Текст книги "Вкус запретного плода"

Автор книги: Анастасия Орехова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

5

– А вы будущий врач? – спросила Марина, когда они расположились на диване в столовой.

– Да. А почему мы все на «вы» и на «вы»? А на «ты» можно?

– Конечно, – обрадовалась Марина. – Терпеть не могу, когда мне «вы» говорят. Такой взрослой себя сразу чувствуешь, просто старой.

– И что, не нравится?

– Что не нравится? – не поняла Марина.

– Чувствовать себя взгослой.

– Ни капельки. – Марина тряхнула головой. – Два года назад я даже хотела покончить жизнь самоубийством. Накануне своего дня рождения: только чтобы взрослой не становиться. Мне тогда пятнадцать лет исполнялось.

– Ну уж это какие-то гадикальные меры. Пгямо хигуггические. А вообще ты здесь в этом не одинока. Здесь этого тоже никто не хочет. Взгослеть.

– И как, удается? – с интересом спросила Марина.

– Да как сказать. В основном да. Но, по пгавде говогя, главным обгазом благодагя Алене или скогее ее папе. В общем, дому этому. Тому, что он у нас есть. И пока он есть… – Денис помолчал, а потом серьезно посмотрел прямо Марине в глаза, словно в душу заглянул: – Вот и у тебя он тепегь тоже будет. Ты на нас не обижайся, если что не так. Мы ведь не со зла. Пгосто мы тут все свои. Пгивыкли дгуг к дгугу, пообтесались. Бояться пегестали. И ты, если захочешь, тоже будешь здесь своя. И, по-моему, ты захочешь, потому как, если я Вальку вегно понял, деваться тебе тепегь некуда. Но скажи, Магина, ты хочешь?

Взглядом он, казалось, спрашивал о чем-то гораздо большем, и Марина вдруг растерялась.

– Не знаю, – произнесла она. – Я… я как-то еще не думала.

– Когда думать будешь? – все так же ласково спросил Денис, но глаза его смеялись, и смеялись не ласково. – Двенадцатая неделя идет, так я слышал? Глядишь, поздно думать будет. Так что?

– Я… не знаю. Наверное… да.

– Что «да»? – на сей раз жестко, глядя прямо Марине в глаза, спросил Денис.

– Да, хочу, – пролепетала Марина, вконец раздавленная его натиском.

– Вот и славно. – Денис расслабился, опять стал светским и легким. – Тогда все в погядке. – И, наклонясь к самому ее уху, ласково, призывно зашептал: – Нам с тобой еще нужно будет поговогить. О всяких важных вещах. Сейчас-то уже вгемени нет. А ты пгиходи в мою комнату после обеда, там нам никто не помешает, ладно?

Кляня себя на чем свет и в то же время внушая, что ничего тут такого нет, Марина кивнула.

Они молча допили кофе.

6

Аккуратно приподняв белоснежную манжету, Денис посмотрел на часы.

– Так я и думал. Говно 9.30. Часы надо не на гуке носить, а в голове дегжать – тогда и не отстанут, и не убегут. У тебя с этим как? Есть у тебя часы в голове?

– А как же, – Марина усмехнулась. – И даже довольно точные. По крайней мере, дважды в сутки определенно не врут. – И, не выдержав, сама первая рассмеялась.

Оценив ее шутку, Денис засмеялся следом, и тут где-то наверху ударили в гонг.

Почти сразу за гонгом в столовую нахлынуло какое-то живое и орущее месиво. Невозможно было разобрать, где руки, где ноги, где головы, крик стоял невообразимый. Марина с наигранным ужасом прижала ладони к ушам. Денис резко встал и громким басом рыкнул:

– Мол-ча-ать!

Все немедленно стихло. Клубок распался, и на ковре, наподобие маленьких статуй, застыли в нелепых позах отдельные детские фигурки, вытаращив на Дениса испуганные глазенки.

– Так-то лучше! – не меняя тона, пророкотал Денис. – А тепегь все по местам! И помните: я сегодня дома!

Дети молча подошли к столу и не без труда вскарабкались на слишком высокие для многих стулья, бросая боязливые взгляды на Дениса.

– Вот так с ними и надо! – похвастался он. – У меня они згя пикнуть не посмеют! Ну что, давай знакомиться?

Марина молча кивнула.

– По стагшинству, значит. Эти два оболтуса – Ольгины. – Денис указал на двух совершенно одинаковых ярко-рыжих мальчиков с прозрачными зелеными глазами. На вид им было лет шесть. – Этот вот, слева, – Сэмэн, а этот – Стэп, – довольно уверенно сказал Денис, поочередно тыкая в них пальцем.

Мальчишки разом энергично замотали головами.

– Что, ошибся, что ли?

Так же молча и энергично мальчишки закивали. Денис слегка пригрозил им пальцем.

– Но-но! Это вы дгугим лапшу на уши вешайте! Я-то вас не спутаю, не надейтесь! Особенно когда вы вот так гядышком сидите. С близнецами знаешь как? – Он обернулся к Марине. – Когда вдвоем – сгазу видно, кто есть кто. А вот если кто-то один в комнату зайдет – нипочем не угадаешь. Мы их одевать по-газному пытались, но они ведь одеждой могут и поменяться. И хитгые, скажу тебе, как чегти! Особенно вот этот. – Денис шутливо дернул Стэпа за ухо и перешел к следующему стулу. – А это вот – Кит. Он у нас вообще-то хогоший мальчик, тихий такой, послушный, особенно когда спит.

Сидящий перед ним малыш засмеялся, открыто, весело, обаятельно. «Ах да, – вспомнила Марина, – ведь это же его сын!» Но сам Денис не упомянул об этом ни словом. Впрочем, к чему слова? А чьи же еще могли быть эти синие-пресиние глаза и густые золотистые кудряшки, румяные щеки и нежный овал лица? А главное – чья это улыбка со ставшим уже знакомым пленительным прищуром и такими чудесными ямочками?

– А вот это у нас Димыч.

Узкое, напоминающее ножик лицо, глаза, горящие черными угольками, тонкие, уже сейчас жесткие губы и худая жилистая фигурка – да это же Женькин мальчик, сообразила Марина. Он единственный из всех не улыбнулся, а только остро взглянул на Марину и опять уткнулся взглядом в стол.

– Экий ты, дгужок, нелюбезный! – укорил его Денис. – Ты бы хоть поздоговался.

Димыч молчал.

Денис настаивал:

– Ну хоть улыбнись! – И, как бы извиняясь, сказал Марине: – Димыч у нас человек серьезный.

И тут серьезный человек заговорил. Так и не оторвав взгляда от стола, на едином дыхании Димыч выпалил:

– Так ты что, беременная, да?

От неожиданности Денис поперхнулся.

– Тебе кто сказал?

– А что, правда, да? Ну вот я и думаю: чего бы она приехала?

– Дугдом какой-то! – рассвирепел Денис. – Вот что значит – полон дом бабья. Чешут, понимаешь, языками все кому не лень. Магин, ты не беги в голову, он же маленький еще, повтогяет, как попугай, не понимая.

– Это еще почему? – возмутился Димыч. – Беременные – это те, у кого скоро дети родятся.

– Да замолчи же ты, наконец! – заорал на него Денис.

– А что, не так, да?

На Марину, оправившуюся от неожиданной атаки, напал приступ смеха.

– Ну надо же! – с трудом выдавила она. – Ну и дети у вас тут! Они здесь все такие?

– Нет, через одного. – Денис тоже рассмеялся.

Следующей шла Соня, которая тут же завопила, что она Марину «уже вчера видела».

Последним Денис представил краснощекого толстого карапуза, про которого сказал:

– Вот, понимаешь, человек. И всего-то на полгода младше Соньки, а, кгоме «мама» и «папа», ничего не говогит. Зато все понимает! Пгямо как Руслан. Вегно, Иваша? – Денис ласково взъерошил белобрысые волосенки.

«Этот, должно быть, тоже Ольгин, – про себя соображала Марина. – Да плюс еще Ничка. Но это четверо. А где же пятый?»

Столовая между тем постепенно заполнялась. Появилась Алена в длинной, узкой черной юбке с разрезом, белой блузке и узорчатой жилетке. Пришла Ольга с крысой на плече. Женя внесла кастрюлю с дымящейся кашей. Вместе с Денисом они торжественно водрузили ее на стол. А Валерьяна все не было и не было.

Наконец в коридоре громко и жизнерадостно затопали, и в комнату ввалились трое недостающих: счастливый, со звенящей от льдинок шерстью Руслан, улыбающийся Валерьян в лыжном костюме, с румянцем во всю щеку, и девочка лет восьми, такая же румяная и тоже в лыжном костюме. У девочки были теплые карие глаза и длинная, до колен, толстая каштановая коса. У Валерьяна и девочки был такой довольный вид, что Марину сразу же охватила дикая злоба – она тут все утро протрепалась, а эти трое по лесу гоняли.

– На лыжах ходили? – пряча зависть за насмешливой улыбкой, спросил Денис.

– Ага! Погода – прелесть! И солнышко, и морозец какой-никакой.

– Мороз и солнце – день чудесный! – провозгласила Ольга. – А я-то гадаю, куда это Джейн с утра упорхнула. Представляете, пришла утром будить, а в комнате никого, даже постель заправлена.

– Нет, Валька, ты все-таки на удивление правильный человек, – искренне сказала Алена.

– Это только здесь, – тихо, с мечтательной улыбкой проговорил Валерьян.

– И даже на завтгак не опоздал. Вот кого уважаю! – Денис с чувством хлопнул Валерьяна по плечу.

– Как можно! – шутливо ужаснулся тот.

– Ну, господа, садимся! – сказала Алена, с грохотом пододвигая стул. – Покушаем, что Бог послал, а Женечка приготовила.

Все сели, явно соблюдая некий привычный ритуал. Марину Денис усадил между собой и Аленой, а Валерьян оказался в другой стороне стола, рядом с детьми. Это было ужасно! После всех бесконечных унижений, подколок, проверок и душедробительных разговоров Марине просто необходимо было уткнуться в его плечо.

А он уселся подальше и сидит себе там, будто так и надо, и только изредка оттуда улыбается Марине своею здешней, блаженной улыбкой. Что ж, и на том спасибо, Марине сейчас и улыбка эта как воздух нужна.

Ей стало так горько, страшно и одиноко, что даже близкая Денисова красота (Марина и помыслить себе не могла оказаться когда-нибудь рядом с таким красавцем!) не радовала ее, а скорей ужасала. Марину вдруг безумно потянуло домой, а впереди еще два дня, да и будущее выглядело неясным. Между прочим, если трезво рассуждать, есть ли у Марины дом? Вроде бы уже и нету. Мама с трудом примирилась с мыслью, что Марина выходит замуж, потому что беременная, а если вдруг окажется, что Марина беременна, но замуж не выходит? Просто невозможно было себе представить, что тогда будет! Остаться тут? Надолго? Почти насовсем? Нет. Невозможно. Немыслимо. Надо искать какой-то другой выход. Какой?

И если бы не мысль о предстоящем разговоре с Денисом, Марина сразу после завтрака накинулась бы на Валерьяна, требуя немедленно увезти ее отсюда, но она решила потерпеть до после обеда.

7

После завтрака Марина помогла Женьке собрать и перемыть посуду – привычный, полуавтоматический жест вежливости. Посуды было много, разной, глубокой и мелкой, цветной и белой, фаянсовой, фарфоровой и стеклянной, гладкой и со сложным лепным узором. Впечатление было, что каждая тарелочка-чашечка представляет собой последний, уникальный экземпляр, чудом уцелевший от купленного в незапамятные времена сервиза. Вся это разномастная посуда как бы силилась рассказать Марине, да, собственно, не только ей, а всякому, кто захотел бы слушать, длинную и запутанную историю этого дома и жившей некогда в нем семьи. Ведь, конечно же, эти сервизы когда-то и кем-то покупались к свадьбе или дню рождения, а потом, глядя на них, хозяева вспоминали того, кто им их подарил, и то, в честь чего это было.

Но вот беда, сейчас на кухне не было никого, кто бы мог что-нибудь рассказать об этом Марине. И ей оставалось гадать, как все было раньше, когда ее тут не было и в помине, зато сервизы были целы.

Углубившись в свои мысли, Марина незаметно выронила стеклянную плошку, и та вдребезги раскололась о край раковины. Осколки так и брызнули в стороны.

– Ай! – очнулась Марина, услышав звон разбитого стекла.

– Ничего-ничего! – успокоила ее Женя, наклоняясь и подбирая заискрившиеся на солнышке кусочки стекла. – К счастью!

– Надеюсь, – еле слышно прошептала Марина.

Но Женя услышала и улыбнулась. Улыбка у нее была на удивление светлая и открытая. От этой улыбки у Марины сразу потеплело на сердце и захотелось улыбнуться в ответ. И она улыбнулась, правда, улыбка вышла кривая и неуверенная.

– Вы в Москве раньше жили? – наобум произнесла Марина следующую вежливую фразу.

– Нет. Я из Подмосковья, из Серпухова. Знаешь, есть такой городишко, от Москвы на юг два часа электричкой.

– Кто-нибудь у вас там остался?

– Мама. Но я о ней уже сто лет ничего не знаю. Я как уехала после восьмого в ветеринарный техникум поступать, так с тех пор мы не видались, даже не переписывались. Она замуж вышла, а мужик пьет без просыху. Да и вообще, на кой я им сдалась? Понимаешь?

Сказать, что Марина понимала, было бы явным преувеличением. Услышанное относилось к какой-то абсолютно чужой, неведомой жизни. Но у Жени выходило, что все это как-то обыкновенно, само собой разумеется, у всех примерно так же. И Марина поневоле задумалась, а у нее все иначе? Вслух же она спросила, на сей раз с неподдельным любопытством:

– Женя, а вы ветеринар?

– Нет, – просто ответила Женя. – Я не закончила техникум. Так с тремя курсами и осталась.

– Почему?

– Как почему? Залетела, выставили за аморалку. Как раз на третьем курсе все и случилось. Полгода оставалось до окончания. До слез прямо жалко было!

– А разве так бывает? – Марине не верилось. Со своей московской колокольни она не видела решительно никакой связи между беременностью и несомненным правом личности на образование.

– Как же! Чуть живот появился, сразу выперли. Мне тем более еще восемнадцати не было.

– А этот… от которого… вы… – Марина никак не могла найти определение слову.

– Он в армию ушел. – Женя потянулась за новой тарелкой. – Еще осенью.

Марина автоматически попыталась перенести эту ситуацию в свою школу, об этом, вообще говоря, стоило подумать, как все сложится, когда… Но все равно рассказ Жени звучал совершенно немыслимо.

– И где же ты стала жить? – перейдя наконец на «ты», спросила Марина. В самом деле, где жить человеку, которому домой нельзя, поскольку дома у него практически нет, и там, где он до сих пор жил, тоже нельзя остаться?

– Сначала так и жила потихонечку в общежитии, девчонки меня прятали от начальства. Учиться уже не ходила. От комендантши – у нее свои ключи были, все чистоту проверяла, стерва, – я в шкаф залезала. Залезу в шкаф, закроюсь изнутри и сижу. Один раз чуть было не задохнулась там. Комендантша ушла, а я все дергаю дверь, дергаю, а она никак – заело что-то.

А мне воздуха не хватает, мне и так-то уже трудно дышалось, срок большой, живот подпирает, ну, я дергала, дергала, сама не заметила, как свалилась, отключилась начисто, самой даже теперь не верится. – Женька замолчала, точно заново окунаясь во всю эту жуть.

– Ну? – поторопила ее Марина, не в силах дождаться развязки. – А кончилось чем?

– Да ничем. – Женькин голос звучал отрешенно и равнодушно, как будто развязка ее как раз и не интересовала. – Потом все с занятий вернулись, пошли переодеваться, открыли дверь, а я оттуда и выпала.

Марина поежилась.

– И что с тобой потом было?

– Ни фига не было, – Женька рассмеялась. – Водой из чайника облили, я встала и пошла. Так я до самых родов в общаге просидела, своим ходом ушла, между прочим, от нас до роддома километров пять было. Девчонки проводили немного, конечно, не до конца – время позднее было, у нас общагу в одиннадцать закрывали. Они домой, а я дальше пошла. Холодно, ветер, я прямо заледенела вся. Цирк, да и только. И схватки. Иду согнувшись. Доплелась.

Женя легко, стремительно повернулась, отставляя куда-то вдаль, на задний, более безопасный план тонкую и красивую, а оттого особенно любимую чашку.

– Слушай, что дальше было! Дойти-то я дошла, а там ведь у них заперто, ну, ночь же. И звонок не работает, провода оборвало, ветер в ту ночь жуткий был!

– Боже мой! – в ужасе выдохнула Марина.

– Да вот! – Женя засмеялась, явно довольная произведенным впечатлением. – На мое счастье, двери входные там стеклянные были. Как садану по стеклу сапогом, а сапоги, между прочим, кирзовые, у тех, кто в конно-спортивной секции занимался, такие были – стекло вдребезги, шум, грохот, народ набежал, давай ругаться, стекло небось денег стоит, а у меня, без очков ясно, что нет ни копейки.

Женя снова замолчала, на сей раз мечтательно улыбаясь. Видно, чем-то все эти жуткие воспоминания были ей дороги и приятны.

– Вот, – произнесла она наконец. – Потом почти сразу, меньше чем через час, Димыч родился. И помучиться толком не успела. Порвалась только вся. Четыре килограмма. – Последнее было сказано с классической материнской гордостью. Впрочем, сказав эти слова, Женька снова помрачнела. – Дальше хуже было, – произнесла она и опять надолго замолчала.

– Почему хуже? – не выдержала Марина.

– Ну а как же? Жить негде. Родить родила, пожалуйста, вот он, Димыч, получите и распишитесь, и валите теперь отсюда на все четыре стороны. А куда? В общежитии я и одна еле-еле продержалась, а уж с малым сама понимаешь.

– И что, ничего нельзя было сделать? Ну, пойти там куда-нибудь… Все-таки ребенок!

– Ходить-то я ходила. И в милиции была, и в роно, и в Горздравотделе, везде один ответ: прописки у вас нет – катитесь отсюда на три веселых буквы. Почему именно мы должны с вами мучиться? У тебя-то, конечно, есть прописка? – неожиданно перебила она саму себя.

– Конечно, есть, – ответила Марина, испытывая нечто вроде смутного стыда по этому поводу.

– Вот ты не знаешь, что это такое. Ты ее береги, – серьезно сказала Женя. – Прописка, знаешь, это такое дело… С пропиской ты человек, а без нее собака без привязи, любой изловит и отправит на живодерню.

Женька опять замолчала, однако справилась с собой, сглотнула и продолжила рассказ:

– Так вот и ходили мы с Димычем, везде говорят: сдавай-ка ты его, милая, в детдом, а мы тебе, так и быть, подыщем работенку с общежитием. Ха! Как же, разбежались! Умные какие! Своих пускай сдают. Я так там одной тетке и сказала, ух она разоралась: «Да я тебе! Да я сейчас! Да я милицию позову!» Подумаешь, напугала! – Женькины кулаки рефлекторно сжались, и Марина невольно отодвинулась. Однако слишком многое в этой истории оставалось еще для нее неясным.

– А где же ты жила все это время? Пока всюду ходила?

– Ну, где жила? Да по-разному. В основном у девчонки одной жила, которая техникум наш на год раньше закончила, распределение получила, и дали ей от ее совхоза барак. Хибара, скажу тебе, страшная, а холодина – как на улице. Димыч у меня и заболел. Тогда его в больницу детскую взяли, а я при нем вертелась. До весны кое-как дотянули, а там… Есть-то чего-то надо. Вот я и пошла на вокзал.

– На вокзал? Зачем на вокзал?

Женя искоса взглянула на Марину и вдруг залилась краской.

– Работать, – процедила она сквозь зубы, взяла в руки очередную тарелку и, споласкивая ее, затянула веселый мотив.

До Марины по-прежнему не доходило.

– И что же ты там делала?

– Известно что, мужиков снимала. А что мне там еще-то было делать?! На юга, что ли, оттудова уезжать?! К пальмам и кипарисам?! – выкрикивала Женя. – Без прописки ведь и в уборщицы никуда не возьмут. Потом, ребенок! – Женя судорожно вздохнула, поставила с размаху на стол стакан и рассказывала дальше почти спокойно. – А на вокзале есть комната матери и ребенка. Вот я Димку туда заброшу, а сама в зал ожидания. Правда, половина денег на ту же комнату уходила. Все-таки они ведь тоже рискуют. Им же только от пассажиров детей положено принимать, с предъявлением паспорта и билета. – Выдержав паузу, но, похоже, собираясь снова заговорить, Женя сначала выключила ставшую ненужной воду, они незаметно поперемыли посуду, извлекла из-под длинного стола табуретку и, усаживаясь на нее поудобнее, спросила: – Ничего, я закурю? Ты как?

– Кури, пожалуйста. – К возможности оказаться в роли пассивного курильщика Марина относилась равнодушно.

– Не куришь? – поинтересовалась Женька, глубоко и с жадностью затягиваясь.

– Нет.

– Ну и правильно, и не надо. А я вот с восьми лет как начала смолить, так и все. Два раза бросала, да все ненадолго. День-два проходит, чувствую, ну все, больше мочи нет. Ну, думаешь, и черт с ним.

Женя засмеялась, Марина невольно к ней присоединилась: чтобы пережить все услышанное, ей просто необходимо было срочно что-нибудь сделать – или выплакаться, или, посмеяться.

– А этот… твой… – опять, не зная, как сказать, начала Марина. – Он же пришел, наверное, давно из армии?

– Что толку? – Женька снова погрустнела, со злостью тыкая в пепельницу бычок. – Я ему тогда сразу написала, что забеременела, а он не ответил. Ну и на фиг пошел. Думаешь, я ему теперь нужна, с вокзала-то? – Женька криво усмехнулась, и так не похожа была эта усмешка на ее милую, ясную улыбку, что Марине стало совсем жутко.

– А сюда ты как попала? – быстро выпалила она давно мучивший ее вопрос, торопясь поскорей заболтать впечатление.

Женькино лицо посветлело. Она не торопясь закурила новую сигарету и заговорила мечтательным, совсем не похожим на прежний тоном.

– Да так и попала. Денис у нас знаешь какой? На него когда чего найдет… Снял он меня, на вокзале прямо, представляешь? – Женька рассмеялась и продолжала сквозь смех, с трудом проталкивая слова, то и дело захлебываясь и фыркая: – Подошел, говорит: девушка, я хочу в этой жизни все испытать, вот пришел на вокзал испытывать…

– Ну и… – Марина тоже уже давилась от смеха.

– Ну и испытал. Пошли мы с ним в парадняк знакомый. Потом дает он мне деньги, все путем, все друг другом довольны, и тут вдруг он говорит… – На этом месте Женька прервалась, чтобы отсмеяться наконец как следует. С трудом выровняв дыхание, она вытерла навернувшиеся на глаза слезы и продолжила: – Давай, говорит, я тебя хоть провожу, что ли? А то что мы, как две собачонки, – сбежались и разбежались? Давай, говорю, проводи, благо вокзал тут рядом. Дошли мы с ним до вокзала, он мне ручку поцеловал, как в кино, ей-Богу! Я на вокзал и думать про него забыла. Народу нет никого, решила Димыча перед сном в скверике прогулять. Только мы до скверика дошли, Денис идет. И к Димычу. Твой, спрашивает, карапуз? Димыча моего ты видела, он и мне иной раз слово скажет – как рублем подарит, а к Денису вдруг так потянулся! Я тоже. Голова плывет, сердце тает, не иначе, думаю, прекрасного принца встретила. – На этот раз в Женькином смехе прозвенело что-то вроде мечтательного сожаления. – Ну вот, – закончила она, отсмеявшись. – Слово за слово, выпытал он всю нашу историю, глазами засверкал, ногами затопал, все, говорит, в мире сволочи, подхватил нас с Димычем под белы ручки и сразу сюда. Мы и ахнуть, как говорится, не успели.

– А здесь как… нормально встретили? – запинаясь, спросила Марина.

– Я ведь тебе уже говорила, народ здесь не злобный. А лучше Алены я не знаю никого. – В Женькином голосе прозвучала убежденность. – Знаешь, что я тебе скажу? Все бабы в глубине души – змеищи. Ты с ней дружишь-дружишь, а она чуть что – укусить норовит. Все до одной такие, ты только не обижайся, Марина, я не о тебе сейчас говорю, тебя я не знаю. А Алена другая. Нет в ней ни капельки ничего такого. За это я ее и люблю больше всех. Ну, после Димыча, конечно. Она мне будто мама вторая, правда.

– А все остальные, они тогда уже тоже тут были?

– Почти все. Ольги не было, она потом приехала, примерно через полгода. Зато Илюшка почаще тогда здесь бывал, он еще жениться только собирался, все себе невесту подыскивал, никак ни на ком остановиться не мог. Да, хорошо тогда было!

Женька прерывисто вздохнула и, уже уходя от воспоминаний, заговорила как-то неестественно быстро, возвращаясь к основной цели разговора: поддержать Марину:

– Да и сейчас тут неплохо! Так что ты, Марин, главное, не волнуйся, тебе сейчас вредно, ни из-за чего не переживай, а то на тебя смотреть нельзя без слез, ей-Богу: дрожишь вся, дергаешься, мысли, что ли, в тебе дурные бродят? Да гони ты их куда подальше, все у тебя будет хорошо, вот увидишь! Слышишь, что ли?

– Слышу, – тихо отозвалась Марина. В голове у нее все окончательно перемешалось – благодарность, гадливость, сочувствие, собственная беспомощность, когда ни себе, ни этой, прежней, оставшейся в прошлом, Женьке помочь ничем не можешь, а как хочется и ей помочь, и себе заодно, как хочется! – Женя, – неожиданно для самой себя спросила Марина, – скажи, рожать очень больно?

– Да ну, – фыркнула Женя, – совсем не больно. Придумывают больше. Для важности. В жизни много чего и похуже бывает. Да не думай ты сейчас об этом, говорю тебе: теперь все будет хорошо.