Текст книги "Звезда Тухачевского"

Автор книги: Анатолий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

16

Настал день, когда Сталин, ознакомившись с докладной запиской Тухачевского и узнав, что командарм уже давно просится к нему на прием, пригласил его, наконец, к себе.

Едва Тухачевский, все еще пышущий молодостью, раскрасневшийся от мороза, сел в предложенное ему кресло, как Сталин приблизился к нему и громко спросил, окутав лицо командарма облачком ароматного табака из своей трубки:

– Товарищ Тухачевский, вы не догадываетесь, какая у товарища Сталина самая заветная мечта?

Тухачевский с нескрываемым удивлением посмотрел на хитровато улыбающегося Сталина и уже готов был что-то ответить на его неожиданный и, видимо, таивший в себе скрытый смысл вопрос, как Сталин сам ответил на него:

– Самая заветная мечта товарища Сталина, уважаемый товарищ Тухачевский, – это мечта слетать на Луну!

И удовлетворенный тем, что привел собеседника в немалое изумление, добавил:

– А также и на иные планеты нашей Солнечной системы.

Отойдя от Тухачевского, он неторопливо зашагал взад и вперед по своему кабинету.

Он ходил долго, не произнося больше ни единого слова, и Тухачевский не выдержал:

– Прекрасная у вас мечта, товарищ Сталин. Светлая мечта. Можно позавидовать. Только вы нам больше на Земле нужны.

– Как вы сказали, товарищ Тухачевский? – живо откликнулся Сталин. – Прекрасная? Светлая? Можно позавидовать? А вы можете ответить еще на один вопрос: почему товарищ Сталин до сих пор не осуществил свою прекрасную, светлую мечту, которой к тому же можно позавидовать, и не полетел на Луну или же на иные планеты нашей Солнечной системы?

Тухачевский задумался.

– Что, трудный вопрос?

– Нет, почему же, – с некоей растерянностью проговорил Тухачевский. – Просто такого рода полеты – это пока что из области научной фантастики.

– Вот именно, из области научной фантастики, – радостно подхватил Сталин и наконец уселся в кресло. – Вот точно также и ваши грандиозные проекты о перевооружении армии, товарищ Тухачевский, смахивают на фантастику. Возможно, даже слишком далекую от научной.

Тухачевский вспыхнул: он сразу понял, к чему клонит Сталин и что зря напросился на этот визит.

– В самом деле, товарищ Тухачевский. – Сталин говорил уже серьезно, словно выступал с трибуны. – Вдумаемся как следует в то, что вы предлагаете нам с упорством, достойным лучшего применения. Вот вы настаиваете на невиданном увеличении численности армии, численности самолетов, танков, артиллерии. Двести шестьдесят дивизий, пятьдесят тысяч танков, сорок тысяч самолетов, какой размах! Вам прямо сейчас, с пылу с жару подавай могучую авиацию, подавай самолеты-штурмовики, подавай бомбардировщики дальнего действия. Вы уже никак не можете жить без могучих бронетанковых войск, вам подавай целые механизированные корпуса. Даешь современную радиосвязь, реактивные снаряды, армады воздушных десантов. Все это захватывает и впечатляет. Разве товарищ Сталин и все мы здесь, в ЦК, против? Да мы проголосуем за это обеими руками! Но в вашем проекте, товарищ Тухачевский, недостает лишь одного.

– Чего именно, товарищ Сталин? – оживился Тухачевский, надеясь, что разговор пойдет уже по практической колее.

– Полетов на Луну! – еще более весело ответил Сталин, не спуская глаз с Тухачевского, и этим едва не парализовал волю командарма.

– Но как же можно отразить нападение технически сильного агрессора, если сейчас мы можем противопоставить ему всего лишь тысячу самолетов, в основном устаревшей конструкции, да пару сотен столь же устаревших танков и бронемашин? – тем не менее решил не сдаваться Тухачевский. – Зато конницы у нас – более тридцати процентов от общего числа войск.

– Выходит, вы, товарищ Тухачевский, вовсе не берете в расчет революционный энтузиазм и патриотический дух наших бойцов и командиров? – с иронией спросил Сталин. – Неужели вы не насмотрелись, находясь на фронтах гражданской войны, как безоружные красные бойцы одолевали прекрасно вооруженных беляков? Кроме того, вы не учитываете поддержки, которую окажет Красной Армии пролетариат того государства, которое рискнет напасть на нас.

– Позвольте мне заверить вас, товарищ Сталин, что все это я учитываю. Но дело в том, что сейчас иные времена и война будет совсем другой. А ведь ни голым духом, каким бы он ни был высоким, ни тем более шапкой танк противника не одолеешь. И на лошадке против него не попрешь. А из трехлинейки боец, будь он трижды патриот, самолета не собьет. Кроме того, в Европе сейчас нет революционной ситуации.

– Вы, кажется, вообразили, что мы с вами находимся не в Кремле, а в начальной школе, где вы возомнили себя учителем, а товарища Сталина низвели до роли школяра-двоечника, – внезапно посуровел Сталин. – Вы совсем запамятовали, что мы только лишь недавно начали осуществлять политику индустриализации, что еще не завершили всех наших предначертаний. Вы хотя бы ориентировочно прикинули в уме, во что обойдутся государству ваши фантастические проекты? Вам, как я вижу, никакого нет дела до того, что наше государство, как самый последний скряга, вынуждено экономить каждую копейку. И совсем позабыли, что, кроме ваших запросов, у нас есть еще индустриализация, коллективизация, культурная революция, наука, образование, здравоохранение, помощь мировому революционному пролетариату, наконец, политика улучшения жизненного уровня народа!

– Я все это прекрасно понимаю, товарищ Сталин. Но что делать? Ведь оборона страны, и вы всегда это подчеркивали, – наш приоритет. Если мы не перевооружимся, нас сомнут.

– И кто же, по-вашему, нас сомнет?

– Прежде всего, Германия.

– Германия? – Желтоватые глаза Сталина заискрились тигриным блеском. – Но вы же у нас главный поборник дружбы именно с Германией. В прошлом, конечно, до прихода Гитлера к власти. У вас там, как нам представляется, прочные связи.

Тухачевский невольно съежился, будто ощутил на своей голове тяжелый удар обуха.

– Надо, товарищ Тухачевский, быть реалистом и не витать в облаках, – как бы подводя итог беседе, уже почти дружески заговорил Сталин. – И заниматься практическими делами, вместо того чтобы тратить ценное время на зарубежные вояжи, на составление пространных деловых записок, на изготовление скрипок – вы же, надеюсь, не собираетесь гнаться за лаврами Страдивари? Пожалуй, к непроизводительному расходованию времени следует отнести еще и ваше чрезмерное увлечение особами так называемого слабого, или прекрасного, пола. Мы здесь, в ЦК, в Политбюро, не меньше вас думаем об укреплении обороноспособности нашей страны, но мы подходим к этому ответственному и сложному делу с реалистических позиций, с позиций марксистско-ленинской диалектики. Нам недосуг заниматься донкихотством. Такой же позиции советуем придерживаться и вам.

Тухачевский стоял с поникшей головой, пытаясь определить, завершена беседа или еще нет.

– И вот еще что, – снова заговорил Сталин. – Дело не только и, может быть, не столько в том, что в вашей постановке проблема вооружений приобретает нереальный, едва ли не фантастический характер. Мягко говоря, удивляет и то, как вы трактуете некоторые вопросы нашей военной доктрины. Вот хотя бы этот абзац. – Сталин раскрыл лежавшую перед ним брошюру и медленно, будто переваривая каждое слово, прочитал вслух: – «…Каждый трудящийся Советской России должен быть готов к тому, чтобы с объявлением нам войны не ожидать капиталистического нападения, а, наоборот, самому наброситься на изготовившихся к нападению врагов, опрокинуть их и внести знамя социалистической войны на буржуазные территории».

Сталин остановился, ожидая реакции Тухачевского.

– Товарищ Сталин, высказанная мною мысль полностью совпадает с нашей политической линией!

– Нет, товарищ Тухачевский, ваша мысль не только не совпадает с нашей политической линией, но, напротив, прямо противоположна этой линии. – И Сталин, будто удивляясь недоумению Тухачевского, продолжил: – Неужели товарищ Тухачевский не понимает азбучной истины, состоящей в том, что его опрометчивое высказывание может быть расценено за рубежами нашей страны как прямой призыв к агрессии? Пора бы уже товарищу Тухачевскому понять, что Советский Союз ни на кого не собирается нападать, Советский Союз верен ленинской генеральной линии борьбы за мир и безопасность народов и что Советский Союз никогда не отступит от этой линии. Своими выступлениями, товарищ Тухачевский, вы, по существу, сами того не желая, вкладываете в уста буржуазной пропаганды тезис о том, что Советский Союз вынашивает агрессивные планы, и таким образом помогаете нашему классовому противнику зачислить Советский Союз в разряд агрессоров.

– Мне трудно понять вашу логику, товарищ Сталин, – не выдержал Тухачевский, на что, видимо, вождь как раз и рассчитывал. – Создается впечатление, что вы читали мою статью между строк…

– У нас в Советском Союзе до этого момента не было человека, который бы не понимал логики товарища Сталина. – Вождь произнес эти слова глухо, и в том, как он их произносил, не чувствовалось, однако, угрозы. И все же глухоту его спокойного, казалось бы, даже равнодушного голоса, невозможно было воспринимать без чувства страха. – Вы открыто призываете нас первыми наброситься на наших врагов и нести знамя социалистической войны на буржуазную территорию. А вы утверждаете, что я читал вашу статью между строк.

– Но у меня же ясно сказано, товарищ Сталин: с объявлением нам войны…

– Нет, товарищ Тухачевский, у вас сказано очень ясно: «не ожидать капиталистического нападения». Ваши теоретические изыски, к сожалению, можно толковать вкривь и вкось. И разве товарищ Тухачевский не понимает, что в мире не существует таких дураков, которые, объявив войну, примутся горячо обсуждать, нападать им на нас или не нападать, и будут тянуть время, чтобы дать нам возможность первыми нанести удар? Не правильнее было бы предположить, что умные капиталисты сперва нападут на нас, а уж потом объявят войну? Не следует принимать капиталистов за форменных идиотов и глупцов. Теперь, надеюсь, вам понятно, что ваши непродуманные формулировки принесут лишь вред и, таким образом, сослужат хорошую службу нашим классовым врагам? Подумайте об этом на досуге, и до свидания.

– До свидания, товарищ Сталин, – негромко ответил Тухачевский.

Он был уже у двери, совершенно раздавленный той оценкой, которую дал ему вождь, как Сталин остановил его новым вопросом:

– Скажите, товарищ Тухачевский, каково ваше просвещенное мнение о пьесе драматурга Афиногенова под названием «Ложь»?

Тухачевский обернулся и недоуменно посмотрел на Сталина: он думал сейчас совсем о другом и никак не мог сообразить, что ему надлежит отвечать.

– Я спрашиваю, каково ваше мнение о пьесе «Ложь», которая сейчас значится в репертуаре некоторых наших советских театров? – настойчиво повторил свой вопрос Сталин.

«Выходит, он знает, что я был на этом спектакле, да еще и с Тугариновой». Тухачевский и раньше догадывался, что каждый его шаг находится под пристальным оком вождя, но не до такой же степени!

– Я не в восторге от этого спектакля, – наконец не очень уверенно ответил Тухачевский. – Он слишком дидактичен, слишком плакатен, что ли. Но в целом, думаю, поставленные в пьесе проблемы весьма актуальны. Пьеса призывает сделать правду законом взаимоотношений людей нового мира, каким является социализм.

– Законом взаимоотношений? – переспросил Сталин. – Это вы очень хорошо сказали, товарищ Тухачевский, даже красиво сказали. Дело совсем за малым – добиться того, чтобы красивые слова превращались в такие же красивые дела. А пока, к сожалению, у нас многое происходит наоборот. Иные товарищи до хрипоты дерут глотки, не уставая прославлять товарища Сталина, а где-то в темном уголке, за кулисами, клянут его почем зря, обзывая и тираном, и деспотом, и даже Чингисханом!

– Могу лишь заверить вас, товарищ Сталин, что абсолютно не причастен к такого рода…

– Не надо никаких заверений! – резко оборвал его Сталин. – Возьмем еще, к примеру, нашего наркома обороны, вашего непосредственного начальника товарища Ворошилова. Иные товарищи, можно сказать, сапоги лижут Клименту Ефремовичу, лишь бы получить более высокие звания, более высокие должности, почетные награды, а за глаза клянут его, объявляют неучем, профаном, солдафоном. Кто-то даже полковником Скалозубом обозвал. У нас тут развелось великое множество грамотеев, мыслящих литературными образами. А между тем товарищ Ворошилов – герой гражданской войны, беззаветно предан делу нашей партии, не жалеет сил для укрепления боевой мощи Красной Армии.

И, увидев, что Тухачевский все еще стоит у двери, добавил:

– А вы, товарищ Тухачевский, вместо того чтобы впрячься в единую упряжку с товарищем Ворошиловым, успеваете даже театры посещать. Культурный уровень, разумеется, надо повышать, мы это всячески приветствуем, но не на таких же спектаклях, как эта пресловутая «Ложь»! Или, может, разделяете мнение Рядового – персонажа этой пьески, который так прямо и заявляет, что с ложью, мол, жить теплее?

И он махнул рукой с зажатой в ладони трубкой, как бы разрешая Тухачевскому покинуть кабинет и не желая слушать от него каких-либо оправданий.

Усевшись за стол, Сталин внимательно перечитал докладную записку Тухачевского и тут же написал записку Ворошилову, в которой высказался без обиняков:

«Я думаю, что «план» тов. Тухачевского является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. Поэтому-то анализ заменен в нем «игрой в цифирь», а марксистская перспектива роста Красной Армии – фантастикой. «Осуществить» такой «план» – значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции… Твой И. Сталин».

Не прошло и суток, как Тухачевский получил записку от Ворошилова:

«Посылаю Вам оценку Вашего «плана», данную тов. Сталиным. Она не очень лестна, но, по моему глубокому убеждению, совершенно правильна и Вами заслужена. Я полностью присоединяюсь к мнению тов. Сталина, что принятие и исполнение Вашей программы было бы хуже всякой контрреволюции, потому что оно неминуемо повело бы к полной ликвидации социалистического строительства и к замене его какой-то своеобразной и, во всяком случае, враждебной пролетариату системой «красного милитаризма».

Сомнений не оставалось: это было явное политическое обвинение! Оценки, содержавшиеся в этих записках, повергли Тухачевского в уныние. В то же время в нем закипал гнев. Как они смеют приписывать ему контрреволюцию, если он боролся с ней на фронте? Они что, решили поиздеваться над ним, рассчитывая на то, что его хватит инфаркт? Нет, он не доставит им такого удовольствия!

И он тут же написал Сталину:

«Формулировка Вашего письма, оглашенного тов. Ворошиловым на расширенном заседании Реввоенсовета СССР, совершенно исключает для меня возможность вынесения на широкое обсуждение ряда вопросов, касающихся проблем развития нашей обороноспособности, например, я исключен как руководитель по стратегии из Военной академии РККА, где вел этот предмет в течение шести лет. И вообще положение мое в этих вопросах стало крайне ложным».

Ответа не последовало. Сталин молчал.

Тухачевский написал второе письмо, в котором ставил вопрос о прекращении травли против него, высказывал свое негодование по поводу того, что его уже открыто обзывают авантюристом. Сталин и на этот раз промолчал.

И лишь много позже Тухачевский наконец получил ответ вождя:

«В своем письме на имя тов. Ворошилова, как известно, я присоединился к выводам нашего штаба и высказался о Вашей «записке» резко отрицательно, признав ее плодом «канцелярского максимализма», результатом «игры в цифирь» и т. п. Так было два года назад. Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма – не совсем правильными… Мне кажется, что мое письмо на имя тов. Ворошилова не было бы столь резким по тону и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении Вас, если бы я перенес тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была еще достаточно ясна для меня. Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты своего письма с некоторым опозданием. С ком. прив. И. Сталин».

Тухачевский множество раз перечитывал это письмо. Казалось бы, Сталин признавал свои нападки неправильными, даже опрометчивыми, но говорил об этом настолько туманно, в общих чертах, избегая конкретики, что невозможно было понять, в чем он, нападая на Тухачевского, допустил ошибки. И хотя по сути дела письмо Сталина носило извинительный характер, слов извинения в нем не было, и произнесенное вроде бы с усмешкой «не ругайте меня» ни в коей мере не могло заменить просьбу извинить его за несправедливые нападки и несправедливые оценки. И потому письмо это, вместо того чтобы принести Тухачевскому хотя бы слабое утешение, принесло лишь новые страдания, вызывая все новые и новые мучительные вопросы, на которые не было ответа. Чем вызвана столь запоздалая попытка в какой-то мере оправдаться перед командармом? Почему письмо столь туманно и неконкретно? Почему он не призвал его, Тухачевского, действовать смело и решительно, если он все-таки прав? Что мешает Сталину пригласить его, Тухачевского, к себе и объясниться по всем вопросам с глазу на глаз?

Вопросов было много, отвечать же на них было некому, и Тухачевский, слегка утешившись хоть таким письмом, весь ушел в работу, чтобы успокоить свои нервы, залечить душевные раны. Он понимал, что опала с него не снята и что все его предложения – даже самые разумные – будут и впредь встречаться Сталиным и Ворошиловым в штыки.

17

И вдруг неожиданное – как гром, как молния, как смерч: среди пяти самых видных военачальников, которым присваивалось только что утвержденное высшее воинское звание «Маршал Советского Союза», Тухачевский увидел и свое имя! Великая радость охватила его, он явственно почувствовал, что летит на крыльях своей мечты в поднебесье, он готов был обнимать всех, кто попадался ему навстречу, он ликовал и едва сдерживал себя, чтобы не закричать от переполнявшего его счастья – закричать на весь Кремль, на всю Москву, на всю страну, на весь мир! Он – Маршал! Значит, он наконец прощен, значит, его заслуги перед отечеством не забыты, значит, Вождь сумел подняться над личными обидами и способен на высшую справедливость!

Как тут не закричать «ура!», как не стиснуть в объятиях Нину Евгеньевну и дочурку Светланку! Ведь и они причастны к его небывалому взлету, и теперь они – маршальская жена и маршальская дочь! Бывают же чудеса на белом свете, когда внезапно сбывается самая заветная мечта!

Приглядевшись к плеяде первых советских маршалов, в которую он все-таки, наперекор всему, попал, Тухачевский не мог не удивляться: он был удостоен высочайшего воинского звания вместе с Ворошиловым, Буденным, Блюхером, Егоровым… Неужели и Ворошилов согласился с тем, что ему, Тухачевскому, тоже будет вручена маршальская звезда? Неужели и Буденный не был против? И даже Егоров? Все было странным, загадочным, таило нечто непонятное, но от этого радость не потускнела, от этого жизнь не перестала быть для него счастливой и желанной. Пусть радуются друзья, пусть исходят завистью и злобой враги!

Тухачевского особенно порадовало, что среди множества поздравлений была телеграмма и от Вячеслава Вересова, и конечно же от Зинаиды Тугариновой…

По случаю присвоения маршальского звания Тухачевский закатил банкет в «Метрополе». На торжество был приглашен Сталин, но он не снизошел, прислав, однако, поздравительную телеграмму. Зато дружно приехали все, кого считали ближайшим окружением новоявленного маршала: Якир, Корк, Гамарник, Эйдеман… Почтили своим присутствием как явные, так и скрытые недруги: Ворошилов, Буденный, Егоров… Круглое, порой плутоватое лицо Ворошилова было воплощением неподдельной радости, в искренности которой никто не посмел бы усомниться.

Нарком обороны торжественно зачитал поздравительный приказ и вручил Тухачевскому именные золотые часы.

Тухачевский и здесь, на банкете, сиял от счастья: наконец зажглась в его жизни заветная путеводная звезда! Маршал лихо пил, хохотал, рассказывал анекдоты – словом, был душой компании. Не давая собравшимся как следует закусить изысканнейшими деликатесами, спешил произносить тосты:

– За первого гражданина Страны Советов и любимого вождя всех народов товарища Сталина!

– За красного командарма ленинско-сталинской гвардии Клима Ворошилова!

– За непобедимую красную кавалерию, замечательного полководца Семена Буденного!

Хрустально звенели сдвинутые разом бокалы. Ворошилов загадочно улыбался, Буденный то и дело с видимым удовольствием и врожденной хитринкой крутил свои лихие усы.

– Каков наш бывший дворянчик? – Вопрос Ворошилова был обращен к Буденному, когда в гулком шуме подвыпившей компании их не могли услышать другие.

– Слишком легко он променял кивер гвардейского офицера на мою буденовку, – буркнул Буденный.

– Занимаешься плагиатом, повторяешь слова Хозяина, – усмехнулся Ворошилов. – У свежеиспеченного маршала дворянская ветвь аж с пятнадцатого века, – продолжал он многозначительно. – Не то что мы с тобой – из грязи в князи. Впрочем, если бы не мое согласие – хрен в зубы он бы получил, а не маршала.

– Теперь с ним надо держать ухо востро: ему переметнуться либо заговор сочинить – раз плюнуть. Вишь ты, любимец армии объявился! Если вовремя не остановить, он нас с тобой затмит. А ты, Клим, чем думал, когда включал его в список маршалов? Убежден, что не тем местом, которым думать положено, а совсем другим.

На такие шуточки своего друга Ворошилов никогда не обижался: Семен еще и не такое может сморозить, у него не заржавеет.

– Воля Хозяина. – Ворошилов ткнул указательным пальцем в потолок. – А поперек его воли разве попрешь?

– Гляди, как сияет. – Буденный кивнул на веселящегося Тухачевского. – Герой Симбирска! Да он этот городишко аж с третьего захода взял. А Кронштадт? Людей положил – тьму, а взял только со второго захода. Да и от Колчака не раз затрещины получал.

– Да Колчак его чуть в Тоболе не утопил, – подхватил Ворошилов. – Ты самое главное подзабыл. Про Варшаву.

– Чистой воды авантюрист! А такую же звезду, как и мы с тобой, нацепил, разве это по справедливости? Придет время, я этому деятелю еще припомню Бабеля, якшался он с этой вражиной.

– Небось с его подачи этот писака Конную армию в анекдот превратил?

– Ага, а то с чьей же? Как он там, собака, настрочил: «Буденновцы несут коммунизм, бабка плачет». А здорово я тогда Максимыча лягнул? – Буденный уже основательно принял и потому сейчас с явной непоследовательностью перескакивал с одной темы на другую.

– Помню, Сеня, помню, – оживился Ворошилов. – «Бабизм Бабеля из «Красной нови»? А старик-то аки тигр вцепился в тебя!

– Так ему этот вшивый еврей был дороже легендарного командарма! – взвился Буденный, запамятовав, что жена Ворошилова Екатерина Давидовна – из еврейской семьи. – Бабель, видите ли, украсил своих героев лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев! Это ж надо! Совсем свихнулся основоположник!

– А «Конармию» свою этот пройдоха вручил своему дружку. – Ворошилов вновь кивнул в сторону Тухачевского. – Да еще с автографом.

– И что он там нарисовал? – оживился Буденный.

– Назвал другом и товарищем, понял? – со значением ответил Ворошилов.

Разговор этот мог затянуться надолго, благо что Буденный не переставая подливал коньяку в рюмку Ворошилова, не забывая при этом и себя, но беседу пришлось прервать: к ним подошел Тухачевский.

– Хочу, Климент Ефремович, персонально за тебя, за маршала, на брудершафт. – Пьяная, неискренняя улыбка светилась на его лице.

Ворошилов отшатнулся от Тухачевского, будто тот предлагал ему выпить яд, говоря при этом в высшей степени неприятные слова.

– Маршал! – едва ли не с презрением воскликнул Ворошилов. – Какой я, к чертовой бабушке, маршал? Какой ты, Мишка, маршал? Никакие мы с тобой не маршалы. – Он говорил громко, рассчитывая, что его если и не услышат все, то наверняка многие. – Настоящий маршал у нас один – товарищ Сталин. Первый маршал, понятно? Да что там маршал – генералиссимус! Великий маршал побед на фронтах гражданской войны! Думаешь, ты Колчака победил? Черта лысого! Товарищ Сталин победил! Если бы не товарищ Сталин – ты бы сейчас не в маршалах ходил, а как был – в поручиках! Несмотря на всю твою невозможную мужскую красоту. – Он ядовито ухмыльнулся. – Завидую, бабы к тебе липнут. Думают небось, стервы, что ты и в постели великий полководец. Нет, Мишука, маршал у нас один – Сталин! – Он повторял и повторял навязчивую мысль. – Истинный маршал коммунизма! – Он наконец остановился и пьяными глазами уставился на Тухачевского в упор: – А брудершафтами я не увлекаюсь, извини. Все эти брудершафты и прочая фигня – по дворянской части. А я – пролетарий, извини.

Улыбка слетела с румяного лица Тухачевского, ее сменило сумрачное выражение дотоле горевших синим пламенем глаз.

– Эх, Клим, Клим, – с укоризной и нескрываемой обидой произнес Тухачевский. – Видно, ты совсем позабыл мудрые слова: надо быть человеком, а не флюгером.

– Как?! Как ты сказал, повтори! – по-петушиному вскинулся Ворошилов. Рука его задрожала, коньяк из рюмки выплеснулся на скатерть.

– Это не я сказал, – уже почти безразлично ответил Тухачевский. – Это сказал Чернышевский. Впрочем, это несущественно. Забудем. А насчет товарища Сталина ты, Клим, как всегда, прав. Прошу прощения, товарищ нарком, не Клим, а Климент Ефремович. Честь имею.

И вернулся на свое место.

– Видал, какой гонористый? – тут же ввернул Буденный. – А до чего грамотный – не приведи Господь!

– А ты, Сеня, не больно ликуй. Тоже мне, советский Мюрат! Носа-то не задирай! Хозяин как пришпилил тебе большую звезду, так и сорвет, если посчитает нужным. А то и к стенке поставит.

– Типун тебе на язык! – едва не перекрестился Буденный. – Это меня – героя гражданской войны, красного маршала?!

– Это ты для народа герой да маршал, а для Хозяина – есаул, понял? Ты думаешь, Мишка для него маршал?

– А к стенке-то за что? – Буденного заклинило на этой угрозе.

– Будь спокоен, найдет за что, – заверил его развеселившийся Ворошилов. – Да хотя бы за то, что ты – ни дать ни взять американский шпион!

– Американский? – вытаращил глаза Семен Михайлович, вмиг сбрасывая с себя хмель.

– Ага, американский. – Ворошилов смачно хрустнул соленым огурчиком. – Ты же в Америку ездил?

– Да ты что, спятил? – возмутился Буденный. – В гробу я видал твою Америку!

– И во сне не видал?

– Во сне? – Буденный начал мучительно припоминать свои недавние сны. – Ну, во сне куда ни шло…

– Ну вот! – радостно воскликнул Ворошилов. – Вот тебя там и вербанули!

– Во сне?! – еще более изумился Буденный. – Ты что – того?

– Ага, во сне! – хохоча, подтвердил Ворошилов. – Хозяину без разницы. Будешь знать, лихой конник, какие сны можно глядеть, а какие лучше пропустить. – У Ворошилова начал заплетаться язык.

– Ты это, Клим, брось, – насупился Буденный. – Начал за здравие, а кончил за упокой. Чего это ты на своего лучшего друга вскинулся? О чем мы с тобой гутарили? О Мишке Тухачевском. Вот о нем и сочиняй.

Но Ворошилов уже отключился, и адъютанты, неусыпно издалека следившие за своим патроном, вскоре услужливо подхватили его под руки, увели от пиршественного стола.

На следующий день, едва Ворошилов появился в кабинете, раздался звонок Сталина.

– Ну как там наш новый маршал? – По хмурому голосу Сталина Ворошилов сразу же понял, что Хозяин не в духе. – Небось согрел твою рабоче-крестьянскую душу скрипкой? Пиликал на банкете?

– Куда там! – весело, несмотря на то что бешено гудела голова, откликнулся Ворошилов. – Так набрался, что и на балалайке бы не сыграл!

– Пьяный скрипач – это трезвый балалаечник. – Сталину, видимо, и самому понравилась эта шутка, в которой таился парадокс. – Ну что ж, товарищ нарком обороны, жди теперь от своего зама новых прожектов: маршальская звезда сделает его еще более мудрым и находчивым.

– На всякого мудреца довольно простоты! – принудил себя хохотнуть Ворошилов: перспектива, обозначенная Сталиным, не предвещала ему, наркому, спокойной жизни.