Текст книги "На грани веков. Части I и II"

Автор книги: Андрей Упит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

5

Солнце было невысоко, когда Шрадер проснулся в лесу. Ночью он свалился в большую воронкообразную яму, воды там уже не было даже на самом дне, но, когда поворачивался на бок, подо мхом хлюпало.

Он хотел подняться и выбраться из ямы, но все суставы болели, как перебитые, только ползком сумел дотащиться до края ямы.

Старая ель простирала над головой обросшие лишайником ветви. Белка прыгнула выше, присела на мохнатую лапу ели и принялась быстро-быстро лущить прошлогоднюю шишку; легкие чешуйки слетали на землю, одна опустилась Шрадеру на сапог. Сапог грязный доверху, насквозь промок и покоробился, штаны тоже грязные и мокрые. Затем он почувствовал, что весь промок до костей, противно было само прикосновение одежды, холодная дрожь пробегала по всему телу при малейшем движении. На руках засохла грязь и кровь, рукава – сплошные лохмотья. Шея болела и так одеревенела, что не повернуть. Лицо саднило, с трудом поднял руку и провел по нему ладонью, но не мог понять, то ли болезненные бугры на ладони, то ли на щеках. Левый глаз заплыл, осталась только узенькая щелочка. Он хорошо помнил, что ударился о косяк, упав вниз головой в яму погреба у атрадзенской корчмы.

От вчерашнего похмелья и следа не осталось: голова совершенно ясная, но зато какая-то необычайно пустая и легковесная. Устал до того, что захотелось снова упасть в мох и ни о чем, ни о чем не думать.

Странно, что солнце не подымалось выше и не пригревало все сильнее с каждой минутой, как бывает по утрам. Сейчас оно висело в просвете между деревьями, и сухой сук ели черной тенью пересекал его как раз посередине. Нехотя, медленно Шрадер начал припоминать все пережитое вчера днем и ночью. Припомнил три жгучих удара кнутом и скривился, как от зубной боли. Невероятным казался вчерашний день и вся ночь – но нет, это не сон, еще и теперь спину саднит. Сквозь кромешный ад он продрался, пережил больше, чем за все свои двадцать два года. И все же сейчас он в лесу, свободен и может идти куда хочет, а Сиверс с закованными руками лежит в корчме. Наверняка лежит, если только драгуны не убили его.

Шрадер опять взглянул на солнце. Тень от сука поднялась выше, почти слилась с верхней кромкой солнца – еще выше, и вот солнце уже было на четверть ниже сука. Что за чудеса! И тут он внезапно понял, да еще так ясно, что сам содрогнулся от этой ясности, – понял благодаря этим холодных теням, этой птице, которая уселась на сук и больше не взлетала, этому утихающему лесному шуму и еще невесть чему: солнце не подымалось, а садилось, сейчас вечер, целый день он проспал мертвецким сном. И сразу же все обернулось по-иному, чем казалось до сих пор. Запад и Атрадзен – в той стороне, где солнце, а Берггоф как раз сзади. Корчма, из которой добрел сюда, – влево, а справа – лес и, быть может, что-то и вовсе неведомое. И приближается ночь, снова будет темно, опять он будет блуждать по бездорожью, чувствуя, что следом за ним гонятся, что из тьмы все ближе подступают ужасные глаза и руки с кривыми когтями тянутся к его горлу…

Еще дотемна во что бы то ни стало надо попасть в Берггоф. Нет, Сиверса в Берггофе больше нет, и появляться там опасно. Но немного подальше, за ним, – там друзья, у которых он найдет убежище, пока не переправится через Дюну. По лугам и кустам, по обочинам хорошо знакомых дорог и ночью можно пройти – это пустяк. К полуночи взойдет месяц, ночь будет ясная.

Кряхтя, Шрадер поднялся. Застонал, сделав первый шаг, но тут уж ничего не поделаешь. Вправо, на восток, чтобы до сумерек выбраться на какую-нибудь дорогу. Нет ни малейшего представления – всю ли ночь он бежал, или несколько часов и как далеко забрался в лес.

Идти было нелегко: ноги утопали в глубоких мхах, часто приходилось перебираться через заросшие коряги, местами обходить поваленную ветром ель. Мучила жажда, нестерпимая, свирепая, язык во рту, казалось, распух и не ворочался. Талер – нет, пять талеров дал бы он сейчас за глоток свежей воды.

Началась поросль ольхи и орешник: вот, кажется, пахнуло дымком, где-то за чащей как будто жикали косы. Впереди показалась опушка, золотисто-зеленая листва кленов, озаренная солнцем, блеснула на фоне ясного неба. Там, очевидно, дома и колодец, там можно напиться, – о другом Шрадер больше и не думал.

На опушке косили рожь. Жена впереди, муж на своем прокосе в десятке шагов позади. За нескошенным куском видна согнутая спина сына. Неподалеку, на пригорке, – жилье, белый дым валит из открытого окошка, там, видно, старуха мать варит похлебку на ужин.

Перевязав сноп, женщина перехватила косу под мышку, чтобы наточить ее. Подождала, покамест муж не перевяжет свой сноп. Очевидно, продолжали давно еще начатый, время от времени прерываемый разговор,

– Да, подошел для господ судный день. Такого, верно, немцам на своем веку еще не доводилось видывать.

Просто удивительно, до чего же слухи быстро разлетаются по этим лесам и хуторам, которые так далеко отстоят один от другого, что только в самом ближнем, да и то в тихую погоду, можно услышать крик петуха.

Муж был просто в восторге.

– Почистят, почистят малость вороньи гнезда! Авось и для нас хорошие времена наступят.

Жена смотрела на это с недоверием.

– Почистить-то почистят, да все равно останется немало. Старый барон помер, а разве на его место не заступила старая ведьма? Видать уж их, эти хорошие времена. Хоть бы те же самые шведы: одной рукой хватают, другой отпускают.

– Так ведь то ж, говорят, курземец, приблудный барич без имения, без всего.

– Курземец ли, видземец – немец он немец и есть, всех в один мешок, да и в воду.

– А горненского барина забрали, сосновского забрали – будут знать, как над людьми измываться! И нашего кучера! Спустят ему теперь шкуру, пускай знает, каково это на вкус.

– Одно не пойму, корчмаря-то за что?

– А чего же тут не понять! А мало он жульничал да людей надувал! Последнюю горсть овса у проезжих выгребал из яслей. Уж, верно, садовников Ян и на него нажаловался.

– Жаловаться жаловался, а когда приставили караулить, не углядел. Самому бы ему всыпать как следует…

Выйдя на опушку, Шрадер сразу увидел косцов, но прислушиваться к их разговору не было времени. Неподалеку на разостланном переднике остатки полдника, а в тени куста кувшин с водой – маленький желтый листик плавает на поверхности. Он кинулся к посудине, схватил, поднес ко рту.

Внезапно раздался пронзительный крик женщины, словно ее кто-то ужалил:

– Микелис, глянь!

Крик был так страшен, что у Шрадера кувшин выскользнул из рук, облив живот и сапоги. Микелис и сам уже видел его, откинул голову и крикнул:

– Андрис!

Шрадер успел еще заметить, что он направился к нему, стиснув горбушу, что жена спешит следом за ним, занеся грабельки, а Андрис бежит напрямик через рожь… Встревоженный криком, выскочил спавший где-то под кустом небольшой кудлатый пес.

Шрадер не бежал, ноги сами несли его назад сквозь кустарник, в лес, мимо ямы, откуда только что поднялся, дальше и дальше. Серые стволы елей мелькали по сторонам, ветви напрасно цеплялись, чтобы задержать его. Что-то кричали за его спиной, у ног с воем крутился пес, что-то мягкое ударялось о голенище сапога, кто-то, казалось, вот-вот острыми когтями вцепится в затылок.

Шрадер бежал, бессознательно огибая стволы деревьев, которые, казалось, как нарочно, повырастали здесь вплотную друг к другу. На каком-то пологом откосе прошуршали кусты, он вскочил в каменистый ручей, пробрел по нему вверх по течению – чтобы сбить со следа, мелькнуло у него в сознании. Вылез на сушу, цепляясь за жимолость и бересклет, вскарабкался на крутой берег. Там он впервые перевел дыхание и подождал, пока, в ушах не перестало звенеть и шуметь. Дальше он не мог бежать, пусть что будет, то и будет.

Но ничего не произошло. Собака еще потявкала, покрутилась немного по краю ручья, видно, в самом деле потеряла след, затем убежала, время от времени самодовольно побрехивая. Внизу журчала вода, больше ничего не слышно. Кругом густая чаща елей, вязов и кленов, солнце между стволами изредка посверкивало в глаза. Значит, его загнали к западу, к Атрадзену, как раз в противоположную сторону от того места, куда он намеревался попасть, но это теперь все равно, раз он снова в безопасности.

Он пошел, ноги подкашивались, точно вывихнутые, сапоги стали тяжелыми, еле-еле подымешь. Понурив голову, бессильно опустив руки, брел он по папоротнику, то выходя к обрамленной мелкими березками поляне с высокой травой и красными островками алых цветов, то блуждая в поросли молодых елочек, сквозь которую никак не мог продраться. Усталость проходила, вновь наваливалось щемящее, гнетущее чувство унижения, гнева, бесконечного одиночества. Проклятые! Даже оружия у него нет при себе, чтобы всадить пулю в первого, кто осмелится без должного почтения приблизиться к курляндскому дворянину.

Что?.. Шрадер быстро схватился за голенище сапога, куда эти болваны шведы даже не догадались заглянуть. Там был небольшой одноствольный пистолет, чудесное, подаренное сестрой оружие. Вчера спьяну он совсем забыл о нем, иначе эта латышская собака навряд ли сегодня хлебала бы свою путру. А может, так-то оно и лучше. И то, что вспомнил сейчас, – может, тоже к лучшему. У него же всего одна пуля, а их трое и пес четвертый… Нет, определенно к лучшему, ведь здесь же еще не Курляндия; кто знает, что ждет впереди…

Он шел и шел, поглядывая на солнце, которое опускалось все ниже. Ну что из того, если он пойдет в обратную сторону от Берггофа, к Атрадзену? Время от времени он останавливался и прислушивался. Лишь бы только опять не наскочить на каких-нибудь косарей, эти мужики страшнее волков…

У подножия холма началась диковинная, заросшая крушиной и тростником топь, сквозь кусты блеснула вода. Шрадер внезапно вспомнил про кувшин с водой, который ему так и не дали поднести к губам. Даже давешней палящей жажды больше не чувствовал, так пересохло и перегорело все внутри. По проложенной лесным зверьем тропе он подтащился к луже, перевесился через кочку, трижды отрываясь, долго тянул теплую, тинистую, кишащую козявками влагу. Поднявшись, передернулся и сплюнул – таким острым было чувство омерзения.

Обошел кругом изогнутую лужину. На каком-то холме видел старую каменную скамью, а напротив – торчащую из воды черную корягу, которая напоминала конец затонувшей лодки. Пугливо огляделся: нет ли поблизости какого-нибудь жилья? Но следов не заметно, все выглядит так, будто до него ничья нога здесь не ступала.

Дальше двигаться он был не в силах. Шрадер повалился на скамью и тупо уставился на воду, над которой уже потянулись серые клочья тумана. Не думал больше ни о великом, несвершенном деле, ни о еще более великом несчастье, которое свалилось так неожиданно, ни о соратниках и друзьях, которые, может быть, ничего не знают о случившемся и так же легко могут попасть в западню. Одна-единственная мысль пульсировала в мозгу и горела в каждой жилочке тела: скорее убраться из этой проклятой Лифляндии, от всех этих ужасов – через Дюну…

Внезапно по лесу разнесся отчетливый звон – видимо, барщинников оповещали о конце рабочего дня. Где-то внизу, ближе к той стороне, откуда он притащился. Когда же он слышал его!.. И вдруг хлопнул себя по лбу: ведь это же колокол в Атрадзене! Четыре раза он уже слышал его, сидя на том берегу и дожидаясь темноты. Нет, туда уже нельзя. Старый барон умер, и шведы там наверняка устроили засаду. И все же его охватила волна горячей радости. Ведь чуть пониже, может быть, как раз напротив – господское кладбище. Оттуда он уже три раза подавал своим друзьям условный сигнал и благополучно переправлялся на ту сторону.

Солнце еще раз блеснуло сквозь заросли и камыш. Проклятое светило! Ползет медленно, будто тут еще надо что-то осветить и обогреть. Исчезай же скорее со всеми опасностями, пусть скорее наступит ночь и опустится спасительная тьма!

Как только возчики и драгуны въехали на Птичий холм, Ян вылез из лесу на дорогу. Сокрушенно прислушался к тому, как вдали тарахтят телеги и временами звякает о камень подкова. Затем сгреб валяющийся на обочине обломок оглобли и почти бегом направился назад в корчму. Обе скулы вздулись и покраснели, верхняя губа слегка вздернулась – казалось, что он вот-вот усмехнется. А глаза – глаза не сулили ничего доброго.

Корчмарка осталась на крылечке, качая на коленях ребенка, и, завывая, раскачивалась. На Яна она не обратила никакого внимания, будто и не видела – это его разозлило еще больше. Став перед нею, он угрожающе покрутил своей палицей.

– Пошла отсюда, дай пройти!

Она ухитрилась вплести в завывание и вполне понятные слова.

– Что тебе надо? Кого ты ищешь?

– Корчмаря. Пришибить его хочу.

Та провыла еще сильнее.

– Тогда беги за ним следом! Увезли его.

У Яна опустилась рука. Ему и самому показалось, что в другой телеге лежал корчмарь.

– Ну, тогда они его сами пришибут. А где этот немец, что от меня сбежал вчера?

На это корчмарка не ответила. Теперь ей уже ни до кого не было дела, у самой великая беда. Ян и сам понял, что без толку здесь выспрашивать.

В руках так и зудело треснуть по этой костлявой спине – одно семя, одна порода. Но ребенок верещал так жалобно – как тут ударишь?

Он пошел в конец корчмы, стал под елью, так же как и вчера, долго глядел в проем окошка и постепенно увлекся воображаемой картиной, рисующей, что ему следовало бы делать. Первому – палашом в бок, второго – огреть, подождать, пока ногами не ткнется в землю, потом подскочить и огреть. Прямо по голове – чтоб раскололась, как яйцо…

Занеся над головой обломок оглобли, он выскочил на площадку перед корчмой и только тогда опомнился. Огреть… да разве есть у него палаш? Отшвырнул обломок и чуть не всхлипнул. Жаль было Ильзы, жаль, что упустил этого немца, жаль потерянного палаша – чего больше, даже не скажешь! Но все эти жалости слились в одну неукротимую ярость и жажду мщения. Поймать, рассчитаться сполна с этим дьяволом!..

Глаза его коршуном облетели все вокруг. С этой стороны он не побежал в лес: там в двадцати шагах обрывистая, осыпавшаяся глиняная круча, вскарабкаться на нее просто невозможно. Огибать корчму у него не было времени – значит, только туда, где корчмарь забирается к своему погребу. В погреб Ян даже не заглянул. Взобрался по вытоптанной круче, нашел примятое место, где прятали оружие, но недалеко от него чей-то след забирал еще выше на взгорок. В одном месте в глине оттиснулся след каблука – Яну неведомо почему показалось, что только немец и мог его оставить. По голому глиняному выступу кто-то соскользнул обратно, – ясно, что или не знающий местности, или полный дурень, потому что рядом взгорок огибает ровнехонькая тропка. И на вершине взгорка еще несколько неясных следов, здесь уже не узнаешь, схожи ли с теми, что на круче, но видно зато, в какую сторону подался человек.

Ян ни секунды не сомневался, что напал на след немца; как собака за зайцем, направился он вперед, глядя на землю, хотя никаких примет на ней больше не было видно. Полчаса, час или два – времени он не замечал.

Внезапно из кустарника навстречу выскочил небольшой кудлатый пес и, злобно лая, бросился к нему. Ян, опешив, даже не сообразил схватить что-нибудь и швырнуть в него. Покамест он отбивался от собаки, в лес ворвались двое мужчин и баба, все с косами-горбушами, такие же злые, как и пес. Выпучив глаза, остановились.

– Это же и есть тот горемычный Ян. Шальной, ты чего пускаешь немцев по лесу бегать да людей пугать?

Ян отдувался так, что едва можно было понять, что он бормочет.

– Я его и ловлю… А вы его видали?

– Мы-то видали, да ты больше не увидишь. Туда, за Кисумский овраг мы его прогнали.

Вот хвастуны – будто его прогонять надо было… Ян как ополоумевший бросился в указанную сторону, не слушая, что кричат вслед. Пес провожал его так же, как недавно и немца, только куда смелее, даже то и дело вцеплялся зубами в оборы постол – чего этого бояться, он же не отбивается.

На Кисумском взгорье Ян сразу же нашел след немца – прямо как на бороне съехал вниз, а по ту сторону опять на берег выбрался. Но там он немного поостыл, остановился и принялся размышлять. Думать было не легче, чем бежать, он даже вспотел от этого. Разве же так, вслепую колеся по лесу, поймаешь немца? Он же в любой заросли папоротника может запрятаться, пропустить мимо и бежать дальше. Может, и сейчас притаился в каких-нибудь кустах погуще и следит, что он станет делать. Почему обязательно немцу бежать в ту сторону, куда его погнали? Кто ему заказал удариться вправо либо влево, в сторону дороги либо имения?

Имение… Яниса будто обухом по лбу хватили. Чего же он попусту рыщет по лесу? Да немец же всегда будет держаться подле имения, как жеребенок подле кобылы. Может, и сейчас сидит возле старой католички и наливает себе кубок вина… И Ян так стремительно кинулся к дороге и к Даугаве, словно во что бы то ни стало надо добежать вовремя, пока тот не успел осушить этот кубок.

Выбежал к румбавской корчме. Солнце уже зашло, в имении перекликались пастухи и доярки. По проселку проехали трое барщинников и свернули в сторону корчмы. Увидев садовникова Яна, остановили лошадей и сразу же, перебивая друг друга, накинулись на него.

– А, ты уже тут, караульщик знаменитый? Чего шатаешься, пугало огородное!

– Ступай, ступай в имение, католичка тебя к ужину ждет!

– Сегодня он без ужина останется, вот уж завтра. Тогда заместо кучера будет Ешка Айзпур. У того рука посильнее, чем у старого бородача, он тебе подсыплет не тепленького, а горяченького. Жалобщик! Караульщик!

Насмешки эти были для Яна куда больнее розог Ешки Айзпура. Не успел и слова вымолвить, как они уже уехали, оставив его одного, точно невесть какого мошенника. Он забрался в кусты к старой стене и принялся выжидать, не пройдет ли кто-нибудь мимо. В имении все понемногу стихало. Стемнело. От гнева и отчаяния он еле сдерживал слезы. Наконец в аллее показался какой-то запоздалый путник – садовникова Лиена. От испуга сплюнула.

– Забился, что крот, и людей пугает! Чего в замок не идешь, старуха тебя давно ждет.

Ян попросил, чтобы она позвала садовника. Лиена заявила, что звать не станет, и, уходя, еще обругала. Он прижался лбом к стене, ногтями стал сцарапывать мох с известняка. Конец! Житья больше не будет. Либо поймать этого немца, либо самому прыгнуть вслед за Ильзой.

Садовник все же пришел. Он не сердился, но был куда как невесел.

– Чего ты явился, сынок, житья тебе здесь больше не будет. Старуха весь вечер буйствовала, носится чернохвостая, как шальная, так и норовит когтями вцепиться, у кухонных девок все волосы повыдирала. Утром Ешка Айзпур прибудет, станет лупцевать почище кучера.

– Не посмеет он, нет у него права! У таких господ теперь имения отбирают.

– Ну, что ты этакую блажь городишь! У того и отбирают, кто имение присвоил или в карты выиграл. Наши, говорят, живут в Отроге уже пятьсот лет, у них не отнимут. Нету права! А шведы могут в каждом имении поставить по приказчику? Помещики бесятся, драть будут еще злее. Всех не повыловят, только лиха наделают. Вот наши люди как радовались, когда кучера увезли, а послушай, что теперь говорят? Ты лучше не показывайся – коли Ешка Айзпур совсем не убьет, тебе от них все равно спасу не будет. Беги назад к шведам.

– Они погнали меня свиней пасти,

– Тогда беги в лес, а то еще сегодня свяжут и в клеть. Что тебе – один-одинешенек, ни отца, ни матери.

– Мне сперва надо того немца поймать.

– Где ты его теперь поймаешь? Его уж и след давно простыл за Даугавой.

– Не-ет. Либо у католички вино пьет, либо неподалеку по лесу бродит.

– В имении никого чужого нету. Неужто надеешься в лесу его схватить?

– Нет, я только хочу выведать, где они через Даугаву переправляются.

– Где-то тут неподалеку. Может, Давид, что известь обжигает, знает – ему оттуда все видать.

Обжигальщик пришел раздраженный, почесываясь: перебили первый сон.

– Мотается тут, блажной, и другим спать не дает. Мне-то откуда знать, где немец переправляется! А только выходит он по дороге с погоста. Ну, чистый олух ты, больше ничего, – когда в руках был, так прозевал, а когда тот в лес – бежит следом.

Ян больше не слушал, как его ругают. Бросился назад к дороге, пробежал немного, затем прямо через господские овсы и в лес.

Давид сердито проворчал ему вслед:

– Блажной и блажной, носится тут по ночам! Добром этакий не кончит.

Садовник вздохнул.

– Да все из-за Ильзы, бедняга, голову потерял.

– Ну, пускай тогда бежит к Даугаве топиться и другим спать не мешает!

Каменная ограда сельского кладбища подступает к самому мочажиннику, могила Ильзы как раз рядом, вода в нее просачивается, – кинули самоубийцу, будто в мочевило. На могиле еще ни травинки. Кругом завядшая брусничная плетеница, посередине воткнута охапка свежих ромашек. Девки из имения каждый вечер приносят свежие, хотя это настрого запрещено.

Ян уселся у стены, привалился к ней спиной и долго глядел на могилу. Затем нагнулся и приложил ко рту ладонь – чтоб никто не услышал.

– Ильзит, тебе не холодно?

Верно, Ильза не услышала – ответить она так и не ответила. Да что тут еще спрашивать, ночь после дождей была прохладная, за стеной ветер шуршал сухими метелками полевицы. Ян тихонько снял кафтан, подполз на четвереньках, прикрыл изножье. Кафтан почти новый, еще садовничиха ткала, в прошлую зиму он его берег, сам ни разу не укрывался.

Но вот теперь, сразу видно, замерз, зубы то и дело лязгали. Он вобрал голову в плечи и крепче прижал к бокам локти. Луна уже в два человеческих роста поднялась над Даугавой. Когда туча соскользнула с нее, Дубовый остров вынырнул, как черно-зеленая купа, его острая тень далеко протянулась по зеркально-гладкой воде, в Курземском бору виднелись красные стволы сосен. Но когда вновь темнело, река становилась серой, остров выглядел большим опрокинутым возом сена, верхний зубчатый край леса резко выделялся на фоне подернутого светлыми облаками неба.

Сверху, за спиной, вроде бы послышался свист. Ян вздрогнул – и впрямь свистят, либо ему сдуру только чудится? Он приподнялся и стал вглядываться через край ограды, прижав руку к груди, чтобы сердце не колотилось так громко и не отдавалось в ушах. Бесконечно долго пришлось ждать, но вот свистнули снова. Теперь уже не было никаких сомнений – в соснах, на господском кладбище. Старая Катрина уж никак свистеть не могла… У Яна голова пошла кругом. Кинуться туда по открытому погосту, который с господского кладбища виден весь как на ладони? Тогда тот не станет ждать, а скроется в кустах каменоломни, пока он доберется еще только до середины ската. Пробраться вдоль ограды и попытаться кругом, с той стороны? Но тут до самого известкового рва тянется большое болото, там придется хлюпать так, что тот, понятное дело, расслышит. И крюк изрядный, пока будет продираться сквозь кусты, немец, может быть, окажется уже бог весть где…

С той стороны свистнули ответно! А! Они переправятся на эту сторону, он обязательно будет пробираться навстречу… Берег Даугавы ровный, что доска, Там можно будет видеть и верх и низ, там уж он не уйдет… Только вон тот ракитник подле самой воды, полсотни шагов отсюда, – может, они этот куст и присмотрели?..

И Ян пополз через заросший осокой мочажинник. Руки увязали по локоть, колени и живот сразу же промокли, прокушенный палец горел, будто его окунули в кипяток, да разве теперь до этого! Блеснула луна. Ян прижался к траве, подождал, пока снова не найдет облако. А оно надвигалось медленно, долго-долго, целую вечность, но зато было широкое и совершенно черное. Вода потемнела, Ян припал за кустом и приподнял голову.

Кладбищенская ограда черным обручем огибала топь. А мелкие кустики и сосны маячили темными пятнами, обманывая глаза. На какое пятно ни взглянешь, кажется: оно движется. Ветер донес с той стороны всплески воды – видать, там только что отгребли от берега. Но тут сзади зачавкало совсем близко, и там, где вовсе не ждал и не гадал, в сумерках что-то качнулось.

Шрадер шел большими шагами, почти бегом, не оглядываясь и уже нисколько не опасаясь. Место открытое и ровное, даже собаку издалека в этаком сумраке разглядишь. А вон и куст, куда лодка должна пристать. Весла уже постукивают, явственно слышно, как они приближаются. Он остановился, закинул руки на затылок и потянулся, как человек, долгое время принужденный сгибаться в три погибели. Друзья все же не спят! Да, Курляндия – не то, что эта проклятая Лифляндия!

Что-то просвистело над вскинутым локтем и тяжело бухнуло за спиною в траве. И тут же что-то серое навалилось на него сверху и сбило наземь, сорвав одновременно охапку веток. Шрадер почувствовал только, что огромная тяжесть вдавливает его все глубже, что железный обруч сжимает горло – дыхание распирало грудь, и глаза начали вылезать из орбит. Попытался подтянуть руку, оттолкнуть, но локти что-то держало, точно их пригвоздили. Одна нога подогнулась, но, теряя сознание, он все же успел нащупать голенище и сунуть за него бесчувственную ладонь.

Ян ничего не замечал. Кто-то хрипел над самым ухом, может быть, он сам, может быть, тот, кто под ним. У него были не руки, а раскаленные стальные клещи, они сдавливали все крепче и крепче. Но тут что-то грохнуло, ужасно, оглушительно, брызнув в лицо огнем и вонючим дымом, ослепило глаза, острым клинком отдалось под ребрами, в спине и где-то под лопаткой. Яна подкинуло. Но руки не разжимались до тех пор, пока тот, кого они стискивали, не обмяк, покорный и неподвижный. Дыхание у Яна замерло, бурлящая волна хлынула горлом. Он хотел подняться на ноги. Рука, упиравшаяся в землю, почувствовала что-то твердое и холодное, ухватила это, ударила лежащего раз, еще риз, но в третий раз он уже не успел – не хватило дыхания, опаляющая волна хлестнула изо рта, он погрузился в красный, вихрящийся водоворот. Повалился поперек лежащего под ним, только ноги еще раз дернулись, точно в поисках надежной опоры…

Лодка посреди Даугавы внезапно остановилась, когда на берегу резко грохнуло и взметнулся искристый сноп пламени, отразившийся в воде. Луна засияла вновь, но после этой яркой вспышки берег казался рыжеватым однотонным ковром, где ничего нельзя было ни разглядеть, ни различить. Передний гребец откинул голову назад.

– Слышишь? Напали! Нас предали!

– Шведы!

Лодка, точно игрушечная, вильнула, будто ее повернули пальцем. Весла застучали звонко, тревожно, не переставая, пока постепенно не стихли в черной тени острова.