Текст книги "Вкус запретного плода"
Автор книги: Анастасия Орехова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)
6
Ровно в полшестого вечера Марина находилась перед подъездом «сталинского» дома неподалеку от «Академической» и на разные лады изо всех сил нажимала кнопку домофона. Идиотское устройство ни за что не хотело соединять Марину с Аниной квартирой. Отчаявшись, Марина злобно саданула по нему кулаком. Из ближайшего окна на первом этаже высунулась старушка и заголосила:
– Вы чего тут хулиганите?
– Чем орать, лучше вышли бы и открыли, – с усталым безразличием отозвалась Марина.
– А я что тут, зарплату получаю, всем ходить и открывать? – проворчала старушка. Но почему-то сразу исчезла из окна, а минут через пять и в самом деле открыла дверь.
– Спасибо! – растроганно сказала Марина.
– А что мне ваше спасибо? – Старушка только махнула рукой. – Сижу у окна вторую неделю, как привратница прямо. Не работает эта штука, какой день уже не работает.
«Сломали бы давно этот замок к черту!» – подумала Марина, вызывая лифт.
Аня жила на верхнем этаже. Когда Марина выходила из лифта, с чердака до нее донеслись привычные звуки матерной ругани. Там уже который год обитало огромное семейство бомжей со своей предводительницей – бойкой Светкой, неопределенных лет, но явно еще не старой. Они разгуливали по всему подъезду, как по собственному дому, одетые в чем попало, – Светка, как правило, в цветастый засаленный халат и тапочки на босу ногу, – и по-хозяйски покрикивали на законных жильцов подъезда. Бомжи (точного числа их никто не знал) Светку слушались, а жильцы старались не вступать с ней в пререкания, полагая, что это, во-первых, ниже их достоинства, а во-вторых – мало ли чего ей в голову взбредет, двинет еще между глаз бутылкой, поминай потом как звали.
Несколько раз жильцы писали на Светку и ее соплеменников заявления. Пару раз бомжей забирали, один раз приезжала милиция, другой – омоновцы. Но после второго раза те, кто писал заявления, закаялись это делать, уж больно страшно выглядит вблизи омоновский рейд, совсем не хочется, чтобы твои дети видели такое, тем более в собственном доме, в двух шагах от твоей квартиры. Люди посолиднее просто делали вид, что никаких бомжей у них, в приличном доме, разумеется, нет: раз не должно быть, так, значит, и нет. Когда же они случайно сталкивались с ними в подъезде, то проскальзывали бочком, молча и заискивающе улыбаясь.
Уже у самых дверей Аниной квартиры Марина услыхала доносящееся сверху захватывающее непечатное выражение и подняла голову. У распахнутой решетчатой двери на чердак стояла Светка и курила, ежеминутно сплевывая в лестничный пролет. Светка с откровенной насмешкой разглядывала Марину. Марина на всякий случай тоже себя оглядела – может, с одеждой что не в порядке? Да нет, все вроде бы на месте. Тогда она посмотрела чуть пристальнее на Светку и заметила, что Светка беременная, и немедленно прониклась к ней сочувствием. Чего стоили ее вздувшиеся на голых ногах вены! А живот какой огромный! Неужто и у Марины такой будет?
Светка крикнула:
– Ну, чего уставилась, или никогда беременных не видела? Ты, я чую, тоже скоро с прибавлением будешь!
– А что, уже заметно? – ахнула Марина, искренне удивившись.
– Да не то чтобы… – Светка задумчиво сплюнула себе под ноги. – Только вот… Корнями ты будто проросла вся. Да ты иди, иди себе, чего стала? Ты к Введенским шла, так и иди себе. Чай, подружка-то твоя тебя давно дожидается. – И Светка захохотала, точно сказала что-то остроумное, на самом же деле пытаясь скрыть неловкость. С ней никто обычно не разговаривал по-человечески.
– Спасибо, не беспокойтесь, сейчас пойду, – вежливо сказала Марина. Светка бормотнула что-то себе под нос, швырнула сигарету в лестничный пролет и, громко хлопнув решетчатой дверью чердака, удалилась, шаркая разношенными тапочками и ворча, что в доме жить становится невозможно.
«Интересно, – задумалась Марина, – как бомжи сюда попадают? У них свой ключ есть, или им открывает кто-нибудь?»
Аня встречала ее в огромной, полутемной, увешанной картинами и зеркалами прихожей. На ней были узкие черные бриджи и какая-то совершенно умопомрачительная длинная сиреневая блуза.
– Привет! – сказала Марина, с замиранием сердца целуя ее в щеку. – Это тебя в Америке так приодели?
– Ага, – Аня вернула ей поцелуй.
Девочки порывисто обнялись, буквально повиснув друг у друга на шее. Похоже было, что первое мгновение каждой было нужно убедиться, что перед ней – ее лучшая подружка, а не кто-нибудь другой, совершенно новый и незнакомый.
– Ох, хороша ты стала! – Аня оглядела Марину и восхищенно прицокнула языком.
– А ты! – И обе они счастливо засмеялись.
– Маринка, но ты же совершенно не похожа на беременную! Ты меня не разыграла по телефону?
– Увы… – Марина счастливо улыбнулась, чувствуя внутри себя знакомые легкие толчки.
– А незаметно.
– Все впереди.
– Сколько у тебя?
– Да всего четыре месяца, пятый только начался.
– Должно быть уже заметно, – тоном знатока произнесла Аня. Она затащила Марину в свою комнату, поставила ее перед трюмо, и они вдвоем долго рассматривали Марину со всех сторон и сошлись под конец на том, что кое-что все-таки заметно, хотя, если не приглядываться…
– Ты думаешь, в школе завтра сойдет? – на всякий случай уточнила Марина.
– А ты собираешься появиться в школе? – Аня округлила глаза в притворном изумлении. – Они мне там сказали, что и забыли, как ты выглядишь.
– Ну, тогда они тем более ничего не заметят! – И обе они весело засмеялись.
«Здорово! – думала с облегчением Марина. – Это и в самом деле Аня. Моя Анечка, не кто-нибудь! И как я жила без нее так долго?»
Ответ, разумеется, напрашивался сам собой: событий было невпроворот! Если бы Марина просто ходила, как приличная девочка, каждый Божий день в школу, тогда бы она сошла с ума от тоски!
– Ну, рассказывай, – весело проговорила Аня, когда они уселись наконец вдвоем на угловом диване в отделанной деревом кухне. И стены здесь были деревянные, и потолок, и даже пол был деревянный. Боже, как приятно было ступать по лакированным, чуть теплым, казавшимися живыми доскам! Совсем не то, что по вечно холодному, липкому линолеуму.
Они сидели вдвоем и пили безумно вкусный, привезенный из Америки кофе. Аниных родителей дома не было, Аня объявила, что весь вечер – в их с Мариной распоряжении, и было бы здорово, если бы Марина осталась у нее ночевать. «В конце концов, я тебя просто не выпущу, надо нам наговориться вдосталь!»
Но вот кофе был разлит и даже наполовину выпит, а разговор как-то, можно сказать, и не начинался.
– Ну, рассказывай сперва ты.
– Нет, сначала ты!
– Кто из нас был за границей?
– А кто из нас собирается замуж?
Марина не выдержала первой.
– Послушай, – сказала она, – Ань, ну это ж просто нечестно! Я тебе кое-что уже выболтала. А ты мне ни полслова. Я же вижу, что-то у тебя там в этой Америке произошло. Расколись наконец!
– Видишь ли, – осторожно и без большой охоты, явно подбирая слова, проговорила Аня, – ну, что, собственно… Ну, Америка как Америка, тряпки, точь-в-точь такие же серые, как у нас.
– Какие тряпки? – не поняла Марина.
– Да которыми пол моют или со стола, к примеру, вытирают. – Аня машинально схватила тряпку и смахнула ею со стола крошки. – Да много чего, как у нас. А кое-что даже и похуже.
– Раньше ты по-другому говорила…
– Ну раньше… Раньше я на фасад больше смотрела. Ах, витрины, ах, магазины, ах, стиральная машина в каждом подвале! А сейчас? Конечно, у Робертсов (так звали семью, куда поселили в этом семестре Аню и где они с Мариной две недели прожили прошлым летом на языковой практике) целый дом, а у нас всего только эта квартира. Но, честное слово, можешь, конечно, не верить, но мне в ней не тесно!
Марина фыркнула. Анина четырехкомнатная квартира всю жизнь служила для Марины тайным предметом зависти. И дело было не в количестве комнат, главное, чтобы у тебя была отдельная комната, остальное не столь важно. Ширина коридора (или здесь это уже называется холл?), высота потолков тоже имеют значение. Лет шесть назад, можно сказать, в далеком детстве, Аня однажды сказала, что, когда она приходит к Марине, ей все время кажется, что потолок ее вот-вот придавит. Марина тогда долго дулась на нее.
А кухня, где они сейчас сидели! Не кухня, а гостиная! Одних диванов целых два – угловой, на котором они сейчас сидят, и большущая кушетка у двери, где спала раньше Анина бабушка, в прошлом году она умерла.
Анины родители никакие не новые русские, в этой квартире – тогда еще коммунальной, с двумя соседками – выросли Анина мама и ее брат. Брат женился и уехал к жене, обе соседки, одинокие старушки, как-то незаметно скончались. Одну из них Марина смутно помнила. Когда Марина училась в первом классе, она жива была. Анин дедушка еще до Аниного рождения ушел из семьи. Аня до сих пор не знает куда, хотя дедушка регулярно их навещает, приносит Ане примерно раз в месяц всегда одинаковый килограммовый пакет трюфелей и потом не спеша гуляет с ней полчаса в скверике, беседуя о том о сем. Бабушка год назад умерла, и, таким образом, их в этой квартире осталось трое – мама, папа и Аня. Уж надо полагать, им здесь не тесно!
– О чем ты думаешь? – спросила Аня Марину.
– О квартире вашей! – выпалила Марина не задумываясь и тут же вспыхнула: нелепо вдруг прозвучало, можно подумать, она, Марина, дышать не может от зависти! Какое ей дело, у кого какая квартира? Но, к счастью, Аня Марину не поняла.
– О квартире? – переспросила она удивленно. – А чего о ней думать, квартира как квартира, в Америке, между прочим, далеко не у всех такие.
– Еще бы! – рассмеялась Марина. – Но все-таки, что ж там у тебя в Америке произошло? Ань, хватит тянуть, рассказывай!
– Да чего рассказывать? – На Анины глаза неожиданно навернулись слезы. – Вот мы тут… – с трудом выговорила она, – живот твой рассматривали… У меня у самой… Мог быть… Такой же и даже больше! – Не выдержав, Аня уронила голову на стол и разрыдалась. Марина бросилась ее утешать.
– Анька, родная, не плачь! Ну не плачь же ты, Господи! Все как-нибудь образуется! – бормотала она, понимая, что мелет чушь. Такой живот «как-нибудь» образоваться не может. Но как Аня могла в такую историю попасть? А может, ее изнасиловали? У них, в Нью-Йорке, бандитизм покруче нашего! Пошла, к примеру, сдуру в Гарлем… Впрочем, нет, Анька не дура и в Гарлем ни за что не пойдет. Чего ей там делать? Да наверняка ее Робертсы никуда одну не выпускали! – Ань! – Марина решительно тряхнула ее за плечо. – Ну ладно, хватит тебе реветь! Расскажи лучше, что случилось, авось легче станет!
– Ага! – Аня вытерла слезы и попыталась улыбнуться. – Только ты, Марин, никому! Такое дело, сама понимаешь… Мне Катерина Андревна и так всю дорогу мозги полоскала: «Смотри, Аня, если кто узнает, это нанесет удар всей школе». Ну и ей, ясное дело, тоже! Как же, руководитель, не уследила, и зачем вы девочек за границу возите, раз там у вас такие истории приключаются? Может, вы их там потихонечку в бордель сдаете ради языковой практики? Ну и прикроют эту языковую практику вообще, а младшие классы чем виноваты?
– Это тебе Катерина все наговорила?
– Ага. Я и сама… Я, Марин, даже маме ничего не сказала, я просто не знаю, как? Она спрашивает: «Нюшка, ты чего так похудела? Там вроде еда должна быть нормальная? Или ты на диете какой была?» А я говорю ей… – Тут Аня совершенно как-то по-детски всхлипнула: – Занималась, говорю, мамочка, много, поэтому.
Марина прижала к себе Анину голову, и Аня снова заплакала, уже тише, но гораздо горестнее, так что Марине стало не по себе. Впервые в жизни Марина чувствовала себя гораздо счастливее и удачливее Ани. Дичь какая-то, ведь это Аня всегда была счастливее и удачливее, да и умнее, и красивее, если на то пошло, и тут вдруг теперь…
Только сейчас Марина заметила, что Аня очень похудела. Само по себе это могло быть вовсе не плохо – раньше Аня была слегка полноватой, но она похудела как-то неестественно, словно бы не постройнела, а высохла. На лице ее теперь выделялись скулы, из выреза блузки торчали ключицы, глаза были обведены сиреневатыми кругами, подбородок заострился. Казалось бы, похудеть для современной девушки – счастье, но Аню это отнюдь не красило.
– Анька, да что они там с тобой делали, эти американцы, воду на тебе возили, что ли?
Аня слегка улыбнулась.
– Зачем воду? Там везде водопровод есть, не хуже, чем в Древнем Риме. Марин, ты лучше скажи, ты Патрика хорошо помнишь?
Патриком звали старшего сына Робертсов, высокого, широкоплечего очкарика лет восемнадцати-девятнадцати, дико нескладного, как большинство американских парней, с мордой, несмотря на почтенный возраст, до сих пор закиданной угрями. Он учился в колледже и домой приезжал только на уик-энды, здорово играл в теннис и все рвался их с Аней научить. Марина тогда впервые взяла в руки ракетку.
– Патрика? Это у тебя с ним было что-нибудь?
– Еще как было! – Аня тоскливо вздохнула. – Летом началось. А ты что, совсем ничего не замечала?
– Нет…
Маринины глаза расширились от удивления. Может, она бы и заметила, но ведь тогда ей и в голову не могло прийти, что Аня, такая умная, такая рассудительная, такая всегда сдержанная в своих чувствах… Впрочем, это было по-своему и разумно – после школы выйти замуж за американца и поселиться там навсегда, причем не в качестве беженца и иммигранта, а на правах полноправного члена влиться в обеспеченную, респектабельную семью. Положа руку на сердце: кто от такого откажется? Тем более Аньке, что бы она сейчас ни говорила, Америка всегда нравилась…
– Так ты замуж за него хотела? – не выдержав, спросила Марина вслух.
– При чем тут? – Аня вспыхнула. – А если бы и хотела, так что тут такого? Я… Я была влюблена, я совсем потеряла голову. Я… Я думала, ты человек, а ты… Ты как они все, ты ничегошеньки не понимаешь! – И Аня опять разразилась слезами. Марине сделалось стыдно.
– Ань! Прости меня, пожалуйста! Я просто так сказала! Да это же совершенно естественно – хотеть за любимого человека замуж! – Марину хоть застрели, она бы за этого Патрика не пошла, но любовь зла! – А он… – осторожно поинтересовалась Марина, – он что, тоже…
– Да! – выпалила Аня. – У него до меня никого не было.
В это Марине поверить было легче легкого.
– А миссис Робертс что? Как она отнеслась? Напала небось на тебя, как тигрица?
– Марин, ну вот опять ты ничего не понимаешь! Миссис Робертс очень хорошая! Она, если хочешь знать, за мной как родная мама ухаживала, она мне самый близкий человек там была. Она меня и к врачу возила, и клинику оплачивала, она даже Катерине ничего не хотела говорить, чтобы меня из школы не выгнали, сидела со мной в клинике три часа, пока я от наркоза не очнулась.
До Марины наконец дошло.
– Так ты что, – спросила она, холодея, – ты там аборт сделала?
Марина, похоже, совсем забыла, как еще полтора месяца назад сама не видела для себя другого выхода! Сейчас Марина была абсолютно убеждена, что аборт – убийство, причем не кого-нибудь, а крошечного, беспомощного младенца, вроде Ники или Мирьям. На сегодняшний день аборт виделся Марине вещью совершенно немыслимой.
– Конечно, сделала! А что еще оставалось, не рожать же! Мы с миссис Робертс целую ночь перед этим проговорили, и так и этак крутили – ну нету другого выхода, понимаешь, нету! Неужели ты думаешь, что мне хотелось аборт этот делать?
– А жениться на тебе твой Патрик не захотел? Такой вариант даже и не рассматривался?
– Он, может, и хотел бы, но он… знаешь, он еще ребенок. Без мамы он никуда, у них миссис Робертс всем заправляет. Ну а миссис Робертс сказала, что в принципе это не исключено, но что у них цивилизованная страна, у них так не делается, чтобы такие молодые люди, как мы с Патриком, не завершив своего образования… В любом случае, сказала она, надо подождать лет десять.
– Десять? – У Марины округлились глаза. – Почему десять?
– Патрик на врача учится, а у них на врача пятнадцать лет надо учиться. И потом она сказала: «Подумай, дитя, у вас с Патриком совершенно разный бэкграунд, для семейной жизни это очень важно, и со временем вам станет все труднее находить общий язык, и лет через пять это приведет вас к неминуемому разводу!»
– В общем, обрисовала вам перспективу на пятнадцать лет вперед. Кассандра, а не мамаша у твоего Патрика!
Девочки замолчали.
– Послушай, – осторожно начала Марина, – может, об этом не надо спрашивать, но мне все-таки хотелось бы знать, ну хотя бы чтобы представлять себе… А скажи, ты его… Ну, этого своего Патрика… Ты его еще… – Марине просто на язык сейчас не шло так хорошо знакомое, обкатанное в Крольчатнике слово. Но Аня догадалась.
– Нет, – ответила она просто, зябко пожимая плечами. – Больше я его не люблю. После того как… Ну, в общем, после операции все сразу, в один момент… Как рукой сняло. Ты не поверишь! Теперь я толком не знаю, была я в него влюблена или мне просто хотелось найти благовидный предлог, чтобы остаться в Штатах. – И Аня неожиданно снова заплакала, тихонько всхлипывая, как ребенок, а Марина обняла ее и стала тихо, без слов, поглаживать легонечко по спине, по плечам, молча, потому что слов у нее на сей раз не нашлось никаких.
7
Настала Маринина очередь рассказывать. Аня вытерла слезы, Марина позвонила маме и предупредила, что не придет ночевать (похоже, маму это не слишком расстроило), они с Аней молча допили остывший кофе и поставили варить новый. Аня непривычными Марине, какими-то ломаными, резкими движениями взяла со стола чашки и понесла их сполоснуть в раковину. Марина бросилась ей помогать. Казалось, эти чашки для Ани – непомерная тяжесть, и она просто не донесет их до раковины, раскокает по дороге.
Налив новый кофе, девочки снова уселись друг против друга на угловой диванчик. Аня поджала под себя ноги и откинулась на жесткую диванную спинку. Губы ее были плотно сжаты, взгляд горящий и словно бы ищущий, что бы такое испепелить. Марина глянула на нее и просто испугалась. Нет, такой Ане ничего не стоит рассказывать. Нечего даже пытаться. Она не поймет. Эта Аня находилась во всеоружии, в полной боевой готовности все вокруг ломать и крушить, так что даже казалось странным, что она так горько плакала только что на Маринином плече.
– Ну, – вымолвила наконец Аня, – что ж ты не поделишься со мной своим счастьем, не расскажешь мне о своем будущем муже? Рассказывай скорее! Как ты с ним познакомилась, кто он, чем занимается? И как это тебя угораздило так быстро подзалететь?
– Ань, может, не надо? – робко проговорила Марина. – Ты сейчас так расстроена… Может, как-нибудь в другой раз?
– Да нет, зачем же в другой? Да я до другого просто не доживу! Ты даже не представляешь себе, как мне интересно! Его как зовут-то?
– Его зовут… – Марина сделала паузу, лихорадочно соображая, какое бы имя назвать. – Сережа его зовут, – произнесла она наконец неуверенно.
– Сергеем, значит? Довольно плебейское имя, между нами говоря.
– Да хоть горшком назови! – Марина, не удержавшись, фыркнула. А интересно, что сказала бы Аня насчет Валерьяна?
– А кто он у тебя? Слесарь-сборщик?
– Да нет, зачем же? Он у меня, как твой Патрик, студент-медик.
– Даже так? – Аня явно издевалась, непонятно только, над собой или над Мариной. – И где же он учится? В академии, во втором или же в стомате?
– Во втором, – снова немного подумав, ответила Марина. Вроде бы Денис что-то говорил ей насчет второго.
– Ну а где вы живете? Конечно, с его родителями?
– Нет, мы с его бабушкой живем, у него родители умерли.
– Как, оба сразу? Как же это вам так повезло?
– Анька, что ты говоришь, опомнись! Они были физики-ядерщики, нахватались рентген и умерли от лучевой болезни, когда Ва… когда Сергей еще в школе учился.
– Бедный мальчик! Но ведь это все давно было. А сейчас вам с ним полная лафа! Квартира почти пустая, ни тебе свекра, ни, главное, свекрови, никто ни во что не лезет, мечта, а не жизнь!
– Аня, ну зачем ты так? Не надо, я же говорила, не надо сейчас про это, ты только расстроишься.
– Кто, я? Ты что думаешь, я завидую? Да было бы чему! Аттестат на носу, а у тебя теперь вместо иняза брюхо будет. Пойдут потом кастрюльки-пеленки, здесь тебе не Америка, здесь ты намаешься.
– Не пугай! – Марина потихонечку начала заводиться. – Памперсы теперь продаются.
– Разлетелась! На стипендию, что ли, ты станешь памперсы покупать? Или, может, ему родители наследство богатое оставили?
– Оставили! – неожиданно для самой себя выпалила Марина.
– Что же они такое могли ему оставить? Ты же говоришь, они еще в доперестроечные времена перекинулись?
«Господи! – ахнула про себя Марина. – Это надо же! Что аборт с людьми делает! Да в жизни я от Аньки ничего подобного не слышала! Слово-то какое – перекинулись!» Вслух она сказала:
– Они оставили ему большой загородный дом с камином, мезонином и городскими удобствами.
– Врешь! – выдохнула Аня. – Кем же они у него были, что такой себе дом отгрохать успели?
– Какие-то секретные физики, – беспечно отозвалась Марина. Ей теперь было море по колено.
– Н-да, – протянула Аня, на зная даже, что и сказать. Выходило, что у Марины теперь будет жизнь лучше любой Америки. – Слушай, – сказала она наконец, – вы, может, и в церкви венчаться будете?
– Что ты! – Марина совершенно искренне возмутилась. – Ты забыла, что я некрещеная?
– А он?
– Ну и он, конечно, тоже еврей, – уверенно произнесла Марина. «Стоп, – добавила она про себя. – А то окончательно заврусь, и Анька, не дура, выведет меня на чистую воду».
Аня сидела задумавшись, обхватив ноги руками и положив подбородок на острые тощие коленки.
– И все-таки, – сказала она наконец, – поверь мне, Марина, зря ты не сделала аборт…
Обе замолчали, в полном недоумении разглядывая друг друга, будто они никогда раньше не виделись. Марина первая нарушила затянувшееся молчание.
– Мы с тобой жутко изменились.
– Да уж, – согласно кивнула Аля, не отрывая от Марины горящих глаз.
– Так что же теперь делать?
Марине сделалось вдруг больно, тяжело, да еще и стыдно: зачем она наврала бедной Ане с три короба? Но она не в силах была сказать ей правду. Прежняя Аня не смогла бы переварить ее откровения, а в нынешнем ее состоянии тем более!.. Но… Марина! Все ее детство, все школьные годы, вообще вся ее жизнь прошла рядом с Аней, а теперь все рушилось! Марине казалось, что она рвется на части, ей стало безумно жаль так неожиданно и навечно закончившегося детства, замечательной, но не выдержавшей испытания временем дружбы, просто хотелось выть от того, что так нелепо все на свете получается…
Марина вспомнила давнишний сон, где она пыталась оправдаться перед Аней за свою близость с Валерьяном. Как давно это было! Сейчас бы она, пожалуй, нашла подходящие слова. Может, когда-нибудь придут слова объяснить мне все? Но будут не нужны, потому что уже некому будет рассказывать, никакой Ани рядом с Мариной не будет.
– Марина, – неожиданно заговорила Аня изменившимся голосом. – Скажи, а ты думала, как назовешь своего ребенка?
– Нет, – ответила растерявшаяся Марина. – А что?
– А я своего Олегом хотела назвать. А Патрик хотел назвать Билли. – Аня дотронулась до Марининой руки. – Марин, ты прости меня, это я, наверное, от зависти. Ты молодец, что решилась рожать.
Марина неуверенно улыбнулась. Эти бешеные перепады Аниного настроения сбили ее с толку. Раньше Аня была совсем другая.
Аня потерла глаза и, аккуратно прикрыв рот ладошкой, зевнула.
– Маришка, давай пойдем спать, – проговорила она сонным голосом. – Знаешь, я как приехала, постоянно хочу спать.
– Наверное, из-за разницы во времени. А твои где?
– У папы командировка в Италию, а мама с ним за компанию отправилась.
Анин папа был ученый какой-то редкой специальности. Таких ученых по всему миру было человек десять, они постоянно переписывались и перезванивались, обменивались информацией и друг к другу обращались по именам. Раньше Аниному папе было трудно, почти невозможно вырваться куда-нибудь за границу для личной встречи. Теперь с этим стало куда проще!
Когда Анины родители уезжали куда-то вместе, Аня оставалась с бабушкой, но бабушки уже год как не было, а как же ей, наверное, тоскливо и одиноко одной в этой огромной квартире!
– И надолго они тебя бросили? – сочувственно спросила Марина.
– На неделю, – Аня как-то неопределенно пожала плечами. Она точно хотела попросить о чем-то, да не решалась, заранее уверенная, что из этого ничего не выйдет.
– Ань, а хочешь, я пока с тобой поживу? – предложила Марина.
– А муж?
– Я пока еще не замужем. Я ему все объясню. Что ж он у меня, не человек, что ли?
– Ну что же, – проговорила Аня, с трудом скрывая радость за нарочито небрежным тоном. – Живи, конечно. Вот здорово! Чего-чего, а места тут хватит! Можешь и мужа с собой прихватить.
– Да ну его! – И они обе расхохотались. И с этим смехом с них вдруг слетела непомерная тяжесть, придавившая их после того, что они друг другу рассказали, ложь, перемешанная с правдой и полуправдой, все взаимное непонимание, что давило на них весь вечер, не давало им быть самими собой. Девочки смеялись истерически, дергаясь, точно змеи, сбрасывающие с себя кожу, смеялись, пока на душе не стало светло и чисто, теперь снова можно было жить, ходить в школу, смотреть людям в глаза и улыбаться.
Девочки обнялись, вложив в это объятие все чувства, которые им удалось, несмотря ни на что, сохранить друг к другу.
Первой опомнилась Аня.
– Что ж это мы, как две дурочки? – проговорила она, высвобождаясь наконец из Марининых рук.
– Ага, – Марина тоже отстранилась и, не сдержавшись, добавила: – Ну почему «как»? – И обе они снова зашлись от смеха.
– Будет тебе! – с трудом проговорила Аня, смахивая с глаз набежавшие от смеха слезы. – С ума я от тебя сойду. Пойдем я тебя лучше спать уложу.
Аня постелила Марине в отцовском кабинете, где было два книжных шкафа. Спать Марине как-то еще не хотелось, и, оставшись одна, она стала читать Толстого, пока не заметила, что ночь почти что прошла. Хороший все-таки писатель Лев Толстой, не зря его в школе проходят!
И, засыпая, Марина снова заплакала, тихонько, чтоб не услышала Аня. Она плакала о том, как ей сейчас одиноко, и о том, что в Крольчатнике так хорошо, но и о том, что никто-никто этого не поймет. Никогда.
