Текст книги "Серийный убийца: портрет в интерьере (СИ)"
Автор книги: Амурхан Янднев
Соавторы: Александр Люксембург
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)
Текст «Одляна» написан гораздо более уверенной рукой, чем муханкинские «Мемуары». Впрочем, он писался с установкой на публикацию, что не могло не сказаться на тщательности работы автора. К тому же личностные свойства писателя, видимо, резко иные, чем у нашего повествователя. Не забудем, что роман, конечно же, прошёл серьезную редактуру. И все же иной раз ловишь себя на мысли о том, что есть что-то из ряда вон выходящее в том, что написанные серийным убийцей и закоренелым преступником «Мемуары» вообще могут сравниваться с добившимся общественного признания романом. И это – тоже одна из граней «феномена Муханкина».
Лишь в одном случае наш рассказчик находит более светлые краски для описания быта спецшколы.
Я хочу сказать, что в этой школе было и что-то хорошее наряду с плохим. Питание было нормальным, кроме карцера: там было пониженное питание. По распорядку дня выделялось время и для отдыха. А где отдыхать и как, то диктовали тот же режим содержания и распорядок дня. За забором было футбольное поле, но за высоким забором. А на территории был плац, расчерченный белыми линиями (по ним ходить нельзя). А посредине спецшколы было с десяток тополей и под ними лавки. И баскетбольная площадка была.
Минут 15 или час отдыха – сиди на лавке, стой у сетки рядом с площадкой, если не хочешь играть, то болей за играющих. Небольшие радости для кого-то были временами: праздники какие-то устраивали то и дело – летом по-своему, зимой по-своему.
Кружки, секции разные были. Я лично одно время был в духовом оркестре, играл на альте, басе, но в основном постоянно был барабанщиком. У меня были большой барабан и тарелки большие блестящие. Впечатление было такое, что барабан сам играет с тарелками, меня из-за них видно не было. Однако я лихо справлялся с ними. Для меня было благо, когда нас, духовиков, переодевали в вольную одежду и вывозили играть на каких-то торжествах, похоронах и собраниях. Кто-то из людей мог нам купить конфет и угостить нас, и хоть связь с вольными запрещалась, но все же было хорошо, что ты не в спецшколе, а на воле; сбежать же было почти невозможно. Охрана была надежной, да и не дай Бог поймают, будут бить смертным боем и на воле, и свои пацаны в спецшколе.
Лично мне не хотелось подводить своего руководителя, да и мужик он был неплохой – хотя иногда и давал втык, но не сильно, а главное, не писал рапортов или докладных на нас и не был, как другие, ядовитым и кровожадным. Были, конечно, и хорошие учителя и работники администрации, кто с пониманием относился к детворе и был действительно справедлив к нам. От таких даже в радость было бы понести за какой-нибудь проступок наказание.
Похоже, игра на барабане в духовом оркестре стала действительно значительным событием в тусклой жизни Владимира. В остальном же это место явно создавалось без особого эмоционального подъема. Трудно удержаться от искушения предположить, что оно добавлено специально для Яндиева, чтобы он меньше сомневался в достоверности всего остального.
Мы уже отмечали то обстоятельство, что проблемы полового созревания несовершеннолетних правонарушителей, традиционно недооцениваемые в наших исправительно-трудовых учреждениях, на самом деле, несомненно, гораздо более значимы, чем кажется порой иным людям старой закваски. В этом убеждают нас и «Мемуары» Муханкина, хотя в его конкретном случае ситуация осложнена, дополнительными привходящими обстоятельствами.
Банный день как дурдом какой-то был. Постоянно набьется много учителей и воспитателей, прачек и раздатчиц белья в предбанник, а дверь в баню, если её так можно назвать, всегда открыта, и вылупятся они во все глаза, и хихикают, и что-то показывают друг другу, и тычут в нас пальцами, а у самих глаза, как у тварей, блестят.
В предбаннике стояли лавки и стулья, на которых эта свора усаживалась и наблюдала за нами. И какое там мытье, если видишь, как некоторые дамы сидят, раздвинув ноги, и глаза на тебя пялят, а из бани хорошо видно, что находится у них между ног. И как бы я ни старался не смотреть в их сторону и думать о чем-то другом, не получалось. Все равно какая-то неведомая сила поворачивала голову в сторону женщин, и глаза упирались им под юбки и халаты. Поневоле что-то дергалось внутри организма, и было возбуждение вполне естественное, и когда ты выходил в предбанник помывшись, то обязательно кто-то из женщин подходил к тебе и тер рукой по разным частям тела, вроде как проверяя, не катается ли где грязь, вдруг ты плохо помылся. И если что-то было не так, то тебя возвращали домываться в баню.
У меня лично от прикосновений, особенно когда мой член брали в руки и оттягивали шкурку, проверяя, не осталась ли на головке опрелость, и терли по члену пальцами, бывало так: я не мог преодолеть и побороть себя, член поднимался, и меня сразу отводили в коридор и стыдили. Хватается, скажем, женщина за член и спрашивает, что это за хамство и наглость такая и что я себе такое позволяю. Ну и, конечно, за плохое поведение такое заставляла после бани идти к дежурному и записываться у него в нарушители: не за то, что у меня член встал, а за дерзость или хамство старшим. И с отряда за это снимали пять баллов.
Были случаи, когда я уже был постарше, что некуда было деться: тут же она тебя ругает, а из рук член не выпускает и туда-сюда открывает его и закрывает, и тогда поневоле кончаешь. С одной стороны, было стыдновато даже перед самим собой, а с другой стороны, хоть и стыдили, ругали, что-то было далекое, неестественно приятное, и хотелось, конечно, чтоб еще такое было, но чтоб не наказывали. Бывало, и не наказывали, делали вид, что ничего не случилось или вроде как простили. Но когда был банный день, то уже с утра появлялись разные мысли, и представлял, как увидишь что-то волосатое, не такое, как у тебя, и что когда-нибудь можно будет член всунуть, и тогда, должно быть, хорошо станет. И тут же как-то боялся и хотел, если что опять случится, чтоб не наказали и не придирались.
В спецшколе, конечно, было много молодых педагогов, если так можно этих молодых женщин и девушек назвать. И, конечно, в разные времена кого-то из воспитанников на связи половой ловили с девушками, которые входили в штат спецшкольных работников. Всеми силами администрация эти случаи скрывала, гасила, и кого-то увольняли по собственному желанию. Бывали случаи, что кого-то из воспитанников ловили за онанизмом. Наказывали и гасили это нарушение. В спецшколе установка была такая: темы эти оставлять без огласки, и не дай Бог кто-то будет из воспитанников говорить. Ни единого намека на тему секса не было, её боялись, как огня.
Не будем торопиться с выводами, хотя, конечно же, очевидно, что мы не можем буквально воспринимать описанный здесь эпизод. Как бы развращены ни были сотрудницы спецшколы в Чертково, все описанное выше выглядит, разумеется, совершенно нереалистично. Учтем к тому же, что запертый в следственном изоляторе повествователь, лишенный каких-либо иных радостей жизни, как нормальных, так и аномальных, по-видимому, изрядно распалял свое воображение, сочиняя текст для Яндиева, и, скорее всего, стремился совместить две не обязательно противоречащие друг другу задачи: удивить своего следователя и вместе с тем добиться сексуальной разрядки. Из общения с Муханкиным Яндиев вынес совершенно однозначное впечатление, что, написав какой-нибудь особенно головокружительный эпизод своих «Мемуаров», тот перевозбуждался и переходил к мастурбации.
Однако элементарный учет психологических факторов позволяет нам вычленить из во многом фантастичного рассказа определённое позитивное содержание. Не вызывает сомнения, что что-то, связанное с посещениями бани в спецшколе, прочно связалось в воображении Муханкина с приятными эротически окрашенными впечатлениями.
С какими же именно? Отметим, что у нашего рассказчика в банный день «уже с утра появлялись разные мысли»; иначе говоря, он предавался систематическим эротическим фантазиям. При этом он представлял себе «что-то волосатое, не такое как у тебя», то есть его фантазирование концентрировалось вокруг образа женских половых органов. Поэтому в баню Владимир попадал уже изрядно распалившись, и во время мытья возбуждение нарастало. Хотя не исключено, что в предбаннике действительно находились сотрудники (а кто знает, возможно, и сотрудницы) спецшколы, его воображение наполняло помещение множеством женских фигур. Презрительные интонации, и сейчас звучащие в описании этой смеси фантазии с реальностью, не удивляют: ведь женщина в восприятии Владимира ассоциировалась с враждебным, недобрым началом. Её порочность, развращенность для него аксиоматичны и соотнесены с образом матери.
Стержень навязчивой фантазии подростка легко угадывается: уж слишком волнуют и сегодня нашего рассказчика с ним, этим стержнем, связанные обстоятельства. Раз за разом представлял он себе, как женщина подходит к нему, как она касается рукой его члена и, то оттягивая крайнюю плоть пальцами, то вновь отпуская её, доводит его до оргазма. Кто эта женщина, Муханкин не конкретизирует, и тут возможно несколько альтернативных объяснений. Быть может, женская фигура деперсонализирована и ему безразлично, какой именно носительнице женского начала отведена эта функция. Впрочем, он мог варьировать образы героинь своих видений, действительно помещая в них поочередно различных сотрудниц спецшколы. Наконец, любой профессиональный психоаналитик мог бы заподозрить и возможность помещения материнской фигуры в контекст этого эротического действа, тем более, что в связи с ним возникает мотив наказания.
Возможно, наказания, упоминаемые в рассказе, действительно имели место, только обусловлены они были несколько иными обстоятельствами. Ведь не зря Муханкин ссылается на случаи, когда «воспитанников ловили за онанизмом». Не исключено, что во время мытья обычно происходила групповая мастурбация подростков, которые совмещали получение доступного им удовольствия с бунтом против правил. Еще более вероятно, что сам Муханкин демонстративно предавался мастурбации, привлекая к себе внимание сотрудниц спецшколы, и все это свидетельствует о начале формирования у него эксгибиционистских наклонностей, то есть стремления к использованию самообнажения и обращения к мастурбированию на глазах у женщин как к средству достижения сексуальной разрядки. Возможно, именно в спецшколе подросток Муханкин открыл для себя эксгибиционистскую мастурбацию и почувствовал к ней вкус.
Таким образом, взглянув на описанный эпизод под специфическим углом зрения, мы получаем возможность истолковать его не столько в социально-критическом, сколько в сексопатологическом ключе.
Самое удивительное – и это говорит о степени значимости «банной фантазии» для Владимира, – что в первой серии «Мемуаров» мы обнаруживаем еще один эпизод, отчасти повторяющий предшествующий, но содержащий некоторые новые важные в смысловом плане детали. Речь в нем идёт о молодых практикантках, присутствующих якобы при процедуре мытья.
Я не переносил органически, когда в предбаннике в банный день собиралась толпа этих молодух и пялила глаза на нас, голых, с обросшими волосами, с уже что-то представляющими членами. Я-то что, а вот у некоторых пацанов член был немного выше колен, и если бы дать попробовать им, то мало не показалось бы. И тоже, как те, кто работал в школе, так и деваха потрет тело на выходе из бани у тебя в разных местах, не катается ли грязь, не осталась ли опрелость на головке члена, отодвигает двумя пальчиками шкурку, а ты стоишь как баран и ничего сделать не можешь. Тут же и медичка, и прачка, и раздатчица белья в окне торчит, глаза таращит.
Я хоть и бесился, но совесть начинала тухнуть и чувства переходить из одного состояния в другое. Хотелось всех их раздеть и посмотреть, как они при нас будут мыться, или в туалет ходить, или бежать в одних трусиках утром на зарядку. Хотелось тоже потереть их по телу рукой и между ног, так сказать, проверить на грязь, не катается ли по телу, и раздвинуть ноги, и проверить, не заросла ли щель их половая. Были, конечно, и такие дамы, которые в баню не заходили, наверное, понимали, что нет такой необходимости еще туда лезть и что есть на то медичка, а может, человеческие понятия не позволяли. Как говорится, не место красит человека, а человек место.
Вдумчивый читатель заметит здесь развитие проанализированной выше фантазии и не упоминавшуюся ранее вторую её часть, где фантазирующий повествователь начинает уже мысленно манипулировать женским телом. Настораживает, кстати, и желание подглядеть как практикантки ходят в туалет – еще один штрих к складывающимся психопатологическим наклонностям.
Мы располагаем, впрочем, одним весьма характерным признанием Муханкина, вырвавшимся у него по ходу следствия, которое помогает уточнить сделанные здесь выводы.
С 15-летнего возраста, когда еще находился в Ростовской спецшколе (это село Маньково Чертковского района), я под влиянием соучеников стал подглядывать за женщинами, например, стоял под лестницей, а в это время по лестнице спускалась учительница. Мне снизу под платьем были видны её ноги выше колена и трусы, и я в это время занимался онанизмом, т. е. своими руками возбуждал свой половой член, что заканчивалось семяизвержением. Но заключительный акт наступал только в том случае, если я видел интимные места женщины. Постепенно эта привычка укоренилась и появилась регулярная потребность в занятиях онанизмом.
(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г.)
Есть в разделе «Мемуаров», посвященном спецшколе, и другие моменты, явно свидетельствующие о значительности той эротической окраски, которая может показаться чрезмерной, если учесть медленное физическое развитие этого хилого и слабого подростка:
Каждое лето откуда-то приезжали в спецшколу практикантки. Они были не так уж и намного старше воспитанников старших классов. Может, лет на 20 выглядели и были модницами, в общем, молодые, красивые, симпатичные девушки. Акклиматизировались они быстро, но, самое главное, у них над нами была власть. Они также могли наказывать и миловать. Они друг перед другом рисовались и чёрт знает, что мнили о себе: ведь у каждой был свой отряд человек 30 пацанов, а главное, они хозяева положения были.
Но как бы там ни было и какими бы они ни были строгими и неприступными, но часов в пять утра эти практикантки уже были каждая на своем этаже и в своем отряде. Летом на зарядку выбегали в одних трусах. Но главное – это подъем. Пацаны вскакивают с кроватей и бегут в каптёрку обуваться. У многих пацанов трусы палаткой торчат спереди, а практикантки стоят меж отрядов или на лестнице, на площадке, переглядываются и хихикают, тащатся по-своему, покрикивают, подгоняют, чтобы быстрее бежали. Если бы девушки были постарше, то еще чёрт с ними, терпимо. Но видишь их молодость и что они недалеко ушли от нас по возрасту и это хихиканье, особенно глаза их блестящие и многоговорящие, и все настроение на весь день портится. Совесть и стыд, конечно, у пацанов были, и, конечно, была какая-то подавленность, раздражённость какая-то неестественная. Им все можно, и они начальство, и попробуй, дотронься до них – хана, изобьют как собаку дежурные или режимник и актив. А хотелось бы на них посмотреть голенькими, да и не только посмотреть – и более, если б можно было.
В целом, воспоминания о практикантках подредактированы нашим рассказчиком с таким расчетом, чтобы убедить нас в естественности его сексуальных пристрастий. В конце концов, что уж такого удивительного в страстном желании мальчишки разглядеть как следует самые интимные места молодой женщины, помечтать о ней? Тем более, что далее следует пространный патетический рассказ о мечтах, связанных с воображаемой будущей невестой, явно не совместимый в психологическом плане ни с предшествующими пассажами, ни с возрастной категорией, к которой относится наш герой.
Настораживает, разве что, лишь одно: едва проскальзывающее раздражение, несколько неприязненная интонация, слегка прорывающаяся в расстановке акцентов. Но далее следует эпизод, который, быть может, вопреки намерениям рассказчика, вновь (после сна-фантазии о мучительной борьбе с материнским лоном) вводит тему опасности, исходящей от женщины.
Вспоминаю одну практикантку, которая после отбоя садилась на стул в дверях в умывальнике и наблюдала, как идёт уборка, и следила за тем, чтобы все сияло чистотой. Ну пацаны уберут свои назначенные санитаром места, а я, как всегда, и краны начищал до блеска и ложился спать последним, когда был уже полный порядок.
Глаза ведь не выколешь и не закроешь, и вот они время от времени нет-нет да и глянут этой даме между ног под юбку, а член в трусах торчит и не падает, хоть убей, ничего с собой сделать не могу.
Отметим, что сперва Муханкин повествует как бы о других, но тут же сбивается на первое лицо, выдавая тем самым личный характер фантазии.
А она мне говорит, чтобы я ей тряпку под ноги положил, нужно подошвы вытереть, нужно же уважать труд и соблюдать чистоту. Я ей кладу чистую тряпку под ноги, а глаза мои между ног у неё поневоле. Я встаю и вешаю тряпку на ведра, а она мне говорит: «Что это ты спрятал в трусы?» Я мнусь и говорю, что там ничего нет. Она же мне говорит возмущенно: «Тебе что, не ясно? Доставай то, что спрятал в трусы».
В общем, это недолго длилось: она посмотрела и обнаружила, что там ничего нет, а член торчит. «Да ты заболел, дружок, нужно идти в санчасть». И она отвела меня к медичке.
И чёрт его знает: о чем бы я ни старался отвлекающем думать, ничего не получалось. Только наполовину упал член, пока шли вниз, в санчасть.
Они, дамы, пошушукались между собой и говорят: «Давай, показывай свою болезнь». Пришлось снять трусы. Стали они его трогать и так дотрогались, что я чуть не кончил. Сами вид серьезный создают, говорят, что это не страшно, а сами вот-вот рассмеются. И без труда все это было видно. Тем более обидно, что какие-то мокрощелки дурью маются, как будто больше делать нечего было.
Медичка слегка помазала тампон мазью Вишневского, положила в мешочек с лямками и надела мне на яйца, и на поясе лямки завязала. «Завтра, – говорит, – снимешь и выбросишь, болезнь твоя излечима, никто еще от этого не умирал. А сейчас дуй спать».
И опять на другой, на третий и т. д. дни я вечный дежурный умывальника, а процесс-сеанс продолжается, только девка была без трусов и я уже видел там между ног всю её прелесть. Однажды она завела меня в подвал под корпусом, где были какая-то наглядная агитация, кровать, стулья и разный хлам. Села в кресло и начала объяснять, что она может сделать так, что я буду ходить вне отряда в столовую, строевая меня касаться не будет, убирать мне ничего не придётся, никаких нарушений и ничего лишнего, никто меня не тронет и т. д. Давай, говорит, ты мне сделаешь хорошо, а я тебе в ответ блага, и предложила целовать себя в ноги далеко выше колен и еще выше, а сама ноги раскинула на подлокотники кресла, все между ног было открыто и чисто, и она меня направила так, как ей было удобно, дергалась и стонала.
Я сначала боялся, думал, что ей плохо, а она говорит: «Хорошо, давай, не отвлекайся», – и продолжалось это долго. После процедуры такой она, конечно, предупреждала, чтобы я, не дай Бог, не проболтался. «А то сам себе хуже сделаешь», – говорила она.
Хотел бы, конечно, всунуть ей много-много раз, но она не разрешала и не хотела. «Может быть, нельзя из-за чего-то», – думал я. Ну мне зато была лафа. Я при ней ожил немного, можно сказать, только ел, пил и ничего больше не делал.
И все же какая-то злоба и недовольство на неё остались осадком. Думал, могла бы тоже мне сделать приятное, но как-то боялся сказать ей. Ну ничего, вскоре она стерлась в моей памяти, и я старался не вспоминать о ней.
Иногда воспоминания вызывали у меня чувство отвращения, и я думал: вот попадется она мне на воле, разорву, как грелку, там я хозяин положения буду. Все вытерплю, выдержу, выживу и посмотрю, на чьей улице будет праздник.
В этой по-своему страшной истории, которую можно, очевидно, также воспринимать как развернутую фантазию, мы обнаруживаем несколько весьма существенных мотивов. Прежде всего женщина откровенно воспринимается Муханкиным как воплощение враждебного начала. Интерес к ней – желание рассмотреть то, что спрятано у неё между ног, влечет за собой тяжелое и опасное наказание: мешочек с лямочками, содержащий тампон с мазью Вишневского, грозящий рассказчику потерей мужественности. Это явный пример страха кастрации.
Мы помним фантазию Муханкина, в которой он, сжимаемый материнским лоном, остервенело кусает его и льются потоки крови. В контексте этой фантазии требование так называемой практикантки целовать её половые органы вызывает у него брезгливость и отвращение: как можно целовать то, что грозит смертью. (Позднее, когда мы в главе 7 рассмотрим эротические тексты Муханкина, то увидим, что, несмотря на обилие в них различных вариантов сексуальных действий, приведенное выше отсутствует начисто. И именно потому, что для позитивных фантазий нашего рассказчика оно неприемлемо.) Наконец, угроза когда-нибудь разорвать практикантку, как грелку (а почему не как кошку?), выдает повествователя с головой, и мы понимаем, что первые четко сформулированные мечты о расчленении женских тел относятся уже к возрасту 12–14 лет.
Подводя итоги своему пребыванию в спецшколе и её воздействию на личность, Муханкин пишет:
Хочется сейчас сказать о том, что почти все воспитанники из РСШ (так кратко называется Ростовская спецшкола, хотя она находится в Чертковском районе в селе Маньково) после освобождения (а выходят из спецшколы в 16 лет) совершали непростые преступления и много серьезных, связанных с насилием над личностью, и т. д. И, насколько мне известно, кое-кого из бывших воспитанников той спецшколы уже расстреляли, к примеру Лаговотовского (имя не помню), и еще кого-то, но всех в разные времена.
Лично я тех, с кем страдал в спецшколе и кого знал, встречал по этапам в тюрьмах и колониях, а также и тех бывших воспитанников, кто был там и до меня, и после меня. Насколько мне известно, сейчас в той спецшколе громадные изменения в лучшую сторону, но есть негативные явления и до сих пор.
Так вот, могу указать здесь, кого встречал и помню пофамильно. В 1979 году я сидел в одной камере усиленного режима в Новочеркасской тюрьме со Скворцовым Николаем из Константиновска. За убийство и еще что-то он сидел. У него было 9 лет лишения свободы, а у меня 7 лет. В колонии я сидел с ним тоже в одном отряде, и такое вот совпадение: ведь и в спецшколе мы были в одном отряде. И так судьба свела, что по другому сроку на уже строгом режиме в городе Шахты я был в одном отряде с этим же Скворцовым Николаем, но у меня было 6 лет нового срока, а у него 3 года. А после освобождения он попал опять за тяжкие преступления (кажется, в Константиновске), и дали ему около 15 лет, и сейчас он сидит на строгом режиме в Батайске.
Мы проверили и подтвердилось: действительно, Скворцов отбывает уже третий срок: первый был за грабеж и убийство, второй – за кражу, третий – за сопротивление работнику милиции и кражу.
Сидел также из моего отряда в спецшколе со мной в колонии усиленного режима Рогов Сергей, и с ним я встречался здесь в СИЗО в 1988 году. У него уже был строгий режим и тоже тяжкие преступления, судя по слухам.
У Рогова, как мы установили, уже три судимости: первая – за причинение тяжких телесных повреждений со смертельным исходом, вторая – за угон машины, третья – за причинение тяжких телесных повреждений.
Кисляков (имя не помню) сидел со мной в одном отряде на усиленном режиме: тоже тяжкие статьи, если мне не изменяет память. Проскуряков (имя не помню) тоже примерно за то же. Кашнов Иосиф из города Волгодонска за тяжкие преступления сидел, не знаю точно где, но была у него раскрутка в зоне, и освободился он из особого режима, когда уже было ему за тридцать лет. Кажется, он опять сейчас сидит, если меня правильно информировали. Малый Сергей тоже сидел со мной на строгом режиме. Он из города Волгодонска и на усиленном сидел со мной в соседнем отряде. Кривовицыны братья-близнецы Юра и Женя тоже сидели, сейчас они еще на свободе. Толокольников Саша, покойный, сидел и на общем и на строгом – и не раз, и он кончил свою жизнь, если это правда, в городе Шахты в соседней колонии. Тубанар [паникер], не захотел дальше жить и специально сделал себе укол-передозировку какого-то вещества.
Как мы видим, своеобразная вырисовывается картина. Но это еще не все.
Вася Петруньков сидел со мной на усиленном режиме. В спецшколе мы с ним были в одном отряде и на строгом сидели где-то в области – кажется, на Хатунке. Хазов Сергей был со мной в одном отряде в спецшколе, сидел со мной на усиленном режиме и теперь где-то на строгом режиме сидит, а может, уже освободился.
Для справки. Петруньков имеет уже три судимости: первую – за изнасилование, вторую – за хулиганство, третью – за тройное изнасилование и отбывает 12-летний срок лишения свободы. В отличие от этого насильника, другой «соученик» Муханкина Хазов – по преимуществу грабитель и тоже отбывает третий срок. Так что общая картина получается весьма неприглядная, в чем нельзя не согласиться с Муханкиным. Правда, как увидим, лишь отчасти.
Выходит что-то не так воспитывают в той спецшколе детей, если выносится оттуда столько злобы и ненависти, и отражается это на безвинных людях, как отражение ужасное от зеркала к зеркалу и от него – в общество. Луч этот поражает всех подряд, кто попадает под него. И такие рассадники зла для детей от 11 лет, попавших туда, еще существуют. И вот вам пример – я и моя оконцовка (а другие примеры выше приведены мною пофамильно). Об этом можно было бы и в конце написать, но пусть будет так, как получилось.
Впечатляет печальная статистика, к которой подводят нас наблюдения Муханкина, при том, что он, похоже, не знает о «подвигах» ряда своих сотоварищей. Не упоминает он о таком очевидном рекордсмене воровства и разбоя, как Костенко, имеющем уже шесть судимостей; о Костышине с четырьмя судимостями (в том числе и за убийство), о Калоше (с тремя судимостями), о Грибове (с четырьмя судимостями). В целом же из 19 маленьких правонарушителей, с которыми Владимир находился в одном отряде в Маньково, на начало 1996 года 14 были уже привлечены за различные противоправные действия и не однажды побывали в зоне. Ясно, что при таком положении дел ни о каком перевоспитании говорить не приходится. Напротив, возникает, действительно, такое представление, что спецшколы – это некие «рассадники зла» и тот, кто в них попадает, может лишь раз и навсегда увязнуть в трясине жестокой, аморальной воровской и разбойничьей жизни.
Все это так, и непутевые мальчишки, прибывшие с Владимиром Муханкиным в Маньковр, выросли в матерых хулиганов, воров, грабителей, убийц и даже насильников. Но никто другой из них не стал, однако, серийным убийцей. И это лишний раз говорит о том, насколько специфична проблема серийных убийц, совершающих преступления на сексуальной почве. Ведь криминальная среда, плодя множество различных моральных уродов, никогда, наверное, не произведет серийного убийцу из того, в ком нет определённой предрасположенности к этому, кто не испытал сильнейшей психической травмы в детстве, не возненавидел свою мать, в частности и женщин в целом, кто, испытывая трудности с реализацией более естественных сексуальных желаний, не нашёл для них суррогатных видов замены, компенсирующих не утоляемые иначе неудержимые разрушительные желания.
Впрочем, о феномене серийного убийцы речь еще впереди.
