Текст книги "Вкус запретного плода"
Автор книги: Анастасия Орехова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)
19
Рано утром, еще в кромешной тьме, Марина с сожалением выскользнула из теплой постели, потихоньку оделась и крадучись, на цыпочках пошла по коридору к себе. На лестнице ей встретилась Женя. Женя старательно, согнувшись в три погибели, мыла лестницу.
– Привет! – весело сказала она Марине. – А я вот мою. Люблю, чтобы чисто было. Знаешь, когда пол везде чистый, даже воздух другой делается. Не замечала?
Марина тупо кивнула. Ей было очень неловко. Конечно. Женя сразу догадалась, откуда Марина идет в такую рань. Доказывай теперь, что вообще ничего ведь не было.
Стоя на площадке верхнего этажа, Марина смотрела вниз и всей грудью вдыхала еще ночной, холодный воздух. Окно на лестнице было распахнуто, и было просто морозно. Где-то заплакал ребенок. «Ничка», – с умилением сообразила Марина. Она ее с первого вечера так больше и не видела, даже голоса ее не слыхала. На редкость, должно быть, спокойный ребенок. Почти все время Ничка спала – или у Ольги в комнате, или в коляске во дворе. Несколько раз Ольга пробегала куда-то с ней на руках мимо Марины, но на бегу что разглядишь?
Детский плач стих. Наверное, Ольга ее кормит. Хлопнула дверь, и по ступенькам, еще не окончательно проснувшись и не совсем ясно сознавая окружающее, ссыпался Денис.
– К лошадям пошел. – Женя проводила его нежным взглядом. – А ты что так рано встала?
– Не спится чего-то, – выдавила из себя Марина, изобразив подобие улыбки. – А который час?
– Часов семь, наверное. – Женя тщательно отжала выполосканную тряпку и с новой силой обрушила ее на следующую ступеньку. – Подожди, домою, и пойдем со мной на кухню чай пить.
– Пойдем, – Марине стало смешно. Экая в самом деле глупость – пытаться что-нибудь от кого-то скрыть в этом доме. Наверняка здесь все всё друг о друге знают! От этой мысли сделалось жутковато. Бр-р! Марина поморщилась. Но что поделать? Придется привыкнуть.
Стараясь не шуметь, Марина спустилась вниз и пошла на кухню. Неожиданно нахлынули воспоминания о прошлой ночи, и теплая волна залила низ живота. Марина на секунду прислонилась к стене, и губы сами собой расплылись в блаженной улыбке, глаза полузакрылись, и перед ней поплыли радужные, красочные картины, одна другой заманчивее.
– Балдеешь? – шепотом окликнула Марину вошедшая Женя.
Марина вспыхнула, но тут же рассмеялась. Настоящий сумасшедший дом, рассказать кому – не поверит. Как она тут жить будет? В окне забрезжил рассвет.
Они уселись пить чай. В кухне было тепло и уютно, на дворе шел снег, пару раз пронесся Денис, окончательно проснувшийся, румяный от мороза, веселый и очень красивый. В обеих руках у него были ведра, в первый раз он бежал с овсом, второй – с водой. «Лошади!.. – с восторгом подумала Марина. – И еще голуби».
– Женя! – спросила Марина. – А кто это Маша? Илюшина жена?
– Да.
– А она какая?
– Чудесная! Завтра приедет, увидишь. За что Илюхе такая жена, не представляю. Нет, он, конечно, всем хорош парень, но такой жены он все-таки не заслужил. А ей за что такое счастье, как наш Илюша? Неисповедимы пути Господни! Это как подумаешь… – Женька, не договорив, махнула рукой и не глядя плеснула себе еще заварки в опустевшую кружку. Она так и пила одну бурую заварку, без лимона и сахара.
Стукнула калитка, кто-то быстро зашагал по двору. Издалека Марина не могла разобрать, кто это.
– Валька вернулся! – уверенно сказала Женя. – Смотри, даже в дом не зашел! Сразу на конюшню помчался. Так что беги туда, встречай, если хочешь.
– Побегу, – без особого воодушевления кивнула Марина. Ее отчего-то ужасно потянуло в сон.
Но она встала, направилась к вешалке, оделась потеплее и вышла во двор. По дороге на конюшню Марина попыталась прикинуть, как она сейчас к нему подойдет, как посмотрит, что скажет.
Валерьян стоял в деннике у Цыгана и чистил его, в одной руке щетка, в другой – скребница.
– Здравствуй, – сказала Марина. В горле у нее неожиданно пересохло.
– Привет-привет! – сказал Валерьян, не оборачиваясь, но по голосу было ясно, что он улыбается. Рад, значит. Вопрос только чему. – Эх! – заговорил Валерьян наконец. – Знала бы ты, как я лошадей люблю! Какие они нежные, горячие! Вот вы, женщины, и в подметки им не годитесь. Знаешь, какая у нашей Зорьки верхняя губа? Так ее хорошо в эту губу целовать!
Марина рассмеялась.
– Ты зря смеешься. Поди сама попробуй.
Марина продолжала смеяться. Молчала и смеялась. Такой он сейчас смешной был, такой трогательный!
– Можешь смеяться, но знай, если тут вдруг кентаврик родится, тогда особенно не удивляйся.
– Да я тут вообще уже ничему не удивляюсь, – с трудом проговорила сквозь смех Марина, и вдруг смех пропал. Она поняла, что завидует, нет, на полном серьезе завидует этой лошади, которую Валерьян так горячо любит, что скорее всего она родит ему кентаврика, и тогда Валерьян будет его любить гораздо больше, чем, к примеру, Марининого ребенка.
Полный бред, но она думала об этом до смешного всерьез. Как он эту лошадь гладит! Марину небось никогда так не гладил.
Валерьян тем временем закончил с Цыганом, вышел из денника, отбросил в сторону скребницу и щетку и обнял Марину. Они поцеловались. Еще раз и еще.
– Соскучилась? – в промежутке между поцелуями спрашивал Валерьян.
– Ага, еще как! – отвечала Марина.
– А чего же ты в прошлый раз?
– Не зна-аю. – Она и в самом деле уже не помнила, как было в прошлый приезд. Главное, что сейчас он был тут, возле Марины, обнимал ее и был ей по-настоящему рад. Все было наконец хорошо и понятно, так же, как – не кощунственно ли сейчас вспоминать об этом?! – давным-давно с Игорем.
День сложился чудесно. Завтрак чудесный, дети были чудесные – никто не хныкал, ничего не просил, ничего за столом не опрокидывал. За завтраком Ольга пожаловалась, что вроде Ничка кашляла сегодня во сне. Денис сразу посерьезнел – ни дать ни взять настоящий доктор, – притащил фонендоскоп и отправился слушать. Марина потихоньку пошла за ним. Ей так хотелось повидать Ничку! Вот если бы сейчас Ольга дала ей подержать малышку! Теперь бы Марина не растерялась. Интересно, откуда в ней взялась такая тяга к младенцам?
Вслед за Денисом и Ольгой Марина поднялась на второй этаж, миновала почти весь коридор с его бесчисленными вечно запертыми дверями и наконец оказалась перед самой последней дверью с правой стороны. Эта дверь была не заперта. Ольга просто толкнула ее и вошла.
Комната была похожа на комнаты в студенческих общежитиях. Одна из стен была почти сплошь залеплена фотографиями, среди которых Марина с трудом узнала четверку «Битлз» и Высоцкого. Но больше никого она узнать не смогла, хотя фотографий было очень много – два, не то три десятка. Кроме фотографий, по стенам были развешаны плакатики и таблички, над кроватью прикреплен лист ватмана, на котором большими красными буквами было начертано: «Дадим вселенскому пинку достойный отпор!», а на тумбочке стояла пластмассовая табличка: «Перерыв на обед с 15 до 16». Справа от двери на крюке висела гитара.
Ника спала в стоящей на письменном столе плетеной корзинке. Стол вокруг корзинки был завален детскими вещами: пеленками, распашонками, ползунками. В углу стола, на ворохе пестрых детских тряпочек, спала крыса. Пространство под столом заполнено было пачками с памперсами. В углу у окна стояла этажерка с книгами. Из-под занавески на стене виднелись платья и юбки. Взрослая и детская одежда в беспорядке валялась всюду: на полу, на кровати, на двух стульях. На торчащих кое-где из стен гвоздиках болтались фенечки – бисерные, вязаные, деревянные. На плетеном коврике под кроватью стояли теплые мягкие тапочки, хотя Ольга ходила босиком.
– Ну вот. – Ольга быстро набросила на неубранную кровать пестрое лоскутное покрывало. – Извиняюсь за беспорядок, – сказала она, обращаясь главным образом к Марине, всем своим видом показывая, что вообще-то Марину сюда никто не звал, но раз она сама пришла, а ей что-то не нравится, пусть пеняет на себя.
– Что там у тебя? – нетерпеливо сказал Денис.
Ольга осторожно вынула из корзинки Ничку и начала ее раздевать, точнее, разворачивать на ней бесчисленные пеленки.
– Сколько раз говорил: прекрати ее так заматывать! Сама ты вон как ходишь, а на младенца бедного без слез не взглянешь, что твоя капуста, честное слово! Как же ей не простыть, она потная вся! – Ольга замешкалась, он выудил ребенка из оставшихся тряпочек и, положив себе на колени, начал выслушивать. – Ну вот, – сказал он, резко мотнув головой, так что наушники фонендоскопа выскочили из ушей и послушно опустились на шею. – Как я и думал, ничего нет. Сейчас нарисуем ей йодную сеточку на бронхах, а на ночь сделаешь масляный компресс. Знаешь как, или показать?
– Так если ничего нет, зачем сеточку и компресс?
– Затем. – Денис улыбнулся и легонько щелкнул ее по носу. – Много будешь знать, скоро состаришься. И не заматывай ее так, серьезно тебе говорю. Вообще заканчивай ее пеленать, Алена же выдала тебе одежку.
– Я никак не решусь. – Ольга заметно смутилась.
– Да что тут решаться-то? Ну, мать, я тебя не понимаю совсем. Пятый ведь ребенок!
«Действительно, почему она так не уверена в себе? – удивленно подумала Марина. – Ведь если у тебя пятый ребенок…»
Разбуженная Ничка наконец возмутилась и запищала. Ольга поспешно занялась ею и, похоже, даже не заметила, что Денис ушел.
А Марина осталась. Ей так хотелось погладить Ничку по вздутому маленькому животику, поцеловать в сморщенный лобик, перебрать крошечные пальчики. Ничка похожа была на теплого розовенького паучка. Она таращила мутно-серые глазенки, странно большие на ее крошечном лице. Марина смотрела на ребенка с порога, а Ольга кормила и, казалось, никого, кроме девочки, не замечала. Но вдруг она сказала не оборачиваясь:
– Да заходи ты, что стала в дверях? Садись, в ногах правды нет.
Марина послушно села. Она еще не разобралась, нравится ей тут или нет. Очень все было непривычно, пестро, прямо скажем, не очень чисто.
– Что такое «вселенский пинок»? – спросила она наконец.
– Это когда идешь утром по улице и кто-то тебя толкнул или обругал ни за что. Идешь ты такая толканутая или обруганная, садишься, скажем, в трамвай. И там сама уже не замечаешь, как одного толкнула, другого обругала, а они потом, в свою очередь, кого-то еще – надо же как-то выплеснуть раздражение. И пошло, и поехало. Ты разве никогда не замечала?
– Замечала. – Марина улыбнулась. Слишком все это было знакомо. Как она сама-то не догадалась? – Оля, а как ты сюда попала? – спросила Марина. Это было для нее сейчас основным, животрепещущим вопросом: как сюда попадают?
– Ну как? – Ольга задумалась. – Сначала Денис привез, вроде как в гости. Я тогда только что с мужем разошлась, вся была в растрепанных чувствах. Они меня здесь утешали! Как больную выхаживали. Потом мне самой любопытно показалось, как они все тут живут, как с детьми возятся. Но знаешь, от меня все это далеко тогда было.
– Далеко? Почему далеко? Ведь у тебя тогда уже были свои дети?
– Были, конечно. Только дети мои были от меня далеко.
– Не поняла.
– Были не со мной. Да мне это тогда казалось вполне естественным.
– И где же они были?
– Джейн жила у моей мамы, почти с самого рождения, Ванечка у свекрови, а близнецы первые три года почти сплошь промотались по больницам. Вон сидит, видишь? – Ольга кивнула на крысу. – Мой единственный ребенок. Всю жизнь со мной, почти с самого рождения.
– Ужас какой-то! – вырвалось у Марины.
– Да? – Ольга как-то странно посмотрела на нее. – Наверное, в самом деле ужас. Но, видишь ли, мне тогда так не казалось. Это, наверное, и есть самое ужасное. Я только тогда начала что-то понимать, когда в пятый раз залетела. Я тогда сразу подумала: «А этого ребенка куда?» Аборта я ужасно боялась, куда больше, чем рожать. Я вообще очень боюсь операций. Я думала: а этого куда, к кому? Потом вдруг: а остальных? Остальные у меня где? Ведь мне двадцать четыре года, у меня четверо детей, будет пятый, а я словно бы одна на свете. Черт с ними, с мужиками, но детей я зачем рожала? И если они есть на свете, так почему не со мной? А они? Ведь у каждого из них есть сестры и братья, а они друг с другом почти незнакомы, и получается, что каждый из них тоже один и тоже сам по себе. Совершенно непонятно, зачем тогда все это. А жизнь идет. Дурацкая какая-то жизнь! – Ольга вдруг словно опомнилась и испуганно посмотрела на Марину. – Ой, зачем только я тебе все это рассказываю? У тебя и своих забот по горло.
– Да нет, что ты, говори, пожалуйста, мне это очень важно.
– Правда? – Ольга с сомнением посмотрела на нее.
– Конечно.
– Ну хорошо, коли так. – Ольга положила Нику на кровать и не спеша снова запеленала, Марина обратила внимание, что указанием Дениса Ольга по-прежнему пренебрегла.
– А твой муж где сейчас?
– Откуда я знаю? – Ольга пожала плечами.
– Но… Ведь он же отец твоих детей. Вы разве не общаетесь, хотя бы по этому поводу? Его не интересует, что с ними?
– Отец… Отец он только Ванечке. И с тех пор, как год назад я забрала Ванечку у его мамы, со скандалом, между прочим, он, муж я имею в виду, так ни разу и не проявился. Его можно понять, он считает меня сумасшедшей и не хочет видеть, что я тут творю с его сыном.
– А остальные? У них разные отцы? Ой, извини, пожалуйста, забудь, что я это спросила. – Марине стало неловко за свое бессовестное любопытство. Но Ольга сама с ней заговорила, а ситуация казалась настолько необычной, что не спросить Марина просто не смогла.
– Можно и так сказать. – Похоже было, что Ольге частенько приходится отвечать на этот вопрос, и поэтому она уже привыкла. – Видишь ли, кто отец близнецов, я, например, просто не знаю. Про отца Джейн, по крайней мере, догадываюсь. Ну, отца Нички ты видела, это Илья. Мог быть и Денис, но не сложилось.
Ольга искоса глянула на Марину. Та сидела ошеломленная, широко раскрыв свои большие голубовато-зеленые глаза. «Аквамарин, – подумала Ольга. – Так, кажется, называется этот цвет. Аквамарин. Боже, что она натворит еще, эта девочка с такими глазами? С такими глазами я давно отсюда убежала бы. Недаром она их все время закрывает! А мне что за дело? Я-то в конце концов убегу. Убегу ведь!» И Ольга на секунду крепко-крепко зажмурилась, словно бы закрывая глаза от самой себя. Вслух же она сказала:
– Пошли, Марин, в столовую, поиграем с тобой в четыре руки, а то я тут совершенно класс потеряла. Видела бы меня сейчас моя учительница из музыкальной школы! Она меня в Гнесинку прочила, ей-Богу! А в результате я даже школу не закончила.
– И ты не закончила? – Марина сочувственно посмотрела на нее. Экое тут сборище неполученных аттестатов!
– Ага!
Обе дружно рассмеялись.
И Марина подумала, что, блуждая по дому, тыкаясь от одного к другому, она, кажется – ой, не сглазить бы! – кажется, она нашла себе друга. И от этой мысли у нее пересохло во рту.
20
Они чудесно сыгрались и вообще замечательно провели время, смеясь и дурачась, как две маленькие девочки, а после обеда Валерьян увел Марину гулять с детьми, они пошли в лес и долго бродили там тихими синими тропами, оглашая округу шумом и смехом, вдыхая чистый морозный воздух, перебрасываясь снежками и толкая друг друга в сугробы. Марина набрала полные сапоги снега, а малышня, глядя на них, чрезвычайно веселилась.
К концу дня Марина точно от всего очистилась. Но от чего? Она ведь твердо знала, стыдиться ей в этой жизни пока что нечего. Она ничего дурного никому не сделала, ей не в чем себя упрекнуть. Но изредка, в глубине души, Марина все-таки чувствовала что-то такое, чего она не могла ни понять, ни определить.
Поздно вечером, вновь удобно устроившись на диване у Валерьяна за спиной, Марина смотрела на язычки пламени в камине и ощущала, как знакомо и приятно кипит в жилах кровь, как она постукивает в ушах, отдает в виски и в затылок. Каждой точкой тела ощущала Марина в себе жизненную силу. Она смогла бы сейчас все что угодно совершить, все на свете понимала, ничего ей не мешало, и все у нее было как надо.
– Пойдем, – прошептал Валерьян. – Я тебе стихи почитаю. Новые. Никому еще не читал.
– А ты вообще кому-нибудь свои стихи читаешь? – шепотом спросила Марина, послушно поднимаясь вслед за ним.
– Читаю, конечно. – Валерьян усмехнулся. – А ты полагаешь, что не стоит? Тебе они нравятся?
– Да, – сказала Марина и удивилась. Нравились ей его стихи. И сам он ей тоже нравился, по крайней мере сейчас и сегодня, и все у них было как в прошлый раз, даже еще лучше. Марина просто не помнила, когда все кончилось, потому что сразу.
И приснился Марине сон. Она была лошадью, лошадью Зорькой из здешней конюшни. Она была с Валерьяном, и он целовал ее в верхнюю замшевую губу. Марина ощущала замшевость этой губы, хотя целовала не она его, а он ее. Во сне она ему отвечала, он был таким маленьким и хрупким рядом с ней! Ей приходилось все время помнить, что она может затоптать его копытами, она тревожилась и боялась, ведь это могло произойти случайно, в порыве страсти, к примеру. Во сне она любила Валерьяна так самозабвенно, как никогда не любила наяву. Он садился на нее, ездил верхом, они неслись галопом по летним лугам, по осенним полям, вылетали на берег моря. Во сне она родила ему жеребенка, и Валерьян любил его, ах, как он любил их жеребенка! И никакой это был не кентавр, а нормальный жеребенок, с черной шелковой гривкой и чуть раскосыми карими глазами. Марина кормила его своим молоком, и он жадно пил, стоя под ее животом, переступая от нетерпения тонкими ногами.
А потом он заболел. Ее родной жеребенок! Уже проснувшись, она долго помнила, как они с Валерьяном тогда волновались. Разговаривать они не могли, хорошо понимали они тогда друг друга безо всяких слов! А когда жеребенок умирал, у них в глазах стояли слезы. А когда он умер, в конюшню пришел Денис и сказал нарочито бодро: «Ну что, Валёк, слезами горю не поможешь, даже Москва им не верит. Отойди-ка лучше в сторонку». И с этими словами Денис выхватил из-за спины топор и со всего размаху обрушил его на шею Марининого мертвого жеребенка. Голова сразу отскочила в сторону, далеко и легко, как деревянная болванка. Денис достал нож и сдернул с обезглавленного жеребенка тонкую гнедую шкурку, и тогда все они увидели, что там, за обнажившимися ребрами, как за прутьями детской кроватки, лежит, свернувшись и жмурясь на яркое солнышко, Маринин ребенок – живой, здоровый, целый и невредимый. Денис осторожно извлек его из-под костей и передал Валерьяну. Валерьян взял его на руки и поцеловал. Это был мальчик, худой, голенький и дрожащий. Марина-Зорька вытягивала и вытягивала во сне шею, стараясь разглядеть его получше, и никак ей это не удавалось. Она напряглась, в то же время сознавая тщетность своих усилий, сделала какое-то немыслимое по своей резкости, причинившее боль движение и от этого проснулась. За окном была ночь. Марина лежала одна.
Марина села и осмотрелась. Нет, никаких сомнений. Вторая половина кровати была пуста и совершенно остыла. Одеяло было целиком заботливо накинуто на Марину и даже подоткнуто с боков. Одежда Валерьяна по-прежнему лежала на стуле, не хватало, правда, трусов, вчера они торчали с самого верху, еще тапочки исчезли. Может, он в туалет пошел? Да нет, не похоже. Кровать с его стороны холодная, ясно, что его нет уже давно.
Марина встала, накинула халат и вышла из комнаты. Из-за этого сна, такого яркого, почти реального и такого тяжелого, ей стало тоскливо одной. Сон нужно было немедленно кому-нибудь рассказать. Но кому? Может, Валерьян у себя?
И Марина пошла на второй этаж, с трудом припоминая однажды проделанный путь в его комнату. Вчера они почему-то сразу поднялись на самый верх, в комнату, которую Марина уже давно называла своей.
Наконец она нашла и без особой надежды легонько толкнула дверь. Эти блуждания в темноте казались Марине продолжением ее сна, будто она еще не проснулась по-настоящему, а проснулась во сне.
Дверь в комнату Валерьяна была не заперта. Марина на цыпочках вошла и в свете луны увидала нечто такое, что тоже никак не могло быть ничем иным, кроме как дурным кошмаром. На кровати, широко разметавшись и откинув ненужное в жаркой комнате одеяло, спал совсем голый Валерьян, а рядом, свернувшись калачиком и положив голову ему на плечо, спала Женька, и на лице у нее играла довольная, сытая улыбка.
Марина слабо вскрикнула и окончательно пришла в себя. Нет, она не спала, все так и было…
21
Эти двое не проснулись от ее сдавленного крика. Ну что ж, очень хорошо. Марина неслышно вышла, осторожно прикрыла за собой дверь. В голове стучало только одно: «Бежать! Сейчас же, немедленно отсюда бежать!» С нее довольно. Больше она здесь и минуты не выдержит.
Отчаяние придало Марине деловитости. Стараясь двигаться бесшумно, она возвратилась к себе и молниеносно собралась: попросту сгребла все, что попалось под руку, запихала в мамину сумку, привезенную в предпоследний приезд Валерьяном. Что не поместилось, Марина решила бросить. Черт с ним, в конце концов, главное – выбраться отсюда поскорее, а то здесь она, того и гляди, человеческий облик потеряет, станет такой, как все они тут, перестанет понимать, что можно, а что нельзя. И тогда ей никогда не научиться снова жить в этом мире по-людски. А как она будет жить и кем она будет? Подумать страшно!
Марина уже не думала ни о любви, ни о ребенке, ни тем более о такой чепухе, как школа и все прочее. А ведь только что ей казалось, что все, что на нее обрушилось, ей просто не преодолеть. Теперь для Марины главным было бежать, спасать свою шкуру, спасать ту Марину, которой она была, которую она знала с детства, ни в коем случае не дать ей превратиться в кого-то чужого и незнакомого, кого она раньше попросту боялась.
Одевшись и поудобнее приладив на плече сумку, Марина бесстрашно выскользнула из теплого дома в ночную мглу. Еле слышно щелкнул за спиной замок на воротах. Лес вокруг возвышался сплошной стеной, и лишь еле заметная, вернее, знакомая ей по прогулкам в светлое время тропка указывала Марине путь к спасению. Идти ночью по лесу было страшно, но Марина кипела злостью, ревностью, боязнью потерять себя. Перед этими внутренними, такими реальными ужасами меркли и бледнели все привидения в лесу, а бандитов Марина ни в какое время суток не боялась. Между прочим, зря не боялась.
От дачи до ближайшей станции было примерно километров семь. Уже через два километра стали попадаться дома. Тропинка кончилась, пошла бетонка. Из разбросанных вдоль бетонки на довольно большом расстоянии друг от друга домов постепенно сложилась главная улица маленькой, типично подмосковной деревушки. Справа из темноты возник столб с указателем. Большими белыми, различимыми в темноте буквами было написано: «Большие Гусляры». Маринины часы с подсветкой показывали четыре, но деревенька уже начала просыпаться: захлопали калитки, и замотанные с ног до головы бесформенные фигуры потянулись в одну с Мариной сторону. «Куда это они ночью?» – изумилась Марина. Тьма вокруг была кромешная, даже луна куда-то подевалась. На небе не было ни звезды.
Бесформенные фигуры торопливо шагали справа и слева, позади и впереди Марины, весело перекликаясь между собой. Голоса были женские, то звонкие и молодые, то старческие, надтреснутые, но зычные, громкие. Какая-то женщина толкнула Марину в бок.
– Ты чья ж, девонька, будешь? Что-то я тебя не припоминаю. Или гостишь у кого?
– Домой с дачи возвращаюсь. Иду на первую электричку.
– Да ведь до первой электрички времени еще ой-ой сколько! Ох, греха ты, видно, не боишься, девка, бродишь среди ночи одна. Экие вы, москвичи, бесстрашные! Что же ты, и через лес одна шла или проводил кто?
– Одна, – отвечала Марина, неожиданно преисполнившись гордости. И тут же, не сдержав любопытства, спросила: – А вы все куда идете? Ночь ведь.
– Э, девонька! – Женщина рассмеялась. – Это для тебя ночь, а для нас самое утро! Доить идем, через полчасика первая дойка начнется.
– И что же вы, так каждую ночь ходите?
– А то! У коров выходных не бывает. Ты иди осторожненько, у нас тут ребята знаешь какие лихие попадаются. Не скажу злые, так, от вина больше, но для тебя все едино. Лучше посиди у нас на ферме до свету, от греха подальше.
– Нет, – сказала Марина, – я пойду. А то вдруг на электричку опоздаю. – И, чуть помедлив, спохватившись, добавила: – Спасибо.
– Да что уж. – Женщина пожала плечами и прибавила шагу. Маринин ответ точно заставил ее сделать какие-то нелестные о ней выводы. Больше она с Мариной не заговаривала. Ну и Марина тоже молчала. А о чем им было говорить?
В толпе доярок Марина миновала деревню, за последним домом они свернули налево, к ферме, а Марина пошла прямо. Минут через пятнадцать ее догнало мерное, низкое, буквально все пространство пронизавшее гудение, и дальше Марина шла внутри этого гудения, точно потонув в нем, не слыша вокруг себя ничего, кроме этого неотвязного, зудящего звука, не слыша даже собственных шагов. Ей казалось, что звук исходит от шоссе под ногами, от стоявших по сторонам заснеженных высоких деревьев, от проводов, тянущихся высоко над головой, спускается с затянутого облаками неба. Постепенно звук сделался тише и уже не так давил, но его отголоски слышались Марине даже тогда, когда она попала наконец на станцию.
Когда Марина смогла слышать сквозь бесконечный гул, до нее донеслось громкое тарахтенье. Она обернулась. По пустой темной дороге позади нее ехал трактор. Ехал он медленно, Марина не сразу поняла, что он догоняет ее.
Поравнявшись с Мариной, трактор остановился, и тракторист, кудрявый молодой парень без шапки и в замасленной телогрейке, свесился из высокой кабины.
– Эй! – окликнул он. – На станцию, что ли, идешь?
– Да, – удивленно ответила Марина.
– Лезь давай сюда, подвезу.
Марина залезла, не сознавая, что делает. Она очень замерзла и устала, ей хотелось спать. Трактор затарахтел дальше, в кабине ужасно трясло, но зато было не так холодно, как снаружи, и, главное, не нужно было идти самой. И тяжелую сумку не надо было нести.
– Далеко едешь? – спросил, с трудом перекрикивая шум, тракторист.
– Домой, – односложно прокричала в ответ Марина.
– Сама откуда?
– Из Москвы.
– А чего так рано? До электрички еще два часа.
– Так, – не вдаваясь в подробности, ответила Марина.
Она вдруг насторожилась. И взгляд, которым буквально буравил ее тракторист, и явственно идущий от него запах перегара ей не нравились.
– Поругалась с кем? – прокричал тракторист.
– Примерно, – все так же односложно ответила Марина, пытаясь отодвинуться подальше, насколько позволяла узкая кабина, вжимаясь в вибрирующее под плечом стекло.
Трактор с веселым тарахтеньем катил по бетонке, все ближе и ближе к станции, и Марина начала уже успокаиваться, посмеиваться над своими нелепыми страхами, как вдруг на шоссе появился поворот влево, в лес, и, к ужасу Марины, трактор свернул туда.
– Стойте! – закричала она что есть силы. – Мне не туда! Мне же прямо надо!
– Не боись, лапушка! – забасил тракторист, ухмыляясь и обнимая Марину за талию крепкой и жесткой, пахнущей соляркой рукой. Другая рука по-прежнему сжимала руль. – Куда тебе торопиться-то? Электричка твоя не скоро. Не боись, доставлю в лучшем виде, небось не опоздаешь.
– А сю… сюда-то мы зачем едем? – еле выговорила Марина, зубы которой выбивали дробь и от страха, и от тарахтения трактора.
– Как зачем? А побаловаться. – И тракторист засмеялся, причем смех его прозвучал для Марины чем-то вроде сатанинского хохота. Она вырвалась, вжалась опять в угол кабины, проклиная себя за дурость и изо всех сил безуспешно дергая ручку двери.
Но, видно, ужас и отчаяние придали Марине сил, она резко толкнула неподатливую дверь, и та неожиданно распахнулась. Марина выбросила вниз сумку, за сумкой выпрыгнула сама, упала на бок на мягкий снег и быстро-быстро покатилась по насыпи вниз в темный, весь заросший колючим кустарником кювет. Тракторист наверху зачертыхался, затормозил, спрыгнул, стал искать Марину, свешиваясь с насыпи и обшаривая кювет глазами. Потом он вернулся в трактор, высветил кусты фарами. Зубы у Марины стучали, она затаила дыхание, прижалась к земле, боясь пошевелиться.
– Эх, да черт с тобой! – прогремело вдруг прямо над ее головой.
Марина услышала, как снова завелся трактор и покатил в обратную сторону. А она долго лежала, съежившись между колючими кустами, сглатывая слезы, бегущие по щекам, и боясь вылезти: вдруг он вернется?
Потом она с трудом выкарабкалась на дорогу, разыскала в темноте сумку и целую вечность шла через лес, возвращаясь на бетонку. Там она протерла снегом лицо и руки, привела себя в порядок и пошла дальше.
Когда она дошла, было еще темно, но в воздухе запахло утром. Первая электричка еще не приходила. На часах было 5.45. Измученная Марина села на скамейку в жарко натопленном зале ожидания, свернулась калачиком на узком деревянном сиденье и заснула.
И ей снова приснился сон, такой же яркий и цветной, как и предыдущий, один из тех, что запоминаются надолго, если не на всю жизнь.
На стене висит плакат, вроде тех, что развешивают в кабинетах физики в школах. На плакате написано: «Пространство возникает ниоткуда, когда есть в нем потребность, и исчезает в никуда, когда потребность в нем исчезает». «Вот здорово! – обрадовалась во сне Марина. – Это же как раз то, что мне нужно! Почему я раньше об этом не знала?»
Сразу, как по волшебству, ложатся в сторону от станции новые рельсы, путь по ним уводит куда-то вдаль. Марина садится в новехонькую электричку и катит в ней по новым, блестящим рельсам в новый, только что возникший город, где ее ждет множество домов, только что возникших из ничего, с абсолютно пустыми новыми квартирами, одну из них займет сейчас Марина, а все прочие – другие люди, которым тоже негде жить. Марина и ее ребенок будут жить в этом городе до тех пор, пока они не смогут вернуться в старую, реальную жизнь, где живут ее родители и пропасть других людей, уже давно вписавшихся в тот мир, но где пока что еще нет места для Марины и ее ребенка.
Но когда-нибудь, когда в этом мире высвободятся места для тысяч и тысяч юных, неопытных и пока еще никому не нужных – тогда они все вернутся в прежний, привычный за годы детства мир, а возникший из ниоткуда город исчезнет так же мгновенно, как и появился. И так все это просто и ясно, что абсолютно непонятно, как могло быть иначе.
Марина проснулась, сладко потянулась и огляделась. Народ вокруг нее пришел в движение. Все суетились, подхватывали узлы, сумки и чемоданы. Из-за окна донесся свисток электрички. Марина тоже вскочила и побежала вслед за ними.
Когда подошла электричка, стоявшие на платформе сели в нее, и через пятнадцать минут Марина уже снова спала, прижимаясь щекой к холодному оконному стеклу. Но на этот раз ей ничего не приснилось.
