Текст книги "Вкус запретного плода"
Автор книги: Анастасия Орехова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)
12
Марине приснился сон, будто она играет на берегу озера в Эльве, того самого, где они снимали дачу в тот год, когда Марина познакомилась с Ильей и у нее был аппендицит.
Сидит она у самой воды и смотрится в нее, как в зеркало. Лицо ее отражается ясно-ясно: огромные голубо-зеленые глаза, широватый нос, пухлые губы, каскад иссиня-черных волос. Изображение в воде спокойно, глаза, как всегда, чуть прищурены, губы улыбаются безмятежно. И вдруг – точно чей-то чужой, злобный взгляд скользнул у нее по спине! Марина оборачивается, но никого не видит. А солнышко так славно, так ласково пригревает! Марина лениво пожимает плечами и вновь поворачивается к воде. И тут изображение на поверхности воды неожиданно приходит в движение, волосы на голове Марины начинают шевелиться, точно от ветра. Но ветра никакого нет! Марина оторопело проводит по голове рукой – нет, с ее волосами, ничего не происходит. Шевелятся только те, что в воде отражаются. Они уже не просто шевелятся, рвутся куда-то, точно языки пламени. И качаются, гнутся в воде отражения деревьев. Кажется, что там, под водой, бушует страшный, ураганный ветер. Деревья гнутся чуть ли не до самой земли, кажется, что ветер вот-вот вырвет их с корнями, так же, как и волосы отраженной в воде Марины. Марине в толще воды жутко, она горбится, подымает руки, пытаясь защитить глаза ладонями от порывов ветра.
А Марине, что сидит и смотрит на нее с берега, тепло, даже немного жарко. Вокруг нее по-прежнему ни ветерка, на небе ни облачка, деревья вокруг сонны и спокойны, и ни один лист не шелохнется.
В воде бушует настоящая буря, небо грозовое, темное, на нем блещут молнии, но грома на берегу не слышно.
От страха у Марины сперло дыхание, ей хочется куда-нибудь поскорей убежать, но она не отрываясь смотрит на воду. «Подожди, – уговаривает она себя, – так не может быть, нужно разобраться, что это и почему это так, а то ты сейчас уйдешь и никогда ничего не узнаешь».
С неба, отраженного в воде, внезапно камнем падает огромная черная птица, падает прямо на плечи отраженной в воде Марины. «А-а-а!» – в ужасе кричит на берегу настоящая Марина и, не удержавшись, сваливается в воду.
Марина проснулась в холодном поту. Почему-то после этого сна ей казалось, что было бы логичнее проснуться в постели Ильи или в своей. Непонятно, что она делает рядом с Денисом? Неужели с ним, таким всегда желанным и таким далеким, Марина провела ночь? С Денисом каталась по кровати, проговорила почти всю ночь, любила его?
Утром все происшедшее ночью казалось невероятным. Марина смотрела на прекрасное тело, лежащее рядом с ней, разглядывая ясные, ангельские черты, и ей не верилось… Не верилось…
Денис спал с видом ребенка, которому неведомы ни страх, ни стыд. Одеяло с него сползло, рот во сне сложился в обиженную гримасу. Марина наклонилась и легонько поцеловала его в оттопыренную нижнюю губу. Денис что-то промычал, но не проснулся. Где-то пробили часы. Восемь. У кого-то затрещал будильник. Марина опять вспомнила свой сон, и ее на мгновение охватило чувство холодного ужаса. Этот сон надо срочно кому-нибудь рассказать, надо быстрее освободиться от него. В Крольчатнике был только один человек, который мог Марине помочь.
13
У Ильи уже завтракали. Маша за столом держала ребенка у груди и свободной рукой кормила Левку, сидящего рядом с ней на высоком стуле. Он отталкивал ложку и болтал ногами, видно, уже наелся. Илюшка рассеянно ковырял вилкой в полной тарелке, с головой уйдя в газету «Пульс Тушина».
– Это надо чего пишут, гады! – восклицал Илья время от времени. – Того и гляди, по Москве погромы начнутся! – Илья с шумом втягивал в себя воздух.
– Марина, привет! – радостно воскликнула Маша. – Ранняя пташка! Да заходи, чего стоишь? Завтракать с нами будешь?
«Нет, это какой-то бред, – думала Марина. – Может, все это снится? Сидит нормальная семья, как на картинке из «Букваря»: мама кормит детишек, папа листает газету, в комнате мир и любовь. И где же все это происходит? В Крольчатнике, где трудно разобраться, кто с кем спит и у кого чей ребенок! Вот этот самый муж обнимал меня вчера так, что ребра мои до сих пор об этом помнят, и на его плече я вчера проснулась. Нет, это не может быть правдой! Иначе… Иначе у меня крыша поедет!»
– Марина, здравствуй, ты заболела? – Илья наконец заставил себя оторваться от газеты. – Маша спрашивает: завтракать с нами будешь? Картошка, жаренная с луком, и ватрушки с творогом. Ты пробовала когда Машины ватрушки?
… – Марин, – сказал после завтрака Илья, – тебе там Магда кое-чего передавала. Заодно просила, чтобы ты на нее не сердилась.
– Да не сержусь я на нее, не сержусь, сколько можно повторять, – досадливо отмахнулась Марина и развернула газетный сверток. Внутри оказалось Магдино платье.
– Что это значит?
– Надо полагать, она тебе его подарила.
– Ничего не понимаю! – растроганно прошептала Марина, поглаживая чудесную ткань рукой.
– Это я давно уже заметил, – усмехнулся Илья. – Не огорчайся, Мариночка, не всем же быть понятливыми!
Марина бросилась на него, сжав кулаки.
– Детки, не ссорьтесь! – погрозила им Маша. – Будьте паиньками, уберите со стола и помойте посуду! Илья, ты помнишь, что ты сегодня гуляешь с детьми?
– Еще бы! – отозвался Илья. – Эхма! Марина, пошли со мной! А Машу мы сейчас спать уложим. Она, бедная, из-за этих спиногрызов уже которую ночь не высыпается.
– Пошли! – Марина обрадовалась: на прогулке она расскажет Илье про свой сон. Дети не помешают, они еще ничего не понимают! Хотя кто их знает? Ей вдруг вспомнился суровый, обличающий голос Димыча: «Ты беременная, да?»
Они отправились в детскую и не без труда одели всю команду.
Потом Илья сбегал за Никой, уложил ее в коляску, а собственную дочку пристроил за пазуху в «кенгуру». Левушку Илья посадил в рюкзак за спиной.
– Теперь я двугорбый верблюд! – похвастался он.
– Вы уже решили, как маленькую назовете? – спросила Марина.
– Лизой.
– Красивое имя! – Марина улыбнулась. Ей по-прежнему больше всего нравились младенцы. Чудно, ведь как ни крути, а собственный ребенок все равно когда-нибудь вырастет!
Они шли по заснеженному лесу, Илья толкал впереди себя коляску, обе малышки спали, Левушка в рюкзаке тоже стал засыпать.
– Жалко нету Джейн! – вздохнул Илья, когда они отошли достаточно далеко, так что даже их длиннющий зеленый забор перестал мелькать за деревьями. Руслан в начале прогулки носился вокруг них кругами и норовил лизнуть в лицо, до смешного напоминая Марине Фунтика, только гигантского и обросшего шерстью, теперь бежал ровно, чуть впереди, то и дело оступаясь с тропинки и по грудь проваливаясь в глубокий снег. – Да, Джейн мне будет не хватать! – повторил Илья. – С ней интересно было болтать. Вообще интересная девчушка, верно? Обо всем думает, обо всем имеет свое мнение!
– А мне казалось, вы с ней не ладите, – призналась слегка удивленная Марина.
– Как я могу не ладить с ребенком? – возмутился Илья. – Ты что? Просто у Джейн обо всем свои понятия. Ей было не ясно, что я делаю иногда по ночам в комнате ее мамы.
– А откуда она об этом узнала? – спросила пораженная Марина. Ей представилась ночь, тоненькая фигурка Джейн, одетая в ночную рубашку, стоящая на пороге Ольгиной спальни, где на постели… От ужаса Марина даже зажмурилась.
Илья меж тем объяснял:
– Ну, скажем так: она пару раз нас засекла. Да ты не пугайся, в тот момент ничего не было, просто лежали и болтали, но она была в шоке.
– А почему вообще Ольга ее возле себя поселила? Жила бы Джейн внизу, с остальными, ничего бы и не случилось!
– Ну, видишь ли, она уже большая, ей заниматься надо. Правда, в школу она здесь и не ходила. Мы собирались записать ее в здешнюю, деревенскую школу, но сразу как-то не сложилось, документы из Москвы никак выцарапать не могли. Решили, что со следующей осени пойдет. Но Ольга с ней занималась, всерьез, между прочим, хотя и нельзя сказать, что слишком успешно. Вообще, скажу я тебе, хуже нет заниматься с собственным ребенком. Когда я в школе учился, в пятом классе полгода проболел, и мама со мной занималась. Вот был ужас! До сих пор мороз по коже дерет!
– Да уж! – кивнула Марина, вспоминая давнишнюю сцену в столовой. – Мне тоже кажется, что у них не получалось. Может, вообще в этом все и дело? Может, Ольге с Джейн стоило просто пожить какое-то время рядом? Попривыкнуть друг к другу, а заниматься с девочкой мог бы кто-нибудь другой. Нас же тут много! Чего там – второй и третий класс! Чепуха какая-нибудь!
– Может быть. – Илья не без удивления смотрел на Марину. Ишь, как завелась, кто бы мог подумать! Нет, действительно, Марина слишком близко к сердцу приняла эту историю! И снова, в который раз, Илья порадовался про себя: «Не зря Валерьян привез к нам эту девчонку! А красивая какая! И за что только этому уродцу Вальке такое счастье?!»
Словно уловив мысли Ильи, Марина неожиданно обернулась к нему, и Илья в который уже раз ахнул, так его всегда поражали эти ее глаза: пронзительно светлые на смуглом лице. А ресницы! Длинные, загнутые, иссиня-черные, а когда Марина прикрывает глаза, тени от ресниц ложатся на щеки. Илья любовался этими тенями в первую их с Мариной ночь, когда она, устав от ласк, заснула у него на плече…
Илья попытался припомнить, как выглядела Марина ребенком в то далекое лето. Илье казалось, что он запомнил ее глаза еще с тех пор и не узнал Марину сразу лишь потому, что ее появление в Крольчатнике казалось ему слишком невероятным. Да, глаза были те же, но образ вырисовывался в памяти смутно, расплывчато; нечто маленькое, пухленькое, в ямочках и перевязочках, с неожиданно толстыми и длинными для столь юного возраста косами. Каждое утро Марина усаживалась на крылечко их маленького финского домика и долго-предолго, явно кокетничая, водила щеткой по темным, блестящим, каскадом струящимся волосам. Илья не находил во взрослой Марине и тени того детского кокетства, казалось, ее совершенно не волновало, как она выглядит.
Взрослая Марина поражала Илью своей чуткостью, обостренным восприятием окружающего. И сейчас на прогулке они разговаривают, Марина вся ушла в разговор, а пробежал мимо Димыч, шапка у него набок съехала, остановила, поправила. У Ванечки рейтузы сползли, поймала и подтянула. Можно подумать, она давным-давно тут живет и все они ее дети!
– Марина, ты споешь нам после обеда? – попросила Соня, улыбаясь своей особенной улыбкой, которая всегда и на всех действовала безотказно. Только не на Марину.
– Ты же знаешь, маленькая, что после обеда надо спать.
– Ну капельку! – заныли близнецы. – Ну одну только песню! Про пиратов, как в прошлый раз!
– Про пиратов? Это какую же? Я много песен про пиратов знаю.
– Ну, как им все время плохой капитан попадался и они его за борт скидывали, – объяснил не то Сэмэн, не то Стэп.
– Нет, иногда связывали, – поправил брата не то Стэп, не то Сэмэн.
– А, это Щербакова. Но после обеда петь нельзя. Все будут сердиться! Лучше мы вернемся пораньше и я вам спою до обеда, хорошо?
– Хорошо! – обрадованно завопили все, но Соня осталась недовольна.
– Не про пиратов, а про любовь! Или тогда две песни!
– Но, Соня, все хотят про пиратов!
– А я тогда стану орать, орать, орать, и никто ничего не услышит, пока ты не споешь мне про любовь!
– Экая ты вредная! Да про какую такую тебе любовь надо?
– Про маленькую.
– Ну ладно, сдаюсь, спою вам три песни: мальчишкам про пиратов, Соне про маленькую любовь и еще одну для Илюши. Ты, Илюша, какую хочешь?
Илья задумался.
– Из Визбора что-нибудь, – застенчиво попросил он наконец. – Знаешь «Ты у меня одна»?
– Чего?! – Глаза у Марины сделались круглые-круглые, но, заметив, что Илье и без того неловко, быстро закивала: – Хорошо-хорошо, спою.
– Маринка, а откуда вообще ты так хорошо знаешь КСП? – неожиданно заинтересовался Илья. – Вроде бы мала для них.
– От мамы. – Марина улыбнулась. – Она у меня в молодости, когда еще училась, была заядлая кээспэшница.
– А где она училась?
– В универе, на биофаке. Она орнитолог и вообще зверье любит. В детстве кюбзовкой была, в зоопарке ошивалась. Я в этом смысле в нее, тоже зверей люблю. И собак, и кошек, на лошадей вообще смотреть не могу без дрожи. А папа у нас животных не любит. – Марина вдруг потускнела. – Фунтика и того еле-еле терпит. А до Фунтика у нас кошка была, так папа ее терпеть не мог! Не без оснований, правда: повадилась гадить ему под компьютер, но ведь она еще котенком была, мы бы с мамой ее приучили, если бы папа не злился. – Марина неожиданно замолчала. Глупо, конечно, но даже сейчас, когда Марина вспоминала о Пуське, у нее начинало щипать глаза.
– А что с ней случилось, с кошкой-то? – осторожно поинтересовался Илья.
Марина тяжело вздохнула.
– Никто не знает. Просто пропала. Может, папа тут совсем ни при чем. В тот день, когда она пропала, он на три часа исчезал из дому. А он не каждый день из дому выходит. На три часа – никогда не уходит, если уж ушел, так до следующего дня, а чтобы его всего три часа дома не было, такого вообще не припомню.
Воспоминания эти расстроили Марину. Да и кому приятно думать о своем собственном папе, что он… И кошку жалко.
– Может, это не он? – попробовал успокоить ее Илья.
– Да, правда, может, – вяло согласилась Марина… и тут ей снова вспомнился сегодняшний сон. Как же это она забыла? Она ведь и гулять с Ильей напросилась только для того, чтобы о нем рассказать! А им уже скоро домой возвращаться. – Илья, – быстро заговорила Марина, чтобы, не дай Бог, снова не забыть, – послушай, что мне сегодня приснилось! – И она подробно, стараясь ничего не упустить, пересказала ему свой сон.
– Бред! – коротко отреагировал Илья. Но, увидев, что Марина разочарована, поправился: – Ну, может, конечно, не бред, но при нашем уровне знаний мы с тобой наверняка не сможем разобраться в этом сне правильно. А от всяких домыслов, поверь мне, только хуже будет. Наверняка окажется, что мы все поняли с точностью до наоборот. Так что забудь его поскорее и не думай о нем никогда. А то ты с лица спала, пока рассказывала! Смотреть было жутко! Я сам испугался, ей-Богу! – И он рассмеялся, а вслед за ним и Марина, и в этом смехе растаяло воспоминание об этом тяжелом сне.
Повсюду лежал снег – на деревьях, на протянувшихся высоко над головой проводах, на холмах, показавшихся вдруг вдалеке. Все вокруг покрывала спокойная, ровная, почти без оттенков белизна. Даже небо, сплошь затянутое облаками, было сегодня белым, солнечные лучи, изредка прорывавшиеся сквозь эту молочную белизну, светили белым холодным светом. И только маленькими язычками пламени выделялись снегири, облепившие раскидистую березу, росшую на повороте дороги.
Они оказались на высоком берегу реки. Она была скована льдом, и лишь по самой середине ее змеился узенький черный ручеек. От воды шел пар.
– Отчего там не замерзает? – спросила Марина.
– Никогда не замерзает, – пожал плечами Илья. – Какой год уже удивляюсь. Наверное, ключ там бьет.
– Красиво как! – вздохнула Марина. Воздух был чистый, голова от него становилась ясной как стеклышко.
– Да, – согласился Илья. Пейзаж будто был выписан китайской тушью. При одном взгляде на него отступали все тревоги, все страхи, печали, и даже радости становились мелкими и несерьезными.
«Господи, – подумала Марина, – и какого черта я занимаюсь всякой фигней? Жизнь, в конце концов, дается человеку один раз, и надо бродить без передыху по такими местам, чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитые годы!»
Медленно, нехотя повернули они обратно, было уже поздно, дети скоро захотят есть. По дороге домой они молчали, оберегая воспоминания об увиденном.
Снимая куртку, Илья неожиданно обнаружил на боку прореху в подкладке. «Надо будет Маше сказать», – подумал он.
14
После обеда, когда дети ушли спать и в Крольчатнике наступила относительная тишина, Марина решила подняться к себе, чтобы тоже соснуть. Ночь в Крольчатнике изобиловала приключениями, дни тоже выходили довольно бурными, спокойная минутка выдавалась нечасто.
Взобравшись к себе, Марина с удивлением заметила, что дверь в мансарду напротив, почти всегда плотно закрытая, теперь распахнута. Оттуда доносились смех и громкие голоса.
«Вот некстати!» – расстроилась Марина, у которой слипались глаза. Заснуть под этот шум было, разумеется, невозможно, голоса за стеной жужжали, точно назойливые мухи. Промучившись несколько минут, Марина встала, накинула халат, босиком подошла к соседней двери и решительно постучала.
– Входи, не заперто! – бодро откликнулись оттуда.
– Это заметно, – ядовито сказала Марина. – Вы бы дверь запирали. Нельзя ли потише?
Ответа не последовало, словно Марининых слов никто не услышал. Тогда она вошла и огляделась.
Марина была здесь впервые, комната была окутана клубами дыма. Она была примерно в два раза больше Марининой, тут было целых два больших, с потолка до пола, окна, почти как у Дениса. Сам потолок был какой-то немыслимой конфигурации.
Повсюду валялись холсты, картонки, листы плотной бумаги с начатыми и неоконченными рисунками. Тут были наброски головок, лиц, рук, ног и пейзажей, какие-то загадочные дома, которые начали рисовать почему-то с крыши и остановились примерно на середине стены, чаще всего какой-то одной.
К подрамнику, стоящему в центре комнаты, был прикреплен холст с натюрмортом, на нем из кистей крупного винограда, живописно разложенных на серебряном блюде, торчала рыбья голова с выпученными глазами и судорожно раскрытой в предсмертной агонии пастью.
Марине бросились в глаза еще две картины: горящий маяк на острой скале в бурном бушующем море – если какой корабль сдуру поплывет на него, непременно разобьется! – и колодец на краю деревни, нарисованный в разрезе, с лежащей на дне утонувшей собакой.
«Какая жуткая живопись! – содрогнулась Марина. – Как муторно становится от нее на душе!» Марине вспомнился вид с обрыва на реку, которым они любовались сегодня с Илюшей. «Надо рисовать, чтобы было так, как там, или совсем лучше не рисовать!» – решила она про себя.
За кучей подрамников, ящиков с красками и еще черт знает чем Марина в конце концов обнаружила Ольгу и Вику. Обе сидели на голой брезентовой раскладушке, курили и пили что-то из пыльной, без этикетки, бутылки. В углу за ними спала в корзинке Ника, а крыса свернулась клубочком у нее в ногах и, похоже, тоже спала, подрагивая во сне усами.
– Присаживайся, Марина! – тоном радушной хозяйки пригласила ее Ольга, указывая на стоявшее вплотную к раскладушке старое продавленное кресло, покрытое слоем пыли. Марина слегка отряхнула его рукой и почему-то послушно села. От Ольги, когда она бывала в решительном настроении, исходил какой-то магнетизм, и тогда любой ее команде хотелось подчиниться. – Выпьешь с нами? – Ольга кивнула на бутылку.
– Нет-нет! – Марина решительно замотала головой. – Что ты, Оля, я же не пью.
– Дениса боишься? – съязвила Ольга.
– С чего ты взяла? – искренне удивилась Марина.
– А с того, что все вы здесь его боитесь! Все ему в рот смотрят!
– Интере-есно! – протянула Вика, шумно прихлебывая из стакана.
– Что тебе интересно? – подозрительно посмотрела на нее Ольга.
– Интересно, почему ты считаешь, что Денису все смотрят в рот от страха? Ежу ведь ясно, что страх тут ни при чем!
– А что при чем? Что при чем?! – с пол-оборота завелась Ольга. – Чего он вообще тебе сдался? Сидишь и все время, что бы я ни сказала, бросаешься его защищать! Можно подумать, у тебя на нем свет клином сошелся! Муж он тебе, что ли?
– Туше! – сказала Вика, поднесла к губам флейту и сыграла это туше. Крыса от резких звуков так и подскочила, а Ника только почмокала губами во сне и глубоко вздохнула. – Гляди! – сказала Вика, погладив крысу указательным пальцем между ушами. – Понимает! Потому как слух есть. А дитю твоему медведь на ухо наступил.
– Просто она в отца, – вступилась Ольга за дочку. – У Ильи тоже слух никудышный.
– Бедный ребенок! Нет чтобы в мамочку пойти!
– Ох, не дай Бог! – Ольга тяжело вздохнула. – Скажи, пожалуйста, Марина, вы вчера со своим распрекрасным Денисом все так распрекрасно решили, отняли у меня Джейн, увезли ее обратно в Москву. К кому? Нет, ты мне ответь, к кому?!
«Вот оно, – подумала, не на шутку струхнув, Марина. – А ведь действительно, нас с Денисом вчера было двое, мы были заодно, теперь и не докажешь, что я никакого решения не принимала! Вчера я промолчала! Почему промолчала? Я была не согласна, я же спорила потом с Денисом за дверью, но при Ольге я язык проглотила. Тогда, за Денисовой спиной, легко было молчать. А сейчас что скажешь?»
Марина молчала.
– Я тебя спрашиваю, к кому ее Денис повез? А, не знаешь! – продолжала Ольга, не дожидаясь Марининого ответа. – Он к моей маме ее повез! К той самой, что меня воспитала. И что с ней, по-твоему, будет? Да то же самое, что со мной! Она уже сейчас – вылитая я в детстве! А кому это нужно?
– А мне вот что интересно, – перебила ее Вика, – скажи ты мне, пожалуйста, почему ты все это сейчас, здесь, выкладываешь и, главное, – Марине? Которая никого, между прочим, не увозила? И почему тебе не повторить то же самое, по возможности без купюр, самому Денису? Скажи мне, где ты была сегодня утром, когда он за Дженькой пришел? Спала, да? Небось ему еще и вещи самому пришлось собирать!
– А неужели я буду?
– Девочки, потише, пожалуйста! – взмолилась Марина, страдальчески приложив к вискам пальцы. – Ну ради Бога! Голова раскалывается! Так спать хотелось, а вы орете, как на улице!
– Ночью надо спать! – мрачно сказала Ольга. – А не чужими делами заниматься.
Марине стало совсем стыдно.
– Олюшка! – робко сказала она, притрагиваясь к Ольгиному плечу. – Не переживай так, пожалуйста! Подожди, вернется твоя Джейн! Я уверена! Соскучится по тебе и вернется! Мама, она всегда мама! Вот увидишь! Никакая бабушка маму не заменит! Это ей только от обиды на тебя вчера показалось, что ей здесь плохо. Не может быть, чтобы она не понимала: здесь для ребенка сплошной рай! Честное слово, будь я ребенком, да ни за что бы никогда отсюда не уехала!
– Верно, Ольга, брось переживать! – поддержала Марину Вика. – Твоя Джейн просто забыла, как в нормальном доме живется. Сейчас приедет, осмотрится, вспомнит, и, помяни мое слово, двух часов не пройдет, как обратно запросится!
– Ну уж скажешь, двух часов! – Ольга недоверчиво посмотрела на Вику.
– Ну, не двух часов, так двух дней. Максимум, точно тебе говорю.
– Да ну, какие два дня! – Ольга безнадежно покачала головой. – Не знаете вы моей Джейн! Она у меня до того правильная, иной раз просто страшно делается.
– Ха, правильная! Ты себя лет в тринадцать вспомни! Тоже была не девочка, а картинка! Мы с Ольгой в одной музыкалке учились, – пояснила Вика Марине. – Нет, Ольга, на спор, недели не пройдет, как ты свою Джейн обратно получишь. Спорим? – И столько было в ее голосе азарта, что Ольга даже улыбнулась.
– Тебя хлебом не корми, дай поспорить! Так и быть, спорим.
Они протянули руки.
– Разбей, Марина! – сказала Ольга.
– Погоди, так нельзя, – задержала Маринину руку Вика. – На что спорить будем?
– Да потом видно будет, все равно проиграешь.
– Тогда на американку, идет?
Ольга торопливо кивнула. Марина стукнула по их сомкнутым пальцам ребром ладони, и в тот же миг в дверь постучали. Илюшкин голос громко проговорил:
– Оль, ты тут? Там Денис приехал и тебя к себе требует!
– А самому слабо подняться! – задиристо откликнулась Ольга.
– Ему так и передать? – кротко поинтересовался Илья.
– Да ладно уж, так и быть, спущусь! – сказала после паузы Ольга, заметно сникнув и послушно поднимаясь с раскладушки.
– Иди скорее, – посоветовал ей Илья. – Там Дженька твоя приехала, и с ней еще один малый, говорит, брат.
Ольга поспешно вышла. Вика посмотрела на Марину. Глаза ее смеялись. В щедро заливавших мастерскую лучах закатного солнца клубились тучи пылинок, смеющиеся Викины глаза казались не карими, а золотыми.
– Эх! – тряхнула Вика короткими соломенными волосами, так что они разлетелись. – И попляшет же у меня теперь Ольга! Заставлю ее сегодня вечером два часа мне на рояле аккомпанировать! Во концерт выйдет! Марин, приходи слушать. Уже в последнем классе учились, все учителя, бывало, собирались, когда мы с Ольгой вместе играли. Говорили: вы, девочки, непременно вместе держитесь, в одно музучилище подайте. Вот только Ольге к концу года уже не до училища было. Ну а как Джейн родилась, она музыку вообще, считай, забросила, во всяком случае, всерьез к ней перестала относиться. Начала картиночки свои малевать. Хотя тоже дело, кто спорит. – Вика вздохнула, зажгла новую сигарету, затянулась и продолжала: – Между прочим, Ольга играть со мной теперь страсть как не любит! Воспоминания у нее, видите ли, всякие. А не фига было спорить! Верно, Марин? – И Вика опять залилась дробным трескучим смехом.
Марина не нашлась что сказать. И только в своей комнате, блаженно вытянувшись в тишине на постели, Марина подумала, закрывая глаза: «Ну окончила Вика училище, стала профессиональным музыкантом, и что с этого? Стала от этого лучше? Счастливее? Что-то не очень похоже». И, перевернувшись на другой бок, заснула.
