Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 38 страниц)

– Хорошо! Будем драться на ржавах саблях.

– Это тоже невозможно, господин де Карт. Вы носите древнюю дворянскую фамилию и не можете скрестить оружие с человеком простого происхождения.

Декарт яростно вложил шпагу в ножны и крикнул:

– Огюст! Воды!

Слуга подбежал с кувшином к Декарту, и тот, запрокинув голову, подняв кувшин высоко над нею, обливая водой лицо, долго и жадно пил. Потом передал кувшин слуге и обернулся к Доминику Ферма.

– Считайте, метр, что вы спасли жизнь сына. Как офицер королевской гвардии я не вправе поднять оружие на человека низкого происхождения, но клятва остается в силе. Никакие обстоятельства, клянусь самим Всевышним, никто и никогда не заставит меня решать семичленное уравнение с помощью двух его членов!

Пьер Ферма растерянно улыбался и ничего не говорил. Он смотрел вслед удаляющемуся Декарту чуть печально, ему хотелось броситься за ним, догнать, показать решение, но он не сделал этого из-за уважения к философу, готовый простить ему его вспыльчивость, убежденный, что если б тот дал себе ничтожный труд взглянуть на им же самим написанное уравнение другими глазами, он сразу увидел бы решение, которое наиболее просто дает ответ – 84 года жизни Диофанта.

Но Декарт не сделал этого ни теперь, ни позже до конца своей жизни, став признанным философом и ученым. Он гоним был церковью за попытку, вместо слепой веры, доказать существование Бога алгебраически путем. Найдя приют при дворе своенравной шведской королевы Христины, он так и не вернулся к разгадке эпитафии на могиле Диофанта.

Однако, любой из читателей найдет эти две строчки и решение, как это сделал на обратном пути арабский звездочет Мухаммед Эль Каши.”

Костя Куликов задержался с ответным письмом, но оно было написано с таким жаром, что Званцев улыбнулся: как это бумага не загорелась?

“Ну, старче и задал ты мне перцу “Ни сна, ни отдыха измученной душе!“ Никогда не думал, что какая-то арифметическая задача может распалить так, что хоть в мартеновский ковш меня выливай искрящейся струей. Как поэт, я всегда свысока относился к математикам, занятым абстракцией в чуждом мне мире. И тут на тебе! Хватило меня так, словно ты новое стихотворение Есенина нашел, и прочесть не даешь. Должен был сам додуматься. Хотел тебе сразу ответить, что переоценил ты способности “любого из твоих читателей”, да гордость заела. Две недели, ходил, как ошпаренный, на ровной дороге спотыкался, ан не упал. Вернее, упал, за ковер зацепился и головой, ладно, о мягкий диван брякнулся. Тут меня и осенило предположить, что речь в эпитафии идет о целых числах (а твой герой и должен был так подумать). Тогда задачу можно сформулировать так: найти наименьшее целое число, делящееся без остатка на ряд чисел: 6, 12, 7, 2. А наибольший общий делитель и дети находить умеют. В нашем случае нужно перемножить 12 и 7. И получим ответ – 84 года.) Доживем ли мы с тобой, старче до такого возраста? А пишешь ты, как молодой. И думать заставляешь. Нет от тебя никому покоя, ни почившим в академических креслах, ни завистникам, кто тебя терпеть не может, ни тем, кто нежно любит, как неизменный друже твой – Костя”.

Глава пятая. Переписка

Читателю – мой ум и сердце,

Кто б ни был он, когда б ни жил.

И отзыв с сахаром иль с перцем

Мне лишь добавит новых сил.

Когда ж читатель вносит вклад

В задуманное мной творенье,

Я помощи такой не просто рад,

Она – души моей веленье. Александр Казанцев

Константин Афанасьевич Куликов, всеми уважаемый краевед уральского города Миньяра, до пенсии работал здесь экономистом Метизного завода, эвакуированный сюда во время войны вместе с Главметизом. А Куликов покинул Белорецк и перебрался в Москву в Главметиз, чтобы быть поближе к родным жены и другу своему Саше Званцеву, но возвращен был Судьбою на Урал и остался там. Активист города, признанный уральский поэт и сильный шахматист, он гордился своей дружбой с известным писателем, но сам себя считал неудачником.

“Конечно же, неудачник по сравнению с тобой, старче мой, – писал он Званцеву. – Ты гордишься своими детьми, а я стыжусь из-за непутевого сына, уехавшего в Уфу и злоупотреблявшего там спиртным. Вот и сравниваю вое “прозябание”, старче мой, с твоей жизнью клокочущей, штормовой, когда ты оказываешься, то в Америке на Всемирной выставке, то солдатом Красной армии в первые дни войны, то военинженером на фронте Керченского полуострова, вплавь добираясь до Таманского берега, то полковником и уполномоченным правительства СССР в австрийских Альпах накануне Победы, то в Арктической экспедиции вместе с полярным Героем Кренкелем, то в путешествии вокруг Европы, то слушающим со своим другом, композитором Антонио Спалавеккиа в Кремлевском зале съездов космическую ораторию из их совместной оперы, то на трибуне в Кремле во время съезда изобретателей, то получающим особую медаль “Колесница прогресса” за изобретение сухопутных торпед, помогших прорвать Ленинградскую блокаду, удостоенных отдельного стенда в Музее боевой славы на Поклонной горе в Москве, то Олимпийским чемпионом с золотой медалью за шахматный этюд на спортивной Олимпиаде 64-го года в Израиле, то популярным писателем-фантастом с премию-призом “Аэлитой”, наконец. Я не способен на большее, чем это скучно перечислить, как твой биограф, кем я хотел бы быть, живя твоими интересами. Но нет лучшего биографа, чем ты сам. Я иной раз давал тебе советы, и горжусь, когда ты им внимал. Послушай меня и сейчас. Ты обязан все, что я перечислил, описать. Не хочешь мемуаров, пиши роман о другом лице, наделив его и чертами своими, и клокочущей жизнью. Пишу тебе, стараясь отвлечься…”

Отвлечься Костя хотел от тяжкого общения с вернувшимся пьяницей-сыном Алешей.

– Ты надолго? – строго спросил отец.

– Нездоров я, отец… И вот к маме… и к тебе…

– А как же работа твоя в Уфе?

– Нет у меня никакой работы, – махнул тот рукой.

– Ты же физкультуру преподавал.

– А-а! Шибзики! Выпить, видите ли, шиша им, нельзя. Выгнали меня.

– Когда? Почему отца не вызвал?

– Да, давно это было. Да и не предков это дело. Друзяги захохотали бы.

– И где ж ты работал, чем жил?

– Да нигде. На угощениях перебивался… Подносили…

– И не стыдно тебе? Бабы что ли?

– И бабы тоже… Больше друзяги…

– То-то ты прощелыгой таким выглядишь.

– Прощелыга – это по нашему… принимай, отец… каков есть… не выгонишь поди… как те шибзики.

– Как это можно выгнать сына родного, несчастненького, – вмешалась вошедшая при последних словах Алеши мать его Нина. – Что мы звери какие? Выгонять дитятко свое. Пойдем, Алешенька, я тебя вымою, а то ты коростой покрылся.

Так вернулся блудный сына. Отец написал четыре гневных строчки стихов и прочел их сыну.

Твой Разум – высшее даренье

И утопить его в вине –

Свершить не просто преступленье,

А стать ничтожеством на дне!

– Все стишками перебиваешься, – скривив рот, усмехнулся сын. – И много фити-мити перепадает?

Костя молча разорвал исписанную стихами бумагу в клочки…

На нервной почве из-за единственного любимого сына у Нины случился инсульт, и ее парализовало. Больной и неумелый сын ничем не мог помочь матери, и вся тяжесть домашних забот обрушилась на Костю. Пришлось ему стать и кухаркой, и сиделкой, и прачкой… И он отдавал семье все силы.

Но от этого не стало легче. Запущенная болезнь Алеши неотступно сказалась, и он умер, несмотря на всю заботу и старания отца. А несчастную мать потрясенную нелепой, ранней смертью сына, еще раз поразил инсульт, и ее нежную, недвижную, такую легкую, что Костя без труда носил ее на руках, вскоре тоже не стало. И несчастный муж и отец был теперь один одинешенек. А друг Саша так далеко…

“Вот, дорогой мой старче, – несмотря ни на что, писал ему Костя, – уподобился я отшельнику в пустыне, отличаясь от него тем, что он ушел в свою пустырь, оставив все в миру, а я потерял все, остался в старых стенах, горестно шепчущих мне о былом… И сохранилась только почтовая нить, связывающая меня с тобой, позволяющая мне жить твоей полнокровной жизнью, твои интересы – одни лишь для меня. И я пересиливаю себя и перехожу на твои рельсы, отвечая на твое последнее послание, с чем так невольно задержался. Не хочу сейчас ни о чем другом думать.

Спасибо, старче, за присланные главы нового романа. Я твой усердный и неравнодушный читатель. Конечно, расшифровка эпитафии на могильнике Диофанта любопытна, и ты, по обычаю своему, бросаешь вызов ученым-ортодоксам, считающим, что Диофант жил в третьем веке. Не допускаешь, что слова “По воле богов…” в надписи могут быть поэтической вольностью? У тебя утверждение Пьера Ферма создает его образ. Это говорит о его смелости, но не кажется мне главной чертой его характера. Он обрел мировую известность, как это ни странно, не своими открытиями в математике, знакомыми лишь специалистам, и не тем, что можно сделать, а тем, чего никому сделать не удается, чем Кожевников сумел и тебя заинтересовать. Письмо его отлично помню. Не думаю, что сам Ферма придавал наспех записанной теореме такое значение, какое она обрела в столетиях. Но если ты сделаешь в своей книге математическую тайну Ферма одной из основ повествования, то я гарантирую тебе успех, не только у рядового читателя, который заинтересуется самим Ферма, с умом острее шпаги, но и множества любителей математики. Жди потока писем от тех и других. Передай привет своему собрату по перу и шахматному партнеру Владимиру Андреевичу. Хоть и давно это было, но я с гордостью храню сделанную тогда же по памяти запись выигранной у него шахматной партии. А “литературную партию” о портретах с натуры, считай, ты у него выиграл.

Жму, старче, твою постоянно замахивающуюся на новое лапу. Твой горький отшельник Костя”.

Сколько внутренней силы надо было иметь человеку, чтобы в его состоянии написать такое письмо!

Но для Званцева оно имело огромное значение. Он отзывался на любые замечания Кости, бесконечно доверяя ему.

Не только Костя был постоянным корреспондентом Званцева

Среди многих читательских писем пришло письмо и от Аркадия Николаевича Кожевников.

Он благодарил, что писатель откликнулся на его призыв написать о Ферма. и гордится этой удавшейся повестью и ролью “мнима”, отведенной ему.

Желая наполнить опустошенную жизнь друга, Званцев пересказал ему новое письмо Кожевникова, где тот использовал одну из работ Ферма, как доказательство его теоремы.

Метод Ферма заключался в том, что в двух системах. координат, составляющим квадрат, где нижняя и левая сторона являются – “xq”, а верхняя и правая – “y₁”. В каждой из них вычерчиваются параболы: нижняя по формуле q=x₂, а верхняя: l=y₂, Вычерченные параболы образуют фигуру ”рыбки”. Расстояние любой точки на ее брюшке до дна “аквариума”, где “рыбка оказалась, будет q=x₂, а точка на спинке рыбки отстоит как бы от “уровня воды в аквариуме” на l=y₂. Если точки будут лежать на одной горизонтали, то эти отрезки в сумме дадут x²+y²=z² при этом сторона квадрата или глубина аквариума должна равняться z². Но поскольку построить совмещенные не параболы, а гиперболы и получить “рыбки” по формулам q=x³; l=y³, не удается, а для кривых высшего порядка степень еще больше, то в этой невозможности такого построения и надо якобы видеть доказательство теоремы Ферма.

“Разумеется, друже мой Костя, это никого не убедит, и должен я тебе признаться, что, положившись на Кожевникова, остался я у разбитого корыта. Пишу тебе все это в надежде заполнить твой горестный вакуум. Держись, друже, жизнь – это война, и будут падать рядом бойцы-однополчание, если сам не упадешь. А “погибать нам рановато, есть у нас еще, друже, дела”.

Ответь, не слишком ли тебе надоел я своими формулами? Обнимаю, твой старче Саша “.

Костя сразу же ответил:

“Дорогой мой, старче! Ты не представляешь, как помогаешь мне своими письмами. Помни, как еще при моей покойной ласточке Нинусе, прислал ты мне к моему юбилею сонет, который не могу не привести:

УРАЛЬСКОМУ ДРУГУ

Зарёй горят в пруду огни.

Цех стали вспыхнул, как фонарик.

Незабываемые дни!

Влюблялись оба мы в угаре.

Не в чудо-девушку, – в завод!

В игру ума, в стихи, в мечтанья!

Пройдёт хоть век, Урал зовёт.

Душой с тобою снова там я!

Огни – на жизненном пруду,

И в дружеском горниле плавка.

Седым я к вечеру иду.

На возраст не нужна поправка!

И пусть под снегом пышный луг,

Найдём подснежники, мой друг.

Не смог я дочитать вслух сонет. Горло перехватило. Расплакался при гостях. Нежная подружка дней моих суровых Нинуся взяла у меня твое письмо и дочитала.

Надеюсь, старче, поймешь, что значишь ты в моей жизни. Особенно теперь…

А насчет разбитого корыта, брось и думать. Роман-то вышел, и премию получил. Скажи Кожевникову спасибо. И никто с тебя математики и доказательства недоказанного не требует.

Вот меня своими письмами ты заставляешь тряхнуть стариной, зарыться в книги, пройти новые университеты. Вероятно, это именно то, что может вернуть меня к жизни. Пожалуйста, не стесняйся. Пиши мне обо всем, чем занимаешься, помоги мне не чувствовать одиночества. Что касается парабол, то пока они – еще одно доказательство теоремы Пифагора. Я помню, как ты рассказывал о своей юности, когда удивил всех на математической Олимпиаде древнеиндийским доказательством с квадратом и треугольниками, написав об этом впоследствии увлекательный шахматный рассказ “Пластинка из слоновой кости”. И как найдены несколько доказательств теоремы Пифагора, так же существует, и не одно, доказательство теоремы Ферма. И прав твой Кожевников с геометрическими построениями совмещенных парабол и гипербол, и правы те, кто ищут алгебраическое доказательство теоремы Ферма. В математике все дороги ведут в Рим.

Обнимаю тебя, вечно юный старче, жду твоей помощи в нелегком отшельническом существовании.

Жму руку, твой друже Костя”.

Глава шестая. Генная память

Кто ты мой предок неизвестный?

Когда ты жил на этом Свете?

Какая давняя невеста

Дала мне жизнь через столетья? Александр Казанцев

“Бесценный, друже Костя! Я должен рассказать тебе о невероятном событии, когда я сам, а не мой герой, перенесся на три с лишним столетия назад во Францию кардинала Ришелье, Екатерины Медичи, в эпоху не только Варфоломеевской ночи, но и великих ученых: Декарта, Паскаля, Ферма…

Но начну по порядку. Ты оказался прав. Я послал тебе журналы “Молодая Гвардия” с романом “Острее шпаги”. Ему присудили, как ты знаешь, первую премию года, и редакцию, как никогда, засыпали письмами, в том числе от множества любителей математики, увлеченных загадкой Великой теоремы.

И пришлось мне, друже, отвечать им всем, указывая на ошибки “найденных доказательств”, поскольку математический институт им. Светлова не рассматривал подобные попытки, считая теорему недоказуемой.

Но один читатель задел меня за живое. Это был любитель математики, офицер охраны Семипалатинского испытательного атомного полигона Геннадий Иванович Крылов, переехавший потом в Мариуполь, однофамилец выдающегося математика и кораблестроителя Крылова. Может быть, между ними была какая-то отдаленная генетическая связь. Мой читатель с завидным упорством атаковал теорему Ферма и в несчетных письмах делится своими исканиями. У нас возникла своеобразная “почтовая дружба” на математической основе. Располагая электронно-вычислительной машиной, он задавал программу на сотни тысяч попыток. И точные ответы всегда были: Ферма прав в своей теореме – равенства нет! Попутно он получил самый важный для себя результат – новую теорему, выведенную “способом попыток”, но не доказанную. Он попросил меня доказать ее. Она, как бы, продолжила теорему Ферма: “сумма двух возможных целых чисел в любой степени равна целому числу в степени на единицу больше”. И забил мне в голову гвоздь искания. Молотком стучала во мне формула: xⁿ+yⁿ=zⁿ⁺¹.

Математика всегда была моим увлечением, а тут я ничего не мог придумать. Стал перечитывать свой роман, чтобы войти в его эпоху, увидеть, как бы, воочию Паскаля, Декарта, Ферма. Я был, как одержимый…

Тут и произошло со мной невероятное. Можешь считать, что я тронулся, но я на самом деле оказался в давней Франции, притом владея, старофранцузским языком, общался с тенями давно ушедшего времени, как с живыми людьми. Можно объяснить это только генной памятью. Казалось бы, у меня нет предков из Франции, но я внук польского шляхтича, гусарского полковника Казимира Курдвановского, сосланного русским царем в Сибирь за участие в польском восстании 1863-го года, и в этом кроется разгадка!

Но так или иначе, я воплотился в молодого щеголя, встречающегося в обычном месте на бульваре Тулузы со своим другом, молодым обещающим юристом… Пьером Ферма.

В отличие от его скромной внешности, я в своем старофранцузском обличье должен был производить впечатление на окружающих. Из наемной коляски, из числа недавно появившихся, после изобретения омнибуса Блезом Паскалем, вышел, направясь к столикам, вынесенным, как в Париже, на бульвар из таверны, элегантный щеголь, одетый по последней парижской моде: тросточка с набалдашником слоновой кости в виде морской Сирены с распущенными волосами. На голове с волосами, как у нее, светлая шляпа с высокой тулей, прообраз будущего цилиндра. Белые перчатки на руках, белоснежный камзол с множеством инкрустированных пуговиц, дорогие панталоны в складках и чулки с бантами. На ногах полусапожки мягкой кожи на высоких каблуках. И это был я!

Пьер, скромный и понурый, чем-то угнетенный, уже ждал друга за обычном столиком, где мы встречались.

Пахло цветущими каштанами и лошадиным навозом. Не считаясь, что везут порой нарядных дам в затейливых шляпах, кони в упряжке, пробегая мимо, находу, отправляли свои потребности и дополняли запахи кухни, где готовящей заказанные нами кушанья.

Я, в этом воплощении, не стесняясь в средствах, заказал услужливому здесь гарсону, а в предместье вечерами наглому апашу, самое изысканное угощение – жаркое, салат, креветки и бутылку лучшего вина.

– Чем ты удручен, Пьер? – спросил я. – Или Луиза не отвечает тебе взаимностью?

– Напротив, Стась, – он так называл меня. – Мы любим друг друга. И я посвятил ей сонет “Сны – только сны”. Ты процветающий поэт. Оцени его.

– Прошу, прочти, – попросил я – процветающий поэт.

И Пьер, подняв голову, прочитал с просветленным лицом:

Ты приходишь ко мне по ночам,

Когда я непробудно усну.

По серебряным, лунным лучам

Ты приносишь с собою весну.

Зажурчали по венам ручьи.

В сердце ярких цветов хоровод.

От тобою зажженной свечи

Полыхнул, засверкал небосвод.

Но зачем утром нового дня,

Долгим взглядом мне волю сковав,

Покидаешь ты тихо меня,

Ничего, ничего не сказав.

Сны пусть прежние видятся мне,

Но приди же ко мне не во сне.

Я похолодел… узнал, Костя, стихи из романе “Острее шпаги”, мной “переведенные с несуществующего оригинала Пьера Ферма”, одобренные тобой!. Что это? Генная память водила моею рукой?

Но франтоватый Стась, скорее всего, Станислав, поэт, в кого я воплотился, независимо от меня воскликнул:

– Чудные стихи! Они не могли не понравиться Луизе.

– Я не сомневаюсь в этом. Но сонет не понравился ее отцу, нашедшему его у дочери.

Я, друже, знал, в отличие от франта, что Пьер скажет. Я ведь описал это в романе, вероятно, тоже под влиянием генной памяти, и напомню тебе эти строки:

“Господин Франсуа де Лонг (отец Луизы), пожалуй, впервые за много лет, выпрямился во весь свой довольно высокий рост и стал похож на жердь, которую крестьяне отгон ют ворон на огороде.

Огромными шагами он вымерял веранду от колонны до колонны, пока шаркая ногами, не появился, глухой слуга.

Хозяин закричал на него, сжав кулаки, приказывал тотчас найти Пьера Ферма и привести к нему. Причем произнес это так громко и несколько раз, что услуги старого слуги не понадобилось. Пьер, находясь неподалеку в саду (надеясь увидеть Луизу после прочтения сонета), сам услышал приказ де Лонга и поспешил к нему, кстати говоря, не предвидя ничего хорошего.

– Что это значит, сударь? – грозно встретил его маститый юрист, потрясая в воздухе листком с сонетом Пьера.

– Это выражение моих чувств, – почтительно ответил Пьер, – чувств, которые вдохновили меня просить у вас, высокочтимый господин де Лонг, руки вашей дочери.

– Э, нет, сударь! Мы оба, кажется, юристы! – произнес Франсуа де Лонг, сутулясь и превращаясь в зловещий крюк. – Так разберемся в сочиненном вами документе.

– Это не документ, сударь, это сонет с английской рифмой, как у Шекспира, – тихо произнес Пьер.

– Вам надлежало бы знать, молодой человек, что все написанное на бумаге являет собой до-ку-мент! И чему только учили вас в Бордо или Орлеане?

– Сонеты Шекспира или Петрарки прославляют чувства и предмет этих чувств, уважаемый господин де Лонг. Прославляет и мой сонет вашу дочь.

– Прославляет? А тут что? Так можно только ославить, а не прославить. – И выразительным жестом крючкотворца он ткнул согнутым пальцем в последние строчки сонета. – Звать девицу к себе “когда я непробудно усну…”, по юридический логике это “затащить к себе в постель”… И это вы называете проявлением чувств? Такое пристало какому-нибудь бесшабашному мушкетеру, гордящемуся любовными связями, а не претендующему на юридическое образование человеку, с которым я имею несчастье состоять в родстве по женской линии.

– Почтенный господин де Лонг! Поэтические слова, обращенные к даме, нельзя рассматривать в буквальном смысле, тем более, что поэт в данном случае глупо (в этом надо признаться!) увлекся выгодной концовкой: “Сны пусть… видятся мне… но приди же ко мне… не во сне”. Эту неловкость извиняет искренняя любовь к вашей дочери, и я, осмеливаюсь мечтать о взаимности, почтительно прошу у вас ее руки.

– Руки моей дочери, которую вы пытались соблазнить?

– Побойтесь Бога, господин де Лонг! Вы сами были молоды, сами любили и создали крепкую семью, которая могла бы стать примером для нас с Луизой.

– Крепкую семью, говорите, молодой человек? А какие у вас, смею спросить, есть возможности обеспечить такую крепкую семью? Может быть, вы владеете родовым поместьем или завидной рентой? Или у вашего батюшки все идет так гладко, что он берет вас компаньоном в свое “процветающее” дело?

– У меня есть только одна моя голова, сударь, начиненная некоторым запасом знаний, и надежда, что с такой могущественной поддержкой, как ваша, сударь, я смогу на посту советника парламента Тулузы достойно обеспечить свою семью, и мы с Луизой будем счастливы.

– Вы с Луизой? – пронзительно захохотал Франсуа де Лонг. – Передайте вашему батюшке, что дрянной городишко Бомон-де-Ломань ждет не дождется своего прапраконсула…

– Второго консула? – почтительно поправил Пьер.

– Ну пусть второго, третьего, пятого… во всяком случае, не первого. Ждет не дождется его возвращения вместе с неудачником-сыном, которому надлежит быть возможно дальше от Тулузы, где будет жить до предстоящего замужества моя дочь, имеющая возможность выбирать среди почтенных жителей Тулузы достойного жениха, способного солидно обеспечить семью. Слуга проводил бы вас с батюшкой до почтовой кареты, если бы мог поспеть за вами, имея в виду спешность вашего отъезда”.

– Да, печально кончилась история с твоим чудесным сонетом в стиле Шекспира, – ответил Стась. – Но чтобы там ни скрипел твой старый ржавый крюк, ничего не понимая в поэзии, сонет хорош! Сочувствую твоей беде. К сожалению, у меня беда не меньшая.

Ферма поднял на приятеля вопрошающий взгляд.

– Отец мой, польский помещик Курдвановский, содержал меня во Франции, чтобы пристроить ко двору сына Генриха II, примерявшего польскую корону, но поскольку он стал королем Франции, отец посчитал, что мне здесь делать нечего, и требует моего возвращения в Варшаву, где подыскал мне богатую невесту. А я вырос здесь и принят во всех аристократических салонах Тулупы, и совсем не хочу расставаться со своими друзьями и в первую очередь, с тобой, Пьер.

– Еще одна тяжкая новость для меня, – сказал Ферма.

– Конечно, я вернусь в Польшу и даже женюсь в угоду отцу, хоть на страхолюдине, но постараюсь оттянуть это неприятное событие. Тяжко быть сыном властного отца.

– Взаимно сочувствую тебе, Стась.

– Так вернемся к твоим стихам. Ты напрасно забросил их, правда, заменив их нашей с тобой математикой.

– Ты, Стась, не меньше меня любишь математику и знаешь, что для Пьера Ферма нет в науке ничего изящнее и поэтичнее теории целых чисел.

– Я вполне согласен с тобой, Пьер, и в математике ты мне даешь куда больше очков вперед, чем в поэзии.

– Однако ты справлялся с задачами “Арифметики Диофанта”, а это говорит о многом.

И тут, друже Костя, я, воплощенный в выходца из старой Польши, обрадовался. Он не чужд математике и я могу его голосом обратиться к самому Пьеру Ферма и задать ему мучивший меня вопрос о доказательстве теоремы Крылова. О Великой теореме Ферма, представь, в тот момент я не подумал.

Нимало удивив своего старопольского предка, я в его манере, его голосом спросил:

– Слушай, Пьер, а ты не мог бы доказать такой математический сонет: “сумма двух чисел в какой-то степени равна целому числу в степени на единицу большей?”

Ферма удивился:

– Откуда ты это взял? Чтобы это утверждать, не имея доказательства, о котором ты просишь, нужно было бы исписать гору бумаги.

– Право, не знаю, Пьер, вдруг ударило в голову и, как бы, само спросилось.

– Тем не менее, это интересно, – и обернувшись к открытым дверям трактира, крикнул: – Гарсон! Бумаги, очиненное гусиное перо покрепче, чернильницу, песочницу. Попробуем это доказать, – закончил он, обращаясь к Станиславу. – Я вижу, ты сам не понимаешь, какую проблему задел. Я покажу ее Блезу Поскалю и Декарту. Мы, как ты знаешь, собираемся в монастыре у аббата Мерсенна.

Я с волнением слушал прославленные имена.

С лакейской услужливостью ночной апаш, сверкнув глазами, принес требуемые принадлежности, и Ферма, забыв о дымящихся блюдах, погрузился в свои формулы.

Я же с наслаждением чревоугодника отдавал дань кулинарному искусству того далекого времени. Можешь мне поверить, оно было на высоте! Пьер только жадно выпил одну за другой две кружки вина и снова принялся за математические выводы.

Наконец, он оторвался от своей работы, и с тем же просветленным лицом, с каким читал сонет, объявил:

– Нашел! Всегда равно. И не только для суммы чисел, но и для разности. Твою теорему придется дополнить. И доказательство имеет отношение к тому, что я не записал на полях “Арифметики Диофанта” по поводу того, что “Ни куб, ни квадрато-кввадрат и вообще никакая степень не может быть разложена на две таких же”.

Тут, друже, я так заволновался, что мой Франт, в котором я водворился, ощутил это.

– Не понимаю Пьер, что со мной происходит, но меня крайне взволновало твое доказательство неведомо как возникшей у меня мысли.

– Ты сам не понимаешь, Стась, что тебя осенило. Твое равенство – близкая родня моего неравенства, записанного на полях книги. Но этого мало! Почему степень на единицу больше? А может на сколько угодно? Я проверю и мы с тобой обогатим науку. Гарсон! Еще бумаги!

Под столом лежала груда изорванных Ферма листков.

Ветер шелестел ими и погнал один из них по бульвару.

И прохожие равнодушно наступали на бесценный автограф самого Пьера Ферма!

– Пьер, я действительно не понимаю полета твоей мысли. Прошу тебя запиши четко свои доказательства…

И тут я вставил в речь своего загадочного предка слова:

– …включая доказательство твоего неравенства, на которое здесь хватит бумаги. Я возьму их с собой, чтобы разобраться.

Дальше Франт продолжил уже от себя:

– С отцом бы мне уладить Старик боится как бы невесту не перехватили. В крайнем случае, съезжу, женюсь и вернусь с молодой женой. И будет у отца продолжение его старинного рода, в обмен на достойное содержание здесь семьи Станислава Курдвановского.

Видимо, Пьер слушал вполуха.

– Получилось! – снова радостно воскликнул он. – Не только найдутся такие два куба, что вместятся в некий квадрато-квадрат, но и высшее многороберное образование, с целочисленным размером ребер может быть разложено на два подобных с числом ребер на единицу большим!

На современном языке, мой терпеливый друже Костя, это звучало бы так: “Сумма двух чисел в степени >2 равна целому числу в степени на единицу большей”.

– Однако, почему сумма, а не разность? – воскликнул увлеченный Ферма. – В математике в общем случае обычно стоит плюс-минус! Это стоит проверить. Гарсон! Еще бумаги и очини перо получше.

И он снова умолк, строча формулы и шевеля губами.

Наконец, возбужденно сообщил:

– Оказывается, возможна и разность! Невероятно, но так! Но почему только на единицу больше, а не на любое число? Проверим.

Дорогой мой Костя! Я видел подлинный азарт! Влекущее Искателя в неведомую высь чувство, которому мы обязаны величием Науки.

А скромно одетый молодой юрист, отодвинув тарелки, меньше всего думая о значении того, что делает, снова углубился в вычисления, забыв обо всем на свете.

Вместе с Пьером Ферма мы шли по Тулонскому бульвару и Франт, то есть я, на [16]ходу читал рукопись Ферма. Черт бы побрал первого и второго консула Тулузы, которые допустили рытье канав для будущей канализации на бульваре близ таверны. И во всем своем блестящем одеянии полетели мы с Франтом в наполненную грязной жижей канаву, крепко сжимая в руке рукопись, которую успели дочитать…

И тут, Костя, я проснулся. Рука моя была крепко сжата, но никакой рукописи в ней не было…

Ясно, что сновидение мое – проявление генной памяти. Какой-то неизвестный мне предок по имени Станислав, когда-то общался с Пьером Ферма, слушал его сонет, переведенный мной спустя 350 лет и, главное, получил доказательство Ферма и теоремы Крылова, и даже найденного им Необином, частным случаем которого была его Великая теорема. Загадка, почему это не стало общеизвестным, остается нераскрытой!

Вот так, бесценный друже мой Костя! Можешь считать, что у меня “крыша поехала”.

Генная память не переносит материальных предметов. В моей руке не остались исписанные Ферма листки. Но в мозгу моем отпечаталось все, что он записал.

Конечно, мне будут доказывать, что я сам нашел эти доказательства во сне, сработало, дескать, подсознание, как это случается с творческими людьми. Но такая версия не выдерживает критики, ибо я не настолько одарен, чтобы увидеть во сне то, что в бодром состоянии сделать был не в состоянии.

Не могу не послать тебе математических выводов. Можешь в них не вникать но я готов показать их всем желающим.

Надеюсь, что я хоть на несколько минут скрасил твое одиночество. Держись, Костя! Пусть я далеко, но ты не одинок, “Есть в мире сердце, где живешь ты!”

В здравом уме и свежей памяти обнимаю тебя, мой друже верный,

твой неугомонный старче Саша“.