Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)

– Но теперь вы вольный человек. Зачем вам Воркута?

– Александр Петрович меня понял. Надеюсь, и вы не осудите. Да, Воркута – место ссылки и подневольного труда. Я потерял там здоровье. Полиартритом страдаю. Но, понимаете, привязался я душой к этой шахте. Частицу себя в нее вложил. И согласился остаться там начальником шахты, как вольнонаемный. И шахтеры мои, бывшие зэки, остались там уголек рубить. Вот и еду туда по доброй воле, хоть в Башкирии завидные должности предлагают, в том же Белорецке. Но это для меня пройденный этап. Буду в новом вольном качестве шахтой своей заправлять.

– Не перестаю удивляться и восхищаться вами, Садык Митхатович, – признался Женя.

Вечером Званцев с Чанышевым прогуливаясь, спустились к Истре. Глядя на него, Саша думал, что идет с ним рядом командир космического корабля.

Садык Митхатович наклонился, зачерпнул воду ладонью, но выпрямился с трудом.

– Чудная речка, – пересиливая себя, произнес он. – Вода кристальная, родниковая, течение, как в горном потоке.

– Что это с вами, Садык Митхатович? В поясницу ударило? Радикулит?

– Хуже. Полиартрит. В шахте, когда уголь рубал, благоприобретенный.

– Так лечится надо.

– Вот приеду в Воркуту, путевку в санаторий достану. Поеду подлечусь.

– Может мне взять для вас в Литфонде?

– Спасибо, Александр Петрович, но это не в моих правилах.

– А вам не хотелось бы полететь в космос на другую планету? – неожиданно спросил Званцев.

Чанышев усмехнулся:

– С детства мечтал, когда Жюля Верна читал “Из пушки на Луну”. Но с полиартритом не возьмут.

Утром Званцев отвез Чанышева в Москву, а вечером заехал за ним в гостиницу и доставил на Ярославский вокзал к поезду на Воркуту. Чанышев сам не мог нести чемодан, и помощь Званцева была, как нельзя более, кстати.

А через две недели Саша получил письмо:

“Уважаемый Александр Петрович!

Пишет Вам Гульджамаль Чанышева, жена Садыка Митхановича. Он рассказал мне, как тепло Вы его встретили, и даже предлагали помощь в отношении путевки. Он отказался, потому что он такой. И сейчас я обращаюсь к Вам тайком от него. Он не позволил бы. Чувствует он себя из-за полиартрита очень плохо. Нужно лечение, а у нас в Воркуте путевок нет, словно не люди здесь живут. И я обращаюсь к Вам с огромной просьбой. Помогите Садыку с путевкой, если это возможно. И пришлите ее авиапочтой по обратному адресу на конверте.

Заранее благодарная Вам Гульджамаль Чанышева.

Р.S. Обязательно укажите стоимость путевки и номера Вашей Сберкассы и Вашего счета. Садык очень щепетилен. Г.Ч.”

Званцеву не стоило труда получить путевку для своего “родственника” в нужный санаторий, и он отправил ее авиапочтой в Воркуту.

А через десять дней на его счет в Сберкассе было перечислено из Воркуты 3 000 рублей. Одновременно пришло благодарственное письмо от Садыка и Гульджемаль Чанышевых.

А Званцев уже не расставался с Чанышевым. Под именем Ильи, командира космического корабля, он отправил его на планету тайн Венеру.

Клушанцев в Ленинграде ждал сценария и создавал уже съемочную группу.

Картина “Планета бурь” была поставлена. В ней впервые в кино был показан доисторический мир динозавров и птеродактилей. Она стала любимым фильмом молодежи, но была холодно встречена киночиновниками. И к величайшему огорчению Клушанцева получила низшую третью категорию. Но спустя тридцать лет маститый писатель Званцев получил письмо из Голливуда от лауреата премии "Оскар", кинокритика Котака, который писал, что фильм “Путешествие на доисторическую планету” (“Планета бурь”) не сходит с американского экрана, хотя американская версия и уступает первичной, советской. А робот Железный Джон стал прототипом для всех американских роботов в кино.

Повесть “Лунная дорога” в годы повышенного интереса к космосу, вызвала большой интерес. Ее печатали с продолжением в газетах, она вышла в ленинградском журнале “Нева”, печаталась в журналах на разных языках, в частности, на немецком и финском, имела много изданий, переведена на другие языки, включая японский, и вместе с тем…

Однажды в Центральном доме литераторов Званцев увидел входящую в вестибюль известную поэтессу Веру Инбер. Он поспешил ей навстречу. Они были в дружеских отношениях, вместе состояли в бюро секции астронавтики Аэроклуба им. Чкалова. Задолго до запуска первого искусственного спутника Земли вместе прогнозировали грядущие успехи космонавтики. И вот теперь, когда он сделал это в очередной повести, она вдруг яростно набросилась на него.

– Как вы могли, Саша, допустить в “Лунной дороге” заимствование из американского рассказа Томаса Вуда? – негодовала она. – У вас, как у него космонавт безжалостно выбрасывает в космос девушку, тайком проникшую на корабль!

– Это вовсе не заимствование, Верочка. Это полемика. Недаром у меня космонавт носит имя автора рассказа. Я сам включил этот рассказ в первый сборник американских фантастов и в своем предисловии указывал на неправомерность такого античеловеческого сюжета. И намеренно повторил в “Лунной дороге” эту ситуацию, но дал концовку, противоположную по звучанию. Выброшенная в космос американка стала поводом для подвига советского космонавта, с риском для себя спасшего ее. Так заложена была у меня общность в освоении космоса наших космонавтов и американских астронавтов, в чем я не сомневаюсь.

– Вы хотите доказать, что я глупа. Но я вам скажу, что вы переоцениваете своих читателей. Не все разгадают заданный вами литературный ребус. Вы спутали литературную повесть с шахматной задачей, смысл которой в разгадывании авторского замысла. В литературном произведении это едва ли уместно. Так что давайте не доказывать друг другу кто из нас глупее, и по прежнему дружить.

Конфликт с соратницей по секции астронавтики аэроклуба им. Чкалова на этом закончился, но скрытую правоту Веры Инбер Званцев усвоил. Однако переделывать “Лунную дорогу” не стал.

Нашла свое выражение и “Планета бурь”. Эту повесть из номера в номер, подобно “Пылающему острову” в “Пионерской правде”, а потом в “Юманите”, печатала газета “Комсомольская правда”, а вслед за ней многие издания.

Но Званцев для кино больше не работал.

конец второй части

Часть третья. ЕВРОПА

Культуры давней Старый свет

Рождался тысячами лет

В борьбе кровавой многих наций

И чехарде цивилизаций. Весна Закатова

Глава первая. Круиз

Культурны западные страны,

Посмотришь как со стороны:

Здесь деньги затянули раны

Недавней яростной войны. Весна Закатова

Одесса – родина многих русских талантов: Леонид Утесов и Константин Паустовский, Ильф и Петров, Валентин Катаев…

Красивый портовый город с собственным диалектом, где говорят: “Так можно сказать за всю Одессу”. Город острот и поговорок, памятных для всей страны мест: много раз обыгранная кинематографистами лестница и Приморский бульвар с бюстом “своего герцога”, много сделавшего для этой красы Черноморья.

Все это приходило Званцеву на ум, когда он приехал сюда вечером, чтобы утром сесть на теплоход “Победа”, совершающий круиз вокруг Европы.

Перед отъездом из Москвы ему назначил тайное свидание в гостинице “Балчуг” работник КГБ. Там Званцев узнал, что его нагрузили быть старостой группы туристов и Комитет, доверяя ему, рассчитывает на его мудрость и опыт в случае враждебных провокаций за рубежом и на помощь туристам, если кто-либо из них попадет впросак. Званцев поморщился, но отказаться от заботы о своих спутниках не решился.

Он еще в поезде познакомился с некоторыми из будущих своих подопечных: со знаменитым карикатуристом Борисом Ефимовым и его женой, известной эстрадной артисткой Саввой, выступающей в редком жанре мелодического свиста. Саша попытался заговорить с ней в коридоре у открытого окна вагона, спросив:

– Скажите, в вашем репертуаре есть колоратурные арии? Вы мне представляетесь живой флейтой.

– Если вы хотите подъехать ко мне, чтобы поразвлечься с дамой в пути, то я вам советую отыскать такой духовой инструмент, как геликон.

Званцев был обескуражен таким отпором:

– Прошу простить, что я не представился вам. Званцев, писатель, староста вашей туристской группы.

– Боря, Боря! – позвала Савва мужа через открытую дверь купе. – Познакомься с писателем Званцевым, он будет нашим старостой, а я успела нахамить ему. Думала, он полезет мне под юбку. Скажи, что я прошу у него прощения. Что он Александр, я, конечно, помню, а отчества он не сказал. И я не знаю, как к нему обратиться.

– Лучше всего, просто Саша.

– Тогда будем дружить, – предложил Борис Ефимов.

И супруги Ефимовы обменялись со Званцевым рукопожатием.

Савва, желая загладить неловкость первого общения, расспрашивала его.

– Вы играете на рояле и учились пению? У кого? Где?

– У тенора Большого театра Петра Ивановича Словцова с условием, что я не пойду петь в оперу. А я и не собирался. Он ставил мне голос, и я научился петь не горлом, а в маску. По итальянской школе.

– Тогда вы поймете меня, Саша. Мелодичный свист требует не меньшей постановки, чем колоратура, о которой вы вспомнили.

Савва выпытала у Званцева, что он учился композиции у профессора консерватории Дубовского и заручилась обещанием сыграть ей на теплоходе фрагмент своего фортепьянного концерта.

Ефимов нарисовал на Сашу карикатуру: он тащит сани, нагруженные роялем, искусственным спутником Земли и духовой трубой-геликоном.

Высокий борт теплохода “Победа” неприступной белой стеной поднимался над причалом, к которому он пришвартовался вплотную. На дебаркадер спускался парадный трап для пассажиров, удобная лестница с перилами.

На первых ее ступеньках стоял нарядный морской офицер, помощник капитана корабля, проверяя у туристов билеты и желая каждому счастливого плавания.

В двухместной каюте туристского (второго) класса Званцев оказался вместе с поэтом Владимиром Александровичем Лифшицом, с которым сразу установил дружеские отношения.

Первая остановка ожидалась в Турции, в Стамбуле, бывшем Константинополе на берегу Босфорского пролива.

– Вот он, Царьград, на воротах которого русский князь Олег прибил свой щит, – сказал Лифшиц, стоя на палубе рядом со Званцевым.

– Здесь закончила существование Византийская империя, второй Рим, соперничавший с первым. Интриги ее двора сделали слово “Византия” символом лукавства и коварных заговоров, – отозвался Саша.

– Надеюсь, мы посмотрим знаменитый Софийский собор, гордость православной церкви, превращенный турецкими завоевателями в мечеть, сам город переименовав в Стамбул.

– Да, Турецкая империя стремилась захватить восток Европы, но столкнулась с Русской империей и в результате нескольких войн вынуждена была уйти из Румынии, Болгарии, Сербии, оставив там “отуреченную” часть населения, принявшую ислам, потомки которых станут причиной будущих внутренних распрей в освобожденных русскими государствах, – закончил Званцев.

Их с Лифшицем интересовало, как теперь рядовые турки относятся к русским. Ответ они получили: на волнах под бортом качалась рыбачья лодка с одиноким рыбаком, очевидно, турком.

Восторженные туристы махали ему руками или платочками, он же в ответ погрозил кулаком. Должно быть, здесь крепко засела вековая ненависть к русским, подогретая еще неприязнью к коммунистической стране.

Стамбул оказался тесным городом с узкими кривыми улицами с ишаками и автомобилями, отвоевывающими друг у друга неезжее пространство, с торговцами в фесках и с доступными проститутками под паранджами, высматривающими среди прохожих добычу, приоткрывая покрывало.

Званцев с Лифшицем побывали в мечети Айя-Софья, куда допускались посетители подивиться на удивительное даже для современности перекрытие центрального купола, воспроизводящего небосвод.

К ним присоединилась переводчица Калашникова, владевшая английским и французским языками, будучи в чужой стране неоценимой спутницей. Кто-нибудь из прохожих обычно понимал ее, и гости Стамбула смогли добраться до порта и родного корабля, побывав и в лавчонках, и в магазинах с ошеломляющим изобилием товаров, недоступных туристским кошелькам.

Званцев не интересовался покупками, в отличие от своих подопечных, в том числе супругов Ефимовых.

Они обменивались с Володей Лифшицем впечатлениями от города противоречивых цивилизаций.

– Мы привыкли приписывать варварские зверства азиатским завоевателям, сменившим византийских логофетов (генералов), – говорил Званцев, – а эти логофеты имели обыкновение ослеплять каленым железом захваченных пленных, оставляя каждого тысячного с одним глазом. И он вел вереницу державшихся друг за друга, изгоняемых прочь из Византии слепцов, уже неспособных взять в руки меч. Такова была “гуманность” просвещенных византийцев, до которой не додумались современные нацисты с их концлагерями и газовыми камерами, Освенцимами, Бухенвальдами и Бабьими Ярами.

– Мы проплывем по Кельнскому каналу через всю Германию, – заметил Лифшиц.

– Надеюсь, рыбаки по берегам канала не будут грозить нам кулаками, – усмехнулся Званцев.

Проливы Босфор и Дарданеллы остались позади. Корабль с туристами вышел в Эгейское море. Оно, как и небо над ним, поразило Званцева своей завораживающей синевой. Здесь под этим ярким солнцем развивалась древняя античная цивилизация.

Теплоход “Победа” пришвартовался в порте Пирей, откуда туристы на автобусе проехали в столицу Греции.

– Афины! Средоточие древнего эпоса, – взволнованно говорил Званцеву поэт Лифшиц. – Здесь процветали высокие искусства, театр и поэзия в пору, когда другие народы теперешней Европы рядились в шкуры и жили в пещерах.

Подъезжая к городу, Званцев сказал Лифшицу:

– Смотрите, Володя. Городские крыши, как пестрая мозаика, а над ними скала вроде, как с короной, похожей на ферзя с шахматной диаграммы. Бело-желтая, словно отлитая из сплава золота с платиной.

– Это мрамор. И не зубцы короны, а колонны разрушенного храма. Мы обязательно поднимемся к нему, – отозвался поэт.

И через час они уже поднимались по горной тропе, начинающейся с людной улице, полной автомобилей.

Восхождение по долгой и трудной дороге перенесло путников на тысячелетия назад, когда эллины во время священных шествий прежде, чем увидеть божественные строения, проникались ожиданием чуда.

И чудо предстало перед туристами – величественное полуразрушенное здание Парфенона поразило их. В нем таилась какая-то необъяснимая гипнотическая сила, в древности приписываемая богам Олимпа, незримо витающим в Акрополе.

– В чем секрет воздействия на людей этих руин? – спросил поэт.

– Очевидно, в строгой математичности всего окружающего, – предположил Званцев. – 8 колонн на короткой стороне храма, 17, (именно 17 = 8. 2 + 1), по длинному фасаду, и в незаметном глазу наклоне колонн внутрь, скрадывающем перспективу, когда колонны будто разваливаются. Я читал об этом исследование архитекторов.

– Ощущается воздушная легкость строения, не правда ли? Смотрите на этих богинь Добра на фронтоне, изваянных, вопреки заданию Фидия, вместо богинь Зла, самим Сократом, – восхищался Лифшиц. – Не они ли гипнотически действуют на нас?

– Исполинская статуя Девы из чистого золота, работы самого Фидия, истратившего на нее весь золотой запас античной Республики высилась здесь. Когда-то она служила маяком мореплавателям, сверкала в лучах яркого солнца, – рассказал Лифшиц.

– Увы, от нее осталось лишь место, где она стояла, – печально заключил Званцев.

Увлеченные путники не удержались и подобрали под ногами кусочки мрамора, остатков сооружений Акрополя, не подозревая, что в ночное время сюда привозят из карьеров самосвалы битый мрамор, чтобы удовлетворить запросы туристов, приносящих Афинам немалый доход. Давно исчезнувшие боги Олимпа продолжают привлекать к себе туристов со всех стран света.

– Боги Олимпа! – восторженно воскликнул поэт. – Сколько превосходных сюжетов получили мы от наивных, но поэтических верований эллинов.

– Да, – согласился Званцев. – Первый из них: Зевс-Громовержец, силой воцарившийся среди богов. Неистовый сластолюбец, зорко высматривающий для себя земных красавиц.

– А его супруга Гера, величавая и непреклонная, божественная гонительница всех детей, рожденных от прелюбодеяний державного супруга, в том числе и несравненного Геракла, – в тон поэту продолжил Званцев экскурсию в мифологию.

– А бог Света, – увлекся Лифшиц, – враг Зла, златокудрый, сияющий, порой жестокий Аполлон с серебряным луком и золотыми, не знающими промаха стрелами.

– И Афродита, богиня любви, воплощение женской красоты. Мы увидим ее в Парижском Лувре. Я был очарован там Венерой Милосской двадцать лет назад. Она выйдет к нам как бы из морской пены.

– Можно поражаться поэтической фантазии древних греков, породившей множество богов, отражающих многогранность человеческой сущности. Их мифы воспроизводят саму жизнь, которой противостоит брат Зевса Аид, правящий скорбным царством теней.

Глава вторая. 13-й подвиг

Герой взошел сам на костер.

К Олимпу руку он простер.

В огне сверкнула колесница

И унесла его, как птица.

Советские туристы спустились из Акрополя на улицы Афин, древнейшей из столиц Европы, казалось, ничем не выдающей своего многотысячелетия, но…

На углу переполненного машинами проспекта стоял продавец губок, величественно запрокинув седую голову, словно рассматривая видимый отсюда Акрополь. Он держал на плече палку с ворохом похожих на детские воздушные шарики настоящих, а не поддельных, губок, собранных с морского дна божественно сложенными ныряльщиками.

Задержавшись на перекрестке, Званцев с Лифшицем все еще говорили об античных богах, вспомнив их борьбу с титанами за власть над миром. О том, как они влюблялись, рожали детей и вели вполне человеческий образ жизни. Следили за людьми, помогали героям, и великого героя Геракла сделали бессмертным.

– Рад, что наши древние боги занимают вас, – на чистом русском языке обратился к туристам продавец губок. – Жаль, не вижу вас, мои земляки.

– Но мы перед вами, – начал было поэт, но, спохватившись, понял, что старик слеп.

– Я родился в Колхиде, – продолжал тот. – Жил там на берегу вашего Черного моря и до сих пор своими, уже незрячими глазами вижу Кавказские горы и ту скалу, к которой бегал еще мальчишкой, ту самую, к которой был прикован Прометей.

Он говорил об этом, как о чем-то бесспорном, несомненном, даже обыденном воспоминании детства:

– Я мог бы многое рассказать вам о Колхиде, о золотом руне, об аргонавтах, об Одиссее, о Геракле.

Старый грек заинтересовал писателя и поэта.

– Вы давно перебрались на родину? – спросил поэт.

– На родину предков, – поправил старик и с горечью добавил: – Отсюда виден Акрополь, но не видна наша с вами родина.

– Вы тоскуете о ней?

– Потому и заговорил с вами, услышав знакомую речь.

– А мы под впечатлением Парфенона. Какой непревзойденный гений создал его? – спросил поэт.

– Великий зодчий и ваятель Фидий, друг Перикла, оратора и воина, мечом и словом подчинивший себе всех. Но, увы, уже без него, – вздохнул старик. – Гениальный зодчий по навету врагов, приписавших ему хищение золота с его статуи Афины в Парфеноне, умер в тюрьме. Но разве найдется в мире столько золота, чтобы оплатить его бессмертные творения?

– С вами интересно говорить, – признался поэт.

– Я мог бы рассказать много интересного, чего почти никто не знает.

– Может быть, мы пройдем в кафе напротив? – предложил Званцев.

– О нет, почтенные гости! Там брачное кафе. Туда приходят только люди, желающие вступить в брак, познакомиться. Боюсь, что нам с вами там делать нечего. Я проведу вас в другое место, – и он двинулся по тротуару.

Друзья шли за ним, видя как колышется связка губок на палке. Подошли к кафе с вынесенными на тротуар, как в Париже, столиками.

Усатый официант усадил их за один из них.

Путники, скинувшись своей туристской мелочью, хотели угостить своего спутника. Но он запротестовал. Сказал несколько певучих слов кельнеру и тот исчез.

Вскоре он вернулся, неся бокалы с чем-то ароматным, что нужно было потягивать через соломинки.

– Никак не могу освоиться, что нахожусь на месте древней Эллады, – признался Званцев.

– Посмотрите вокруг, – сказал слепец. – Разве не найдете вы людей, похожих на древнегреческие статуи? Девушки и юноши. Представьте их с античными прическами, в ниспадающих складками одеяниях. Не могу вам помочь в этом. Но уверен, что увидите.

Он помог и был прав, слепец. Слепыми оказались зрячие. Соседи за другими столиками, прохожие на тротуаре показались теперь путникам детьми Эллады.

Вот юноша, если вообразить его в тунике с лентой на лбу, удерживающей пряди волос, его копию можно было бы поставить на пьедестал в музее.

А эта девушка, что так заразительно хохочет с подругой, обе они с классическими чертами лица, с линией лба, продолжающей нос, превратись они по волшебству в мрамор, могли бы поспорить с творениями древних мастеров.

Званцев сказал об этом слепцу и еще больше расположил его к собеседникам.

– Вы обязательно отыщите скалу Прометея в Колхиде. Я вам расскажу как ее найти. Я мальчишкой лазил на нее и нашел выемку от кольца, к которому по велению Зевса прикован был титан на высоте ста локтей. И это кольцо разбил Геракл, освободив Прометея.

В голосе старого грека звучало столько убежденности и он был так уверен в том, что говорил, что слушатели переглянулись.

Старик откинул голову. Его седые вьющееся волосы, повязанные лентой, переходили в тоже седую курчавую бороду, обрамлявшую неподвижное, словно изваянное лицо. Званцев подумал, что таким мог бы быть Гомер.

– Геракл освободил Прометея, приговоренного Зевсем-Громовержцем за похищение огня с Олимпа и передачу его людям вместе с ценными знаниями. Но никто из ныне живущих не догадывался, что в числе этих знаний было и знакомство с божественной игрой. Ею увлекались боги Олимпа и прежде всего сам Зевс. Он сделал богиней этой игры свою дочь Каиссу, которую прижил с одной из восточных богинь, передавшей ей знание мудрой игры.

– Что это была за игра? – заинтересовался Званцев, услышав знакомое имя Каиссы. – Видимо, шахматы?

– Не знаю я, господа. Могу только сказать, что это игра богов. В благодарность за свое освобождение титан Прометей обучил Геракла этой игре. И великий герой, плывя с аргонавтами, коротал за нею долгие дни плавания, научив играть и своих спутников.

– Это миф? – спросил поэт.

– А что такое миф? – в свою очередь спросил слепец. – Это сказание о случившемся, переданное из поколения в поколение. Может быть и с видоизменениями. Ведь с тех пор прошла не одна тысяча лет. Так предания становились мифами. Кое-что забывалось. Например, конец мифа о великом герое Геракле, завоевавшем бессмертие своими подвигами.

– Загладив ими тяжкие преступления, – напомнил поэт.

– Но боги, назначив ему искупление, учли одно важное обстоятельство. Я не всегда продавал губки. Было время – изучал историю. Первую жену Геракла звали Мегерой. А почему “Мегера” на многих языках стала символом невыносимой сварливости? Произношение гласных изменчиво. Отталкиваясь от этого, я сделал вывод о возможных причинах преступлений Геракла. Почему не предположить, что герой был доведен своей сварливой супругой до исступления и не хотел, чтобы семя этой женщины жило в его поколениях. В припадке безумия, способный и на самоубийство, уничтожил он собственных детей. Нет, я не оправдываю его, но пытаюсь понять его действия, что, очевидно, и сделали боги, позволив ему искупить свою вину. Не случись этого, не совершил бы он свои тринадцать подвигов, давших ему бессмертие.

– Двенадцать, – робко поправил Званцев.

Слепец не обернулся в его сторону, вдохновенно глядя поверх голов прохожих, словно видя вездесущий в Афинах Акрополь, твердо произнеся:

– Для людей двенадцать, для богов Олимпа – тринадцать. Об этом результате моих изысканий мало кто знает. Я был и археологом и собирателем народных сказаний. А вот теперь – губки…

– Если вы позволите…, мы купим у вас по губке… я хотел сказать по две губки, – поправился Званцев.

Поэт согласно кивнул.

– Признателен вам, господа. Я подарю их вам в память о тринадцатом подвиге Геракла, – и слепец заговорил чуть нараспев, словно аэд древности, и, как бы, аккомпанируя себе на незримой кифаре. Иногда он переходил на гекзаметр древнегреческого стиха, а потом, спохватываясь, продолжал повествование по-русски.

Званцев и Лифшиц слушали его, как завороженные, но это не помешало Званцеву стенографировать рассказ слепца:

– Когда Геракл возвращался из своего последнего похода, жена его Даяна, мучимая ревностью, стараясь волшебством сохранить любовь мужа, послала ему в подарок великолепный плащ. Она пропитала его кровью кентавра Несса, пытавшегося когда-то ее похитить и сраженного стрелой Геракла. Коварный кентавр, стремясь из царства Аида отомстить Гераклу, умирая сумел внушить доверчивой женщине, чтобы она пропитать одежду Геракла его, Несса кровью, вернув якобы этим любовь мужа. На самом же деле кровь эта была отравлена ядом Лейнерской гидры, уничтоженной Гераклом вторым его подвигом. Геракл смазал тогда ее ядом свои стрелы и, сразив одной из них кентавра, отравил его кровь. И закутавшись в пропитанный этой кровью подаренный плащ, стал жертвой мстящей ему тени. В великих мучениях вернулся он домой, где его несчастная жена, узнав о своем невольном преступлении, покончила с собой. Геракл, избегая дальнейших мук, потребовал от своих соратников положить его на костер и поджечь его.

И воспылал костер на высокой горе Оэте. И взметнулось его пламя, но еще ярче засверкали молнии Зевса, призывающего к себе любимого сына. Громы прокатились по небу. На золотой колеснице промчалась через костер Афина-Паллада и, захватив Геракла, понесла его к Олимпу. Прикрыт был герой лишь шкурой убитого им когда-то в первом подвиг ливийского льва,

Нарядный же отравленный кровью лукавого кентавра, плащ продолжал гореть. И поднялся от него ядовитый столб черного дыма ненависти и коварства, преградив путь золотой колеснице. То богиня Гера, преследуя героя всю его жизнь за то, что был он зачат Зевсом с земной женщиной, ставила перед Гераклом преграду на пути к вершине светлого Олимпа.

Герой, очистивший Землю от чудовищ и зла, заслужил обещанное ему бессмертие. Но Зевс забыл сказать, где продолжит он жизнь, на светлом Олимпе: с богами или в скорбном царстве Аида, служа там мрачному брату Зевса среди стонов и мучений теней усопших.

И настояла Гера устроить Гераклу последнее испытание, чтоб совершил он еще один подвиг – сразился в божественной игре с самим Тартаром, вызванным для этого из бездны тьмы.

Там за медными вратами содержал он неугодных Зевсу титанов, похищая из царства Аида тени прославленных мудрецов. Он обучал их божественной игре, а потом, победив их в ней, будучи искусным игроком, всячески издевался над ними, ввергая в конце концов в бездну мрака, где держал чудовище Тифона и адских многоголовых псов.

И не знал он большей радости, чем побеждать кого-нибудь в божественной игре.

Был Тартар порождением бога Обмана и богини Измены. Он исходил злобой на всех, бесновато корчась в неутолимом гневе и неприязни.

Такого противника предстояло Гераклу сокрушить.

Ничья означала для него поражение, и закрывала путь на светлый Олимп.

Олимпийские боги очень любили божественную игру и чтили богиню Каиссу за ее способность воспитывать игрой волю, отвагу, твердость духа и уменье расчетливо находить жизненно важные решения.

Тартар знал, что освобожденный Гераклом Прометей обучил своего спасителя искусству божественной игры. И даже сам хитроумный Одиссей на обратном пути из Колхиды, прекрасно играя, нередко проигрывал Гераклу.

Но злобный Тартар не боялся никого, стремясь сбросить противника в тартарары.

Сражаться предстояло у подножия Олимпа, там, где каждые четыре года проводились игры атлетов. Но никто из смертных не мог быть свидетелем этой битвы богов. Геракл был уже равным им.

И боги спустились с вершины, чтобы насладиться поединком, ибо не было для них большей радости, чем видеть борьбу умов.

Сам Зевс явился со своей супругой Герой, побившись с ней об заклад, ставя на Геракла, а она – на Тартара. Закладом были сокровища пещер Востока, откуда прибыла богиня игры Каисса, назначенная теперь Зевсом бесстрастным судьей этого поединка. Помочь ей вызвалась богиня Фемида, сменившая свои весы правосудия на две “чаши времени” для каждого из противников. Пока игрок обдумывал свой ход, Фемида наполняла его чашу водой из священного сосуда. Переполнение чаши означал поражение.

Остальные боги разместились вокруг игрового поля, размеченного на дневные, светлые и ночные, темные клетки, на которых по краям стояли в два ряда фигуры из белого и черного мрамора. Их должны были по воле игроков переносить с клетки на клетку карлики-керкопы.

Чтобы смертные не приблизились к сонму богов, любующихся схваткой, Зевс, ”собиратель туч”, нагнал их столько, что почернело небо, а сверкающие молнии не только освещали игровое поле, но смертельно пугали окрестных жителей, не смевших показаться из домов.

И под грозовые раскаты начался бой.

Тартар, царь мрака, огромный, хромой, перекошенный на бок, взял себе черные фигуры, как пристало повелителю тьмы. Геракл распоряжался светлой ратью.

Тартар, чтобы вывести противника из равновесия, сопровождал его ходы едкими насмешками, обещая безжалостно разделаться с ним. Геракл играл молча и сосредоточенно, не отвечая Тартару на обвинения в глупости, когда он смазал ядом свои стрелы и через кровь кентавра отравил самого себя, вынудив жену Даяну покончить с собой. И духом он якобы настолько слаб, что под сандалией у предыдущей жены Мегеры был, позволив ей скверным характером прославиться на века, погубив их общих, невинных детей. Геракл слушал, сжав зубы, а Тартар с презрением напоминал его искупительное трехгодичное рабство у царицы Ливии Омфалы, издевательски рядившей героя в женское платье. А мощь мускулов Геракла лишь свидетельство скудности его ума.

В конце концов, Тартар добился-таки у противника вспышки гнева и неосторожности, приведшей к тому, что Тартар, даже не вводя в бой свои черные силы, добился, казалось, решающего материального преимущества. Боги, ставящие на мрачного мастера такой игры, уже подсчитывали немалые выигрыши.

– Смотри, Зевс, – сказала богиня Гера эгидодержавному супругу, – твой сын потерял тяжелую колесницу. Любой оракул предречет теперь ему поражение.

Ничего не ответил Зевс, свел только грозно брови, и еще пуще засверкали молнии из сгустившихся туч.

А Тартар победно кричал:

– Гляди, герой, носивший бабьи платья у царицы Ливии Омфилы, которой ты был продан в рабство за свое злодейство. Не просто сгущаются тучи над тобой. Это растет моя черная рать! Я заставлю тебя плясать в моей бездне снова в бабьем одеянии. Я загоню тебя туда еще на игровом поле, – грозил и приплясывал на одну ногу царь тьмы.