Текст книги "Звезда Тухачевского"

Автор книги: Анатолий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)

Поздним августовским вечером Пилсудский ехал по прекрасному шоссе из Лукова в сторону Гарволина и миновал окрестности Желихова, где повстречался с тылами 16-й дивизии, следующей на Калушки. Главкому почудилось, что он погружен в сладкий сон, пребывает в мире очаровательной сказки. Еще бы! Целый месяц он находился под прессом психологического давления, под неутихающей страшной угрозой быть раздавленным лавиной армий Тухачевского. И вот теперь, кажется, везение пришло к нему. Польская армия перешла в наступление.

В Гарволине, прихлебывая крепкий горячий чай возле приготовленной для него постели, Пилсудский вдруг порывисто вскочил на ноги: до него донесся отчетливый гул орудий, катившийся откуда-то с севера. Но усталость взяла свое: сон мгновенно скрутил главкома.

Утром 18 августа орудия уже не грохотали – стояла немыслимая, услаждающая слух тишина. Пилсудский, позавтракав, отправился в Колбель.

По дороге в Минск Пилсудский увидел орудия, брошенные в поле без упряжек и прислуги, множество человеческих и конских трупов. Польские крестьяне восторженно рассказывали ему о бегстве большевиков. С легким сердцем Пилсудский отправился в Варшаву. Дело было сделано.

«Что стало бы с нашим маневром, если бы Буденный всею мощью своей Конной армии обрушился на контратакующие с Вепржа войска? – опасаясь, что впадет в эйфорию, старался охладить себя Пилсудский. – Ведь наши войска совершенно не были защищены с юга! А Буденный, вместо того чтобы прийти на помощь Тухачевскому, вел бесполезный бой под Львовом! Молодец, Семен Михайлович, ты подарил нам победу! Действуй ты иначе, операция польских войск потерпела бы полный крах. По существу, мой маневр таил в себе страшную опасность, ибо он открывал входные ворота для Конной армии Буденного. Можно было ожидать, что вот-вот я буду иметь на своих тылах марширующую от Соколя на Грубешов армию Буденного…»

В то время, когда во всю мощь развернулось сражение за Варшаву, Юзефу Клементу Пилсудскому исполнилось пятьдесят три года. Через шесть лет он и напишет свои мемуары, название которых начисто лишено какой-либо помпезности или символики, что весьма странно: автор всегда тяготел к патетике и словесному выпендрежу. Он назвал свою книгу коротко и просто: «1920 год».

В ней Пилсудский как бы «позабыл» сообщить об одной из главных причин «чуда на Висле»: о том, что на помощь полякам пришли военные силы Франции и Великобритании.

Вместо этого он занялся описанием личных переживаний, связанных с тем, что он вычитал в труде Тухачевского «Поход за Вислу».

«По господину Тухачевскому, мы являемся белополяками. Я же этим нисколько не обижен, ибо гербом нашего государства является орел белого цвета. И когда, имея, как и каждый орел, искривленный клюв и острые когти, он развернул свои крылья в войне с Тухачевским в 1920 году, то сумел противопоставить себя двуглавому уроду, хотя этот последний и перекрасился в красный цвет.

Поэтому мы останемся белополяками, поскольку наш орел является белым, имеет одну натуральную голову и достаточно острые когти для того, чтобы побеждать уродов и защищать свое гнездо».

Этих душевных излияний, в которых чувствуется злорадное мстительное чувство победителя, Пилсудскому оказалось мало. И он с гордостью человека, сумевшего сокрушить военную силу Советов, написал:

«В детстве, в Вильно, я с чувством отвращения и омерзения швырял книги столь известного в русской школьной литературе автора, как Иловайский[41]41
  Иловайский Дмитрий Иванович (1832–1920) – русский историк, публицист дворянско-охранительной ориентации. (Кстати сказать, дед сводных брата и сестры М..И. Цветаевой.)


[Закрыть]. В этих книгах детям внушалось, что великие московские цари осчастливили своими благодеяниями «панскую Польшу», говорилось о том, сколь великие заслуги они имеют перед Богом, человечеством и перед самой Польшей. А эта «мятежная» панская Польша в каждом поколении весну своей жизни празднует кровавым восстанием!»

В конце мемуаров старый маршал не выдержал и выплеснул на их страницы истинное отношение к своему противнику и его книге:

«Я неоднократно с неудовольствием отбрасывал книжку Тухачевского – книжку с противным для меня привкусом».

9

Зинаида Аркадьевна Тугаринова была человеком сложного характера, в котором неуловимо переплетались девичий романтизм и умение наслаждаться прелестями комфортного быта; тяга к тому, чтобы свить свое семейное гнездо и обустроить его со вкусом и изяществом, никогда не утихающая влюбчивость и столь же легкое расставание с «объектами» своей любви. И надо всем этим властвовал неукротимый авантюризм, который словно бы кипел в ее крови и постоянно побуждал к поиску острых ощущений и приключений, в которых жизнь вступала бы в яростное противоборство со смертью. Ей всегда страстно хотелось вырваться из скучной, унылой повседневности, из омерзительно однообразного мещанского быта и совершить нечто героическое, неординарное, способное ослепительным фейерверком осветить ее жизнь, вызвать неподдельный восторг у окружающих людей и заставить их не просто запомнить ее деяния, но преклоняться перед ее красотой, самоотверженностью и оригинальностью. Кумиром Зинаиды Аркадьевны была Орлеанская дева – Жанна д’Арк, и если бы на Красной площади разожгли костер, чтобы предать Зинаиду Аркадьевну огню, как это сделали с народной героиней Франции, то можно было бы с уверенностью предположить, что наша героиня была бы счастлива.

Вполне возможно, что именно эти особенности ее души и были первоисточником того, что студентка Московского университета Зинаида Тугаринова уже на втором курсе совершенно добровольно и с необычайным энтузиазмом согласилась сотрудничать с органами, которые обычно в официальных документах именовались компетентными и которые неоднократно меняли свою вывеску – сперва они назывались ВЧК, затем ОГПУ, а потом НКВД.

Так как Зинаида Тугаринова выросла в семье военного и круг ее друзей составляли главным образом военные, то вербовавший ее сотрудник Лубянки посчитал вполне целесообразным направить ее усилия по сбору информации именно в этой среде. Она очень быстро зарекомендовала себя как весьма активный и способный агент, к тому же выполняющий эту работу не из-под палки, а с явно выраженным интересом и даже удовольствием. Правда, на первых порах ее кураторы не заметили, что Тугаринова имела неудержимую склонность преподносить добытые ею факты не с абсолютной точностью, поскольку они казались ей слишком мелкими, скучными и не заслуживающими внимания, а непременно приправлять сухую, информацию едва ли не фантастическими подробностями. А уж чего-чего, а полета фантазии у Зинаиды Аркадьевны было в избытке.

Постепенно ОГПУ, а затем НКВД сужал круг лиц, с которыми она обязана была постоянно контактировать: это вызывалось необходимостью собирать более полную и более ценную для органов информацию о настроениях и замыслах военных из числа высшего комсостава. И пришло время, когда Тугариновой было определено сосредоточить главное внимание на Тухачевском и его ближайшем окружении.

Зинаида Аркадьевна была очень обрадована таким заданием, и на первых порах это объяснялось просто: ее отец, комбриг Тугаринов, профессор Военной академии, был ярым противником Тухачевского в вопросах военной тактики и стратегии и был известен как оруженосец и ученик Свечина – военного теоретика, молившегося на принципы позиционной войны. Как это часто бывает, ожесточенные споры по чисто профессиональным проблемам, в которых противники так и не смогли найти золотой середины и не были склонны даже к незначительным компромиссам, конфликт между Тухачевским и Тугариновым незаметно даже для них самих перерос в межличностные отношения и острое неприятие друг друга. Почти враждебное отношение отца к Тухачевскому не могло не передаться и его дочери, и это побуждало Зинаиду Аркадьевну к тому, чтобы выведать о командарме главным образом такие факты, которые могли бы быть восприняты в органах со знаком минус.

Зинаиде Аркадьевне удалось увлечь Тухачевского, в первый же день знакомства отдаться ему, а затем и умело войти в доверие к его семье. Это открывало неограниченные возможности к тому, чтобы знать о Тухачевском если не все, то очень многое.

Мать Зинаиды Аркадьевны погибла еще в гражданскую войну от тифа, и дочь стала Аркадию Аполлинарьевичу самым близким человеком, которому он поверял все свои думы и переживания.

– Представь себе, Зинаида, этот поручик, мнящий себя великим стратегом, пытается доказать, что загонять войска в окопы, видите ли, абсурдно, что оборона едва ли не равнозначна отступлению! – Аркадий Аполлинарьевич, рассказывая это дочери, воспламенялся и метался по комнате. – Он не признает ни позиционной обороны, ни позиционной войны в целом. Но ведь война не может состоять исключительно из наступления, это авантюризм, и он уже дорого обошелся Тухачевскому! Вспомни его Варшаву!

– Если честно, папа, не обижайся, пожалуйста, но я бы тоже хотела только наступать! Эти обороняющиеся напоминают мне кротов в своих норах! Что поделаешь, такой у меня взрывной характер!

– Твой характер – не подарок! То же самое часто повторяла и твоя покойная мама.

– Но я же вся в тебя! – со смехом отвечала Зинаида Аркадьевна, гордясь своим сильным характером.

– Я принесу тебе труды Александра Андреевича Свечина. – Аркадий Аполлинарьевич обрадовался внезапно пришедшей ему на ум идее. – Ты будешь читать их с огромным удовольствием.

– Ты хочешь совсем военизировать меня, забываешь, что я женщина. Я бы предпочла трудам твоего Свечина роман о любви.

– То, что пишет Александр Андреевич, достойно поэмы, – не сдавался отец.

И Аркадий Аполлинарьевич действительно на следующий же день принес и вручил дочери несколько книг Свечина, среди которых были «История военного искусства» и «Стратегия».

– Учти, Зиночка, это не голая теория. Это на опыте русско-японской войны и войны с Германией.

– Одолею ли? – не испытывая особого желания забивать свою голову научными трактатами, усомнилась Зинаида Аркадьевна.

– Начнешь читать – не оторвешься, – заверил ее отец. – Что же касается любви, то ее целесообразнее и приятнее познавать на практике, чем черпать всякую ахинею из романов. А то вон какая у меня вымахала, а до сих пор не замужем! Все твои подруги уже давно опередили тебя!

– Замужество – вовсе не тот рай, каким его пытаются представить глупые женщины. Это прежде всего кабала, – парировала дочь.

– А Тухачевский со Свечиным опять недавно сразились, – уходя от щекотливой темы и будучи наслышан о многих любовных похождениях дочери, переключился на другую тему отец. – И Свечин прямо ему врезал, этому апологету таранных ударов: «Меня клеймят как ярого сторонника измора противника. Какое поверхностное суждение! Я ратую за такой путь, при котором на должном уровне находится огневая мощь пехоты, когда пехота умело ведет ближний бой, когда она подвижна. Пехота – наша сила, наша гордость и наше будущее». А Тухачевский ему: «Выходит, ура пехоте, долой танки?» Ты бы слышала, сколько яда было в его словах! А Свечин – само спокойствие и так отбрил его аргументами! Сказал, что танки не должны иметь самодовлеющего значения, что их роль подсобная, а их задача – сохранение хорошей пехоты.

Аркадий Аполлинарьевич еще долго и с увлечением рассказывал ей о том, что говорил Свечин Тухачевскому. При этом он из спора двух собеседников излагал только мысли своего кумира, и получалось, что Тухачевский тут ни при чем. Кроме того, он не обращал ровно никакого внимания на то, что дочь слушает его вполуха.

В его передаче выходило, что Свечин стремился доказать, будто возможности моторизации и танкизации на войне ограниченны, особенно в условиях Восточной Европы. Пехоте важнее батальонные орудия, крупнокалиберные пулеметы, минометы, специальные фугасы и прочие противотанковые средства.

– Когда я читаю фантастические данные о танках, – с сарказмом говорил Свечин, – совершающих глубочайшие оперативные рейды со скоростью шестьдесят километров в час, я охотно прощаю авторам их увлечения: ведь они цепляются за свое будущее. Между тем высочайшее достоинство военного мышления – его трезвость, его реалистичность. Принесет ли пользу военному делу стремление иных наших теоретиков, – он конечно же намекал на Тухачевского, – витать в облаках? И уж если говорить напрямую, надо признать, что танки сделали свою карьеру в конце мировой войны, да и то в обстановке разложения и вырождения пехоты.

Аркадий Аполлинарьевич словно бы «позабыл» одну из самых главных фраз, произнесенных Тухачевским в ходе жаркой дискуссии: «То, что военный теоретик Свечин – апологет окопной войны и стратегии измора, всем давно известно. Но чтобы до такой степени быть поэтом этой стратегии!»

Зато он с упоением передал слова Свечина:

– «Не рискуя обидеть вас, Михаил Николаевич, могу, воспользовавшись вашим же изречением, назвать вас поэтом сокрушения. Но сокрушение – это метод прошлого, девятнадцатого века! Он не отвечает современному развитию производительных сил. Теория наполеоновского окружения неизменно сбивала с толку полководцев нашего века. Конечно, сокрушение возможно, но только при территориально ничтожных размерах воюющих государств или же при развитии сильнейшего революционного движения в тылу крупной сражающейся армии».

Аркадий Аполлинарьевич постарался как можно популярнее изложить спор Свечина и Тухачевского. Завершив свой рассказ, он пристально взглянул на дочь. Зинаида Аркадьевна сладко потянулась, ее телодвижение было исполнено истинно тигриной грации.

– Как ты меня утомил, папа, – ленивым сладким голосом протянула она. – Неужели ты и впрямь уверен, что меня могут увлечь ваши схоластические споры? И если хочешь – скажу откровенно: меня Тухачевский увлекает не как полководец и даже не как теоретик, а как великолепный экземпляр настоящего мужчины!

Аркадий Аполлинарьевич был, естественно, уязвлен в своих лучших чувствах, а Зинаида Аркадьевна вдруг подумала о том, что, пожалуй, рассказанное отцом пригодится ей для очередного доноса в компетентные органы.

10

Ночь уже была на исходе, а Тухачевский все никак не мог сомкнуть глаз. Еще вечером, уединившись в своем кабинете и наглухо притворив дверь (Нина Евгеньевна хорошо знала, что это всегда означало просьбу мужа не мешать ему), он включил настольную лампу и, поудобнее устроившись в кресле, раскрыл книгу в мягкой обложке. Это был только что вышедший в свет труд Егорова «Львов – Варшава».

Днем, в наркомате, Тухачевский имел возможность лишь бегло перелистать книгу. Но и этого было достаточно, чтобы понять, в кого метит свои стрелы Егоров. Конечно же в него, Тухачевского, в кого же еще!

О том, что же скрывается за этим демаршем, Тухачевский напряженно размышлял и по дороге домой, и за ужином, невпопад отвечая на вопросы Нины Евгеньевны. Как на грех, она была весела, полна новостей, которыми оживленно делилась с ним, не встречая обычной, в тон ей, заинтересованной реакции.

И вот теперь, оставшись наедине с собой, он принялся дотошно читать книгу Егорова.

Невооруженным глазом было видно, что Егоров поставил перед собой совершенно определенную задачу: опровергнуть тот факт, что командование Юго-Западного фронта в самую решительную минуту не оказало содействия Западному фронту и вело совершенно самостоятельную оперативную политику.

Егоров писал, что в июле двадцатого года он нацелил свой фронт на Краков – эту, как он подчеркивал, «цитадель Польши». А путь к Кракову лежал, естественно, через Львов.

«Почему Краков – цитадель? – тут же ухватился за эту егоровскую фразу Тухачевский. – Только лишь потому, что там был центр правящей в то время партии? Но разве наша цель заключалась в свержении польских буржуазных партий? Наша цель была абсолютно ясной и определенной: своим наступлением содействовать развертыванию рабоче-крестьянской революции в Польше. Вот почему Варшава, а не Львов была для нас и главным звеном». Вот почему Галицийско-Львовская операция, которую осуществлял Егоров, не могла быть равноценной Варшавской операции, а должна была играть лишь вспомогательную роль. К тому же приказ Егорова захватить Львов и Рава-Русскую 29 июля оказался вообще невыполненным.

Неужели Егоров не понимал, что материальная база польского сопротивления лежала не в аграрной Галиции, а в индустриальном Варшаво-Лодзинском районе? Да и все коммуникационные связи Польши с союзниками шли конечно же не через Галицию, а через Данцигский коридор.

А вот это разве не прямое недомыслие автора? Егоров утверждает, что под Варшавой поляки не приняли бы сражения и были даже готовы оставить Варшаву ради сохранения армии. Разве не ясно, что овладение Варшавой и подъем над ней красного флага создали бы базу для революции в Польше? Ведь сам Пилсудский признавал: «Под Варшавой поляки поставили бы на карту все».

Для оправдания своих действий Егоров выдвигает новую теорию о соотношении стратегического и оперативного взаимодействия. Оказывается, главная беда Москвы и Минска в том, что они не располагали широким стратегическим кругозором! И что оперативные интересы преобладали над стратегическими! Вот если бы решение исхода воины искали не в оперативном взаимодействии войск до и на нижней Висле, а в стратегическом их взаимодействии за Вислой и Саном, то, видите ли, общий ход войны, а главное, темпы событий на польском фронте были бы, надо полагать, совершенно иными.

Это же надо, как поработали военные теоретики, лишь бы угодить Егорову, а значит, и тем, кто повыше! Разве можно стратегическое взаимодействие противопоставлять оперативному? Эти егоровские подпевалы взяли явления из совершенно разных этажей военного искусства и противопоставили их одно другому. Разумеется, оперативные интересы должны быть подчинены стратегическим. Но успех стратегии может базироваться лишь на успехе оперативном.

Тухачевский подумал о том, что если бы теория Егорова была принята в качестве официальной доктрины Красной Армии, то командующие армиями перестали бы заниматься взаимодействием, ибо их взоры были бы направлены в более широкие пространства стратегических перспектив. И если бы, скажем, двум командирам корпусов выдвинули обвинение в том, что они вместо соединенного удара по одному пункту действовали растопыренными пальцами, то в свое оправдание они могли бы сказать, что те, кто предъявляет им такие обвинения, начисто лишены стратегического кругозора.

Это же смех, да и только! Товарищ Егоров хотел забраться за Вислу, не победив поляков сначала на Висле и Сане! Это называется ловить журавля в небе, не имея в руках синицы. Это означает – ловить этого журавля, не имея перед собой никакой опоры, необходимой для того, чтобы в этой ловле не потерять равновесия. Беда Юго-Западного фронта состояла в том, что он потянулся за журавлем, не обеспечив себе фундамента. Не есть ли это худшая форма стратегического оптимизма? Егоров не только снимает с себя вину за расхождение фронтов, но и вообще не считает это ошибкой!

На следующий день, по дороге с дачи в наркомат, Тухачевский развернул свежую «Красную звезду», и тут же ему бросилась в глаза статья Буденного о книге Егорова.

Все понятно, ларчик-то просто открывался! В бой бросаются все новые и новые силы! Семен Михайлович конечно же вознесет автора до небес!

Читая рецензию, Тухачевский сразу же убедился в своей правоте.

Статья Буденного, как и следовало ожидать, была схожа с кавалерийской атакой. В первых же строках своего панегирика Буденный едва не ронял слезу по поводу того, что книга Егорова не вышла в свет несколько лет назад. Вот если бы это произошло, то и освещение кампании двадцатого года не имело бы тех неправильностей, которые выявились теперь и которые заставили многих наших историков признать свои ошибки, пересмотреть выводы и согласиться, что они недостаточно полно использовали архивные документы и материалы. Но лучше поздно, чем никогда, бодро добавлял Семен Михайлович, переходя к более подробному разбору труда Егорова.

Он не преминул отметить, что кафедра истории войн Академии РККА в течение последних лет спокойно ведет работу, внедряя в умы и сознание своих слушателей те стратегические основы наших побед и поражений во время войны с Польшей в 1920 году, которые вытекали и оформлялись из выводов военно-научной работы авторов, в большинстве своем участников польской кампании – товарищей Меликова, Какурина, Тухачевского, Шапошникова, Сергеева, Триандафилова и других.

Казалось, все утрясено, разложено по полочкам, выявлены все виновники и полувиновники печальных событий, они разбиты, повержены в прах и по заслугам морально наказаны. Чего же больше?

Но вот выходит труд Егорова, торжествует Семен Михайлович, и все сегодняшние «научные» выводы опрокидываются. Надо прямо сказать, что появление книги Егорова для большинства начальствующего состава РККА и советской общественности является событием огромной важности. Это – неожиданное открытие.

Основное значение книги, продолжал Буденный, – документальное установление причин нашего поражения и катастрофы под Варшавой. Книга с поразительной убедительностью… на основе неопровержимых документов… И далее в таком же духе лихой конник прославлял опус своего бывшего Начальника по Юго-Западному фронту. Буденный, не утруждая себя фактами и аргументами, утверждал, что книга Егорова опрокидывает всю сложившуюся годами «историческую небылицу в лицах», всю ту атмосферу «легенд» и «казарменных сказок», в условиях которых складывалась версия о роли командования Юго-Западного фронта. Далее говорилось, что независимый и смелый тон книги, полная объективность изложения и деловая критика рождают бодрость при чтении. И посему делался вывод о том, что книга «Львов – Варшава», безусловно, один из лучших и исторически верных трудов по вопросам нашей стратегии в войне с Польшей в 1920 году и, несомненно, единственный труд в нашей советской военной литературе по вопросу о стратегическом взаимодействии фронтов.

Тухачевский медленно сложил газету. Мрачное настроение и тяжелые предчувствия стучались в душу. Нет, дело тут вовсе не в самой Варшавской операции – это уже история и ничего тут не изменишь. Это – еще один повод, чтобы принизить его, Тухачевского, военные способности, чтобы он не смел перекраивать по своему усмотрению ход гражданской войны, не вздумал возомнить о себе как о стратеге и теоретике. И конечно же такого рода очернением охладить пыл сторонников его, Тухачевского, стремящихся в своей военной карьере равняться по нему как по ярому приверженцу «теории сокрушения» противника.

Ворошилов, прочитав статью Буденного, мысленно выругался: как был Семен лихим рубакой, так и остался, не более того. Не ему следовало поручать восхвалять труд Егорова, не ему! Простой читатель, скорее всего, и поверит на слово легендарному герою гражданской войны, а вот военных историков, специалистов по военному делу и военному искусству за рубль двадцать не купишь, нет! Те препарируют книгу Егорова, как хирурги в анатомичке, те сразу заметят, где сей труд шит белыми нитками, ухватятся за то, что можно прочесть лишь между строк. Этим канальям палец в рот не клади!

И потому Ворошилов после выхода книги Егорова каждый свой рабочий день начинал с просмотра роенной периодики, с тревожным опасением ожидая, что сторонники Тухачевского вновь развяжут языки. И эти ожидания не замедлили оправдаться: муравейник ожил и взбудоражился, словно в него сунули палку. Статьи посыпались как из рога изобилия.

Дискуссия, видите ли! Топнуть ногой, да так, чтобы все враз замолкли, будто никогда и рта не открывали? Заманчиво и несложно, однако же, если посмотреть с другого бока, то, может, и лучше, ежели заговорят, откроются, сразу же станет ясно, кто есть кто. Пока пусть порезвятся, а уж если Хозяин скажет: «Довольно!» – вот тогда мы этих говорунов и сделаем немыми, будто они такими и были от самого рождения.