Текст книги "Вкус запретного плода"
Автор книги: Анастасия Орехова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
4
На часах было два, когда они снова спустились и, на сей раз никуда не заходя, прямым ходом направились в кухню. У Марины сна не было ни в одном глазу, за последние сутки время так перемешалось, так перепуталось, что сделалось абсолютно неважным, что сейчас – день, ночь или что-нибудь еще.
В кухне, к их изумлению, горел свет. За маленьким столиком в углу сидел Илья и с необычайной жадностью поглощал еду, которой был уставлен весь столик. Тут были и вареная курица, и жареная картошка, и множество разнообразных консервов в причудливых банках, связка желтых бананов, россыпь зеленых яблок, конфеты, печенье и много-много чего еще. Над этим богатством возвышалась массивная фигура Ильи, уплетавшего все подряд так, что лишь за ушами трещало.
Заслышав их шаги, Илья обернулся и, не прекращая жевать, жестом указал им: присоединяйтесь, мол. Марина с Денисом не заставили себя долго уговаривать! И только слегка утолив голод, Денис обратил наконец внимание на необычное поведение Ильи.
– Слушай, а чего это ты сидишь тут один и жрешь так, что подумать можно, что ты три дня не жрамши?
– Три не три, а сегодня с утра маковой росинки во рту не было. – В голосе Ильи прозвучала неожиданная гордость.
– Вчера, ты хочешь сказать. – Денис выразительно кивнул на тикавшие на стене ходики.
– Вчера – сегодня, какая разница! С вами же все равно не поешь толком! Здесь у вас не дом, а форменный крейзи-хауз[1]1
Сумасшедший дом.
[Закрыть]! То мы Марину все утро искали, то с Женькой три часа просидели, пошел к себе, услыхал по дороге, что дети орут, пришлось им два часа сказки рассказывать, песенки распевать. Наконец дошел до своих, там Левка разоряется, а у Маши чего-то спина разболелась. Я с ним ходил, ходил из угла в угол, чуть руки не отвалились, живот у него болел, наверное.
– Но сейчас он спит? – В Денисе немедленно проснулся профессионал. – А то, может, пойдем посмотрим?
– Да вроде спит.
– Давай глянем все-таки, чтобы мне поспокойнее было. А то я завтра с утра уеду. Ты как, Марина, уже сыта?
Марина и в самом деле уже наелась и теперь лениво размышляла, что не думала не гадала, попостилась два дня, хотя не по своей воле. В лагере у нее сроду не получалось, а тут на тебе! И на душе поспокойнее стало. Смех! Нет, в самом деле, смешно устроен человек. А куда это Денис завтра уезжает? Вроде он не говорил об этом.
– Ну, пошли? – Денис стоял в дверях кухни. Марине и Илье ничего не оставалось, как встать и пойти за ним.
Они миновали столовую и детскую, дальше была отдельная лестница, маленькая, всего в пять ступенек, за нею плотная массивная дверь и после нее маленький коридорчик. Они вошли в этот коридорчик и немедленно услышали громкий стон. В коридорчик выходили две двери, из-под одной из них выбивался свет.
– Так, – сказал, останавливаясь, Денис, – сколько у Машки недель?
– Черт ее душу знает. – У Ильи сразу вытянулось лицо. – Что-то вроде тридцати семи, может, больше.
– Да-а. А мне завтра на работу. Хорошенький вы мне отдых устроили! И надо же, чтобы все в последнюю ночь, как сговорились! Но, с другой стороны, что бы вы тут завтра делали без меня?
– Так ты думаешь… – Илья никак не мог до конца врубиться в происходящее.
– Тут и думать нечего. – Денис рывком распахнул дверь.
На большой двуспальной кровати, скорчившись от боли, лежала маленькая черноволосая девушка. Постель вокруг нее была мокрая.
– Привет! – сказал Денис, с трудом нащупывая на кровати относительно сухое местечко и усаживаясь туда. – И давно ты тут трудишься?
– Да часа два, наверное, будет, – отвечала девушка, которую сейчас как будто отпустило.
– А меня позвать слабо было? – Денис приподнял натянувшуюся на высоком животе рубашку.
– Так сначала казалось, что рано еще, а потом сразу прихватило. Уже не до того стало, чтоб за тобой идти. Ждала, когда Илюшка придет, а его все нет и нет. – Она с упреком посмотрела на мужа.
Неожиданно речь ее прервалась, она вскрикнула, вначале как будто не совсем всерьез, словно бы подсмеиваясь над собственной несдержанностью, что-то вроде «уй-юй!», но закончилось все это звериным воплем.
– Ага! – Одна рука Дениса снова нырнула под рубашку, другая замерла на животе сверху. – Слушай, все просто здорово! Там уже сантиметров семь есть! У тебя воды-то давно отошли?
– Почти сразу, как началось. А-а! – Ее снова схватило, и Денис опять радостно улыбнулся.
Марина посмотрела на Илью. Он не улыбался, лоб у него был сморщен, нижняя губа закушена, глаза уставились в одну точку.
А Марине было жутко и радостно, хотелось помочь, поучаствовать. Но делать ей было совсем нечего. Денис разговаривал с девушкой.
– Так ты уверена, что не хочешь встать? Походила бы, глядишь, легче стало бы.
– Нет! – Девушка отчаянно замотала головой. – Нет-нет, и не предлагай, и пробовать не стану!
– Как хочешь. Думаю, у тебя это надолго не затянется. Как у тебя в прошлый раз было, не припомню?
– Совсем не так! – Она хотела было рассказать как, но ее уже снова скрутило.
– Ладно, пойду перекурю, пока время есть. – Денис сказал это Илье и Марине, но Маша отчаянно вцепилась ему в руку.
– Не уходи, пожалуйста, не уходи!
– Но я же ненадолго, Илюшка остается.
– Нет-нет, не уходи! – Лицо Маши искажали одновременно и боль, и отчаянный страх.
– Ну хорошо, хорошо, успокойся, малыш, я не уйду! Вот я, здесь, видишь, не ушел никуда.
Такое было впечатление, что Денис повторяет все это, просто чтобы что-то сказать. Слова говорились не ради смысла, может быть, ради интонации? И Маша почти не слышала его, вся изогнувшись на кровати и вцепившись в его руку. На минуту, на полминуты ее отпускало, тогда она улыбалась, и становилось видно, какая она красивая.
Прошло еще минут пятнадцать, не больше, в очередном промежутке между схватками Маша взглянула на Дениса более осмысленно и торопливо проговорила:
– Кажется, начинается!
И на этот раз, когда боль накатила на нее, Маша не вскрикнула, а напряглась, и все, что до этого выражалось в крике, словно бы перелилось в это напряжение. Лицо ее покраснело, на лбу выступил пот, рука Дениса снова нырнула под рубашку, и он согласно кивнул.
– Ага, точно, есть! – И обернулся к Илье: – Илюшка, иди сюда, подержи ее за плечи!
Илья смутился:
– Слушай, Денис, я тебе и в прошлый раз уже говорил: не могу я, ты уж не обижайся, давай как-нибудь без меня, ладно? Я еле держусь, еще упаду, как в тот раз, в самый патетический момент, помнишь ведь небось, как со мной в прошлый раз было…
– Черт, да ничего я не помню! – Денис резко отвернулся от Ильи и вновь занялся Машей.
– Нет, Денис, только чтоб без обид, ладно? Ну бывает же так, что человек чего-то не может, ну правда же?
– А иди ты! – сказал Денис. Лицо у него было напряженное и озабоченное, почти как у Маши.
Казалось, оба они задействованы в происходящем совершенно одинаково, и до всего остального, тем более до всех остальных, им нет сейчас никакого дела. Маша уже не кричала, а только напряженно, сквозь зубы, постанывала. По ее лицу катился градом пот.
– Устала? – спросил Денис.
– Ага! – Она даже, кажется, улыбнулась.
– Марина! – не оборачиваясь, бросил Денис. – Подержи ты Машу за плечи. У тебя есть платок? Вытри ей, пожалуйста, со лба пот. А ты, мудак, – так же не оборачиваясь и все тем же деловым тоном, – сядь. Тут еще работы на полчаса, никак не меньше.
– Да ладно уж, постою как-нибудь, – вяло отозвался Илья, но его, кажется, никто не услышал.
Марина сжимала Машины плечи, и ей казалось, что вся ее, Маринина, сила переливается в Машу, что наравне с Машей она участвует в каждом толчке. И Марина тоже раскраснелась, и пот потек по ее лицу, эх, кто бы вытер! И она уже даже почувствовала, что начинает уставать, особенно когда Маша пробормотала что-то вроде: «Не могу больше!» На что Денис прошипел, сурово сдвинув брови:
– Вот я тебе не смогу!
И тут наконец, когда казалось, что силы у всех кончились, оно вдруг родилось и сразу же заорало – никто его не шлепал, никто к нему даже не притрагивался, оно даже еще не до конца выбралось на свет божий.
– Л-ля! – кричало оно. – Л-ля!
– Уф, – выдохнула Маша и улыбнулась. – Дениска, кто там у меня?
– Погоди, сейчас посмотрю. – Денис улыбался, с осторожностью извлекая крохотные плечики и все остальное. – Девочка.
Денис переложил пищащего младенца на Машин сразу же опавший живот. Крик прекратился.
Марина смотрела на ребенка не мигая, словно боясь упустить что-то важное. Господи, какое это было чудо! Ведь вот только что его совсем не было, и вдруг оно появилось, такое маленькое, красное, покрытое каким-то пухом, и такое живое и настоящее, совсем как человек, даже пяточки есть, и ладошки, и глаза – опухшие, черные-черные! Марине казалось, что они глядят прямо на нее.
Возвратился Денис, разбил над столом ампулу с шелком, перевязал и перерезал пуповину, снял с Машиного живота малышку, она была вся мокрая, в крови и какой-то слизи, положил ее на руки Илье.
– На, папаша! И за что, спрашивается, тебе такая классная девка?
Илья держал свою девочку осторожно-осторожно. Она целиком умещалась в его ладонях. Он смотрел на нее не отрываясь, стараясь не дышать, и постепенно глаза его заполнялись слезами. Одна из слез капнула малышке на лицо, она сморщилась и чихнула.
Марине казалось, что в момент рождения ребенка в комнате словно бы открыли какое-то окно, сквозь него в комнату заструился не просто свежий воздух, а божественный нектар, которым дышится глубоко-глубоко, от которого проясняется в голове, и в сердце, и в душе, и в жизни, да, это было именно окно в жизнь, в какую-то другую, неведомую, более правильную, более настоящую, чем та, которой все обычно живут, в жизнь, где всегда был именно такой воздух. И Марина дышала и дышала и все никак не могла надышаться. Ей хотелось обнимать и любить всех вокруг, и она бросилась целовать Машу, Илью, Дениса, бормоча какие-то поздравления и чувствуя, что этого недостаточно, что позорно мало для того, чтобы выразить все, что она к ним сейчас чувствует, и она плакала и смеялась одновременно, и Маша ей улыбалась, и, Боже мой, какая она сейчас была красивая, и как смотрел на нее Илья с девочкой на руках, и как завидовала им Марина!
– Ну, пошли! – Денис ласково обнял ее за плечи. – Нужно же поспать хоть немножко! Господи, уже скоро шесть, а в восемь мне вставать! И вы все тоже сейчас же ложитесь спать! Нарадуетесь еще. Завтра будет время.
Денис ушел и увел Марину, на лестнице, поднимаясь к себе на второй этаж, он потер переносицу и произнес:
– Нет, ну надо же! И бывают же такие легкие роды! Впрочем, вторые роды всегда полегче.
«А первые?» – с внезапным испугом подумала Марина. Все, что она увидела, ей очень понравилось, а вдруг у нее у самой все будет по-другому? Марина искоса, с нежностью взглянула на Дениса – с ним ей, пожалуй, ничего не страшно.
Они поднялись и легли, и, уже засыпая, закрыв глаза, Марина неожиданно ясно увидела Валерьяна. Он смотрел прямо на нее, и губы его шевелились. Он читал стихи, но Марина не смогла разобрать ни слова. Лицо его показалось ей в тот момент таким милым и родным, что она даже застонала и потянулась навстречу. Кому? Денис спал, из его полуоткрытого рта на подушку тонкой струйкой стекала слюна. «Господи, – подумала Марина. – Так кого же из них я люблю, Дениса или Валерьяна? А может, все-таки Игоря?» И уже во сне Марина усмехнулась, в сон проник крик ребенка, Марина счастливо чмокнула губами, словно пристраиваясь к материнской груди, и теплая, мягкая, уютная чернота окружила ее, обняла и приняла в свое лоно.
5
Она проснулась от поцелуя. Денис, уже одетый, как всегда в белоснежной рубашке и при галстуке, стоял возле кровати.
– Малыш, я поехал, пока, теперь до среды.
Сон с Марины как рукой сняло.
– Подожди, как до среды? Подожди, я хоть провожу тебя! Подожди! – Она уже накидывала халат, не свой, кем-то здесь забытый, кажется Аленин, впрочем, это не имело значения.
Денис стоял в дверях, смотрел на нее с нежностью и улыбался, прекрасный, как греческий бог, – если вам, конечно, удастся вообразить себе греческого бога в костюме и при галстуке.
– Ну пойдем, проводишь меня до дверей. Ох и мороз сегодня какой! Жуть!
Марина приникла к нему, обняла покрепче. Как же она без него останется? Осознание этого причиняло прямо физическую боль.
Они наскоро перекусили в кухне остатками вчерашнего Илюшиного пиршества, Аленин кот составил им компанию. Денис подхватил его с пола под живот, поставил на стул, придвинул к нему тарелку с куриными костями.
– Кушай, Борька, пока возможность такая есть, а то кто тут теперь о тебе позаботится?
– Борька?
– Его вообще-то Бароном звать, ну, знаешь: «Я цыганский барон!» – пропел Денис, и они рассмеялись.
В кухню вошла Женя, бледная, прозрачная, похожая на тень. Впрочем, она ведь и всегда такой была.
– Привет, Женечка! – ласково сказал Денис. – А знаешь, у Ильи с Машей ночью девочка родилась.
– Правда?! – Женино лицо расцвело. Она даже порозовела от радости, засияла ямочками на щеках. Марина раньше не замечала, чтобы у Жени на щеках от улыбки появлялись ямочки. Может, просто не приглядывалась? Женя ведь редко улыбается. Марина стала вспоминать, как Женя здесь, на кухне, рассказывала ей свою историю и как они под конец вместе смеялись. Были тогда ямочки? Нет, теперь не вспомнить. Вообще тогда как-то не до того было. А интересно, что было бы с Мариной, услышь она тогда Женину историю целиком, со всеми опущенными в тот раз подробностями? Перепугалась бы до смерти? Сбежала бы сразу? Одно ясно: застань теперь Марина Женю в постели хоть с Денисом, хоть с Валерьяном, бровью не поведет, ревновать к Жене она теперь просто не могла. Все равно что ревновать к Соне или… к Барону. Как будто они с Женей люди разной породы. Впрочем, если вдуматься, то это было очевидно с самого начала.
– Ну, мне пора! – Денис встал, Марина поспешно вскочила, обняла его, повисла на шее. Денис легонько чмокнул ее в лоб, отстранил от себя, перекинул через плечо стоявшую под стулом сумку и пошел к дверям.
По дороге он обнял, прижал к себе и поцеловал Женю и уже от дверей на ходу бросил:
– Всем пока! Не выходите в прихожую, там холодно.
Марина хотела было броситься за ним, но ноги точно приросли к полу. Она представила, как он сейчас одевается, зашнуровывает ботинки, застегивает куртку – шапки он не носил, – перекидывает снова сумку через плечо. Хлопнула входная дверь, и под окном захрустел надламливаемый торопливыми шагами наст. Стукнула калитка. Марина по-прежнему не шевелилась, затаив дыхание, вслушиваясь в эти звуки. Потом она тряхнула головой и очнулась. Женя стояла у окна и смотрела Денису вслед, хотя он давно уже скрылся из виду. Наконец она обернулась к Марине и сказала:
– Вот так оно здесь всегда. Все время кто-нибудь уезжает, все время кого-нибудь провожаешь.
«Но ведь всегда все в конце концов возвращаются», – подумала Марина. Жене она этого говорить не стала, просто подошла и обняла за плечи. Они стояли молча, плечи у Жени были худые-худые, она была такая хрупкая, тоненькая, как ребенок, и Марина чувствовала себя рядом с ней сильной и старшей.
6
Остаток утра Марина с Женькой провели очень славно. Они навестили лошадей, накормили их и напоили, потом поднялись на чердак и накормили голубей, заодно прибрались и почистили. Чистить конюшню они не стали. Женька сказала, что это дело мужское – вот встанет Валерьян, и тогда…
Спускаясь с чердака, Марина еще на лестнице услышала тихие, неуверенные аккорды, точно кто-нибудь из малышей добрался до рояля и теперь пытается что-нибудь из него извлечь. Марина заглянула в столовую. У инструмента стояла Джейн. Робкими, боязливыми пальцами Джейн трогала то одну клавишу, то другую. Похоже, она пыталась что-то подобрать.
– Играешь? – улыбаясь, спросила ее Марина. Джейн ей ужасно нравилась своим абсолютным несоответствием окружающей обстановке: маленькая, всегда аккуратная, с туго заплетенной косичкой, в тщательно отглаженном платьице или чистеньких джинсах и джемпере, вот как сейчас. Джейн почти всегда молчала, а иногда улыбалась, но не весело и открыто, как, к примеру, Кит или Сонька, а вежливо и отстраненно.
– Учусь, – сосредоточенно вглядываясь в клавиши, ответила девочка.
– Помочь тебе?
– А у вас получится? – Джейн недоверчиво посмотрела на Марину. – Потому что моя мама не умеет. То есть сама-то она умеет играть, а научить не может. Мы уже сколько раз пробовали, но ничего не выходит. Она только кричит и ничего не объясняет. Без нее у меня все куда лучше получается. Слышите? «Happy birthday to уои!»
На мгновение лицо девочки озарилось победной улыбкой, которая тут же погасла. Джейн настороженно глянула куда-то поверх инструмента и боязливо втянула голову в плечи. Марина посмотрела вслед за ней и увидала Ольгу.
– Джейн, ты упражнения по русскому написала? Я тебе отметила в учебнике, ты написала?
– Да. – Голос Джейн звучал очень напряженно, так, словно она то ли боялась, что на нее сейчас заорут, то ли сама боялась заорать.
– А математику? – не отставала Ольга. – Я тебе шесть номеров подчеркнула, ты решила?
– Решила.
– Тогда пойдем английским заниматься!
– Мама, но я только что закончила с математикой! Можно я хоть немножечко отдохну?
– Нет, потом у меня времени не будет. Ника проснется, обед будет, я сегодня дежурю. Пойдем, Джейн, довольно тебе бренчать без толку!
Джейн послушно вылезла из-за рояля, едва уловимым, но очень точным движением избежав Ольгиной попытки ухватить ее за плечо. Ольга кивнула Марине, сделала гримаску: дела, мол, все дела, сама видишь, а то бы мы сейчас… Они вышли, дверь за ними закрылась. А Марина осталась и стала наигрывать: «Норру birthday to you! Happy birthday to you!» «А между прочим, – пришло ей вдруг в голову, – кое у кого и в самом деле сегодня день рожденья, причем самый первый и самый главный. Надо бы зайти навестить!»
Маша встретила Марину приветливо. Она была уже на ногах и деловито сновала по комнате. Малышка спала в розовой матерчатой сумке-кроватке. У нее был Машин овал лица и губы, а брови и нос Илюшины. В ногах кровати сидел розовощекий мальчик – точная копия Илюши! – и грыз яблоко. Он недоверчиво посмотрел на Марину и на всякий случай забрался на кровать подальше.
– Ты уже ходишь? – удивилась Марина.
– Бегаю! – фыркнула Маша. – Тут не полежишь, Левка в шесть утра просыпается!
– А Илья где?
– Отсыпается. Шутка ли, всю ночь не спал человек!
Было непонятно: всерьез она или нет. Но, наверное, это все-таки была ирония, потому что Маша вдруг рассмеялась и не подошла, а подбежала к Марине, затормошила ее, закружила по комнате, толкнула в кресло, придвинула к ней корзинку с яблоками, вынула из шкафа коробку конфет. Ни с кем не было так весело и свободно, ни с кем не хотелось так смеяться, прыгать в кресле, грызть одну за другой конфеты.
– А ты как? – спросила Маша, доставая из того же бездонного шкафа банку с вишневым вареньем, стеклянную розетку и ложечку. – Поди натерпелась вчера со мной страху?
Казалось, что они с Мариной знакомы давным-давно, а вовсе не с минувшей ночи, может, вместе выросли. А может, пережитое вчера их так сблизило?
– Нет, что ты! – вежливо и в то же время совершенно искренне ответила Марина на Машин вопрос. – Мне было очень интересно. – И тут же искоса, с испугом, посмотрела на Машу: не покоробило ли ее такое определение, не обиделась ли она? Ведь ей, наверное, было очень больно!
Но Маша не обиделась. Она все так же ясно и безмятежно улыбалась, и Марина вдруг подумала, что такой безмятежной улыбки она тут еще ни у кого не видела. Даже у Валерьяна, когда он сюда приезжает и ходит по нескольку часов кряду с выражением блаженства на лице, но в то же время и страха, как поняла сейчас Марина, ну да, страха потерять источник этого блаженства. И у Жени, когда она улыбается, так тепло и открыто, точно протягивает тебе руку для пожатия, за этой открытостью прячется боль, и Марина знает теперь, что там за боль – не приведи Господь испытать!
А вот у Маши в ее улыбке лишь ясный, безмятежный свет, и почему-то сразу возникает уверенность, что она так улыбается всем, всегда и везде, а не только здесь и сейчас или, скажем, потому, что сегодня она счастлива: ведь у нее только что родился ребенок.
Марина неторопливо и с удовольствием огляделась и поняла, что из множества здешних комнат лишь эта ей больше всего напоминает дом, домашнюю обстановку. Сюда приходишь, и сразу ясно, что здесь люди не выпендриваются, не окапываются, не пережидают очередную житейскую бурю, не прячутся от мира, а просто живут. И это было так здорово, что хотелось остаться и никуда отсюда не уходить, хотя по сравнению с некоторыми другими комнатами Крольчатника беспорядка, скажем прямо, было куда побольше, к тому же здесь было гораздо прохладнее. Но к прохладе быстро привыкаешь, это был какой-то уютный, жилой беспорядок, не как, скажем, у Ольги. Там был общежитский, возникший из-за того, что, несмотря на плакаты и всяческие ухищрения, человеку, в сущности, все равно, где и как жить.
Эту комнату не так просто описать словами. Кровать как кровать, стол как стол, стулья как стулья и шкаф как шкаф, все старенькое, обшарпанное и незамысловатое, но не в этом дело.
Марина вдруг заметила, что давно молчит. И Маша тоже молчала и улыбалась молча, и от этого молчание выходило не неловкое, а тоже уютное: встретились двое настолько близких людей, что слова им не нужны.
Малышка запищала, Маша взяла ее кормить, потом перепеленала. Она все делала ловко и деловито, в каждом движении сквозила спокойная уверенность: какой контраст с Ольгой! Марина даже почувствовала что-то вроде легкого укола стыда за такие мысли. Все-таки они с Ольгой столько времени знакомы, почти что дружат, такими мыслями Марина как бы предает их дружбу.
Левушка загрустил, потянулся к малышке, лежащей на маминых руках, занес над ее головенкой маленький кулачок.
– Стой-стой-стой, глупый, что ты делаешь? Это твоя сестричка!
Маша отложила задремавшую девочку на безопасное расстояние и приложила к груди теперь мальчика. Он успокоенно зачмокал, на лице его появилось выражение удовольствия. Немного пососав, он тоже задремал. Маша аккуратно положила его на кровать с другой стороны от себя и весело прошептала:
– Ну вот, я и свободна. Давай теперь с тобой, Марина, чай пить, пока они не проснулись!
Из бездонного шкафа на сей раз был извлечен электрический чайник, в него начерпали воды из стоящего в коридорчике ведерка, через мгновение он уже кипел. Маша разлила по стаканам в подстаканниках чай и нарезала яблочную шарлотку.
– Вот, вчера испекла. Как раз перед этим самым, ты представляешь? Решила: непременно надо что-нибудь сладкое, Илюшке из поста выходить. Да отнести не успела. Ну ничего, зато теперь мы съедим.
– А в чем же ты здесь печешь?
– Видишь, на шкафу микроволновка?
Этот дом внутри большого дома был, пожалуй, самым чудным чудом из всего, что Марина здесь увидала, словно в тот самый миг, когда у Марины от страха и ужаса перед ударами судьбы окончательно замерло сердце, ей вдруг приоткрылся уютный, теплый кармашек, куда можно забиться, чтобы прийти в себя, перевести дух, выплакаться.
И Марина заплакала. Сказалась усталость от сумасшедших предыдущих суток. Так сладко ей здесь еще не плакалось. Она свернулась клубочком в углу кровати, положила голову на подушку, подтянула ноги к подбородку. На этой кровати она ощущала себя как бы еще одним, третьим ребенком – вчерашний акушер, сама будущая мама, лежала и плакала тихонько, даже не всхлипывая, чтобы не разбудить малышей. Маша не спрашивала ее ни о чем, просто достала из шкафа старенький шерстяной клетчатый плед и укутала им Марину до самого подбородка. И Марина плакала себе под пледом, пока не заснула, жалея лишь, что не может тоже приложиться к Машиной груди.
Вспоминая потом этот первый месяц в Крольчатнике, Марина удивится тому, как часто она тогда плакала, и Денис скажет, что это типично для начала беременности. Но эти слезы оказались переломными. Отныне, если Марине хотелось плакать, она стремилась делать это уже не у кого-то на плече, а просто сразу срывалась с места и убегала сюда, к Маше-Илюше, даже если их обитатели куда-то уезжали и здесь переставали топить. Ничего! Марина забивалась на постель, зарывалась сразу под два одеяла, зная, что никто не будет на нее потом за это сердиться, свертывалась калачиком, конечно, мерзла, но терпела и не уходила отсюда, не выплакав до конца всех своих обид и огорчений и не умывшись после этого из стоявшего в коридорчике ведерка, частенько пробив ледяную корочку.
Так что с этих пор в Крольчатнике не видали Марининых слез, наоборот, она постепенно прослыла человеком очень выдержанным и стойким, даже слегка холодноватым и флегматичным. И одна только Маша знала, что на самом деле это вовсе не так. Но Маша никому не говорила.
