума по Сальвадору Дали и носились с идеей, что лучший способ проникнуться творчеством великого художника – это увидеть его своими глазами в его доме на побережье... и, может быть, даже познакомиться. Вместо Дали девушки познакомились с молодыми людьми, которые вскоре стали их мужьями. Нравы в то время царили строгие, да и монахини из пансиона Беллависта на славу потрудились над воспитанием Авроры, так что период ухаживания протекал самым подобающим образом – минимум встреч вне дома. Каждый божий день Мариано Пла приходил ровно в шесть вечера, вежливо здоровался, затем садился на диван в гостиной подле невесты. Так они и сидели молча, держась за руки, пока мать Авроры не приглашала его поужинать с ними. Жених, красный от смущения, прощался и уходил. Только по четвергам он принимал приглашение и оставался на ужин. Через десять месяцев Соледад решила, что этот робкий мальчик будет хорошим мужем ее дочери. Аврора была влюблена и вышла замуж охотно, но определить точно, настоящая ли это любовь, она не могла и о супружеском долге не имела ни малейшего представления. Ее безграничное разочарование в отношении оного привело к тому, что все свободные часы она посвящала музыкальным упражнениям.

Только одно объединяло ее с Мариано, зато в этом они совпадали на сто процентов: оба обожали дочь. Аврора родила поздно, в тридцать два года, когда семейная жизнь уже наскучила ей до смерти. Но ребенок подействовал как самый сильный клей, накрепко связав этих двух абсолютно равнодушных друг к другу людей.

Они никогда не ссорились, ни о чем не спорили. Каждый точно знал, с каким человеком живет и что от него ждать. Девочке брак родителей казался идеальным. После ужина Аврора давала Map уроки фортепиано, потом они допоздна болтали о школьных подружках, прочитанных книгах и концертах, которые смогут посетить бесплатно, отстояв длиннющую очередь. Мариано все это время тихо сидел перед телевизором, уткнувшись в документальный фильм о животных, ток-шоу или программу новостей, пока не засыпал прямо на диване.

В жизни Авроры давно уже не осталось места грезам. В детстве она надеялась жить по-другому, но избежать серого существования ей не удалось. Как она ни старалась расправить крылья, уехать из Барселоны и сделать карьеру в искусстве, ничего не вышло. После смерти деда недостаток средств зарубил на корню ее заветную мечту – брать уроки у знаменитого американского пианиста Горовица. Чудо так и не произошло, несмотря на ее незаурядный талант.

Каждое утро на рассвете, с первыми лучами солнца, ее легкие, как пух, пальцы нежно скользили по клавишам пианино, сплетая никому не слышный диалог из вопросов и ответов. Сидя перед инструментом, Аврора заговаривала боль и чувствовала себя любимой. Играя, она отрекалась от раздражения, обид, уныния. Все ее горести обращались в пыль. Только пианино давало ей подлинную страсть, столь желанную и столь недоступную. Она жила, чтобы играть, и играла, чтобы жить.

Ключ повернулся в двери, и вошел Мариано, угрюмо глядя в пол.

– Меня уволят, я знаю. Сегодня шеф приехал из Парижа и очень нехорошо смотрел на меня.

– Не говори так, – возразила Аврора, кладя ему руку на плечо. – Что тебе по-настоящему нужно, так это прекратить дергаться по пустякам, а то и правда беду накличешь.

– Кстати, я, кажется, видел у дома того мужика... ну инспектора, который звонил насчет твоей мамы.

– Ульяда? В наших краях? Да не может быть!

Инспектор Ульяда сидел за столиком бара напротив дома Авроры Вильямари, потягивая холодное пиво. Он попросил официанта принести лепешку с чесночным соусом, а пока закусывал копченостями. Сегодня ночью, если не вызовут в участок, он будет смотреть недавно купленную кассету. Американский фильм «Мосты округа Мэдисон», история любви фотографа и замужней женщины. Клинт Иствуд и Мерил Стрип. Наступит день, когда ему придется все-таки поговорить с Авророй.

Андреу Дольгут и Тита Сарда вернулись, превосходно загоревшие под хорватским солнцем и посвежевшие от морского ветра. После прощального ужина на яхте их приятеля, знаменитого дизайнера, в головах все еще шумело выпитое шампанское и звенели взрывы хохота гостей, разомлевших от изобилия омаров, икры и морских ежей. Когда они вошли в дом, разгоряченный Андреу потянулся к жене.

– Прекрати, скотина. Не можешь до спальни подождать? – Тита решительно убрала руки мужа со своей груди. – Какой же ты неотесанный!

– А почему бы тебе не сказать мне прямо, что ты не желаешь больше иметь со мной дела, вместо того чтобы выдумывать отговорки, мадам Фригидность? Ты уже месяц играешь со мной в музей: «смотри, но не трогай». Не возжелала ли папенькина дочка себе нового муженька?

– Осточертел ты мне со своими глупостями! Мало тебе было заполучить все мое состояние? Если бы не я, кем бы ты был сейчас, а? Пустым местом!

Голос Титы гремел на весь дом.

Сын в своей комнате прислушался. Опять ссорятся. Он накрыл голову подушкой и попытался заснуть.

Через несколько минут дверь открылась и в комнату вошел Андреу. Он всегда приходил к сыну, когда думал, что тот спит, и Борха притворялся спящим, чтобы избежать какого бы то ни было общения. Отец больше всего нравился ему именно таким – близким и далеким одновременно. Они никогда не вели бесед, и мальчик не представлял себе, о чем им разговаривать. Однако в такие моменты он действительно чувствовал, что отец его любит, и был уверен, что болтовня о пустяках тут же развеет чары. Отец присел на край кровати и погладил золотистые волосы, выбивающиеся из-под подушки.

– Взрослеешь, да? – он говорил словно сам с собой, но Борха его слышал. Андреу не знал точно, тринадцать сыну лет или уже четырнадцать, никак не мог запомнить возраст собственного отпрыска. – Когда-нибудь нам надо будет наконец поговорить с тобой, – добавил он, забирая из постели пульт от игровой приставки.

Андреу еще немного задержался, разглядывая комнату. На полке в строгом порядке были расставлены миниатюрные модели автомобилей. Он взял «феррари», и тут же мелькнула мысль: надо купить себе такую. Повертев машинку в руках, он поставил ее на место. На экране компьютера светилась последняя версия Симов. Сын развлекался, придумывая жизнь ненастоящей семье, задыхающейся от скуки в доме, до отказа забитом предметами роскоши. Андреу закрыл игру и выключил компьютер. Пианино у стены напомнило ему об отце. «Давно пора убрать инструмент из комнаты», – отметил он мимоходом и погасил лампу на ночном столике. Выходя, Андреу снова поймал себя на том, что думает об отце.