Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

Прием, оказанный товарищем Мамонтовым Званцеву превзошел все его ожидания. Просмотрев принесенную новеллу с комментариями, он сделал кислое лицо и сказал:

– Разве это книга для нашего издательства? В таком виде мы издавать вас не будем. Дайте еще материал для однотомника ваших произведений, куда и включим вашу новеллу. Комментарии к ней лучше включить в текст.

Как и в случае с “Советской Россией”, срыв обернулся двойным или даже тройным успехом.

Под общим названием “ГОСТИ ИЗ КОСМОСА” были объединены и полярные новеллы, включая изъятую “Советским писателем” и потом запрещенную товарищем Мониным, две космические повести “Планета бурь” и “Лунная дорога” и глава об атомном взрыве во время локальной войны в Африке из романа “Льды возвращаются” под названием “Кусок шлака”.

Спустя полгода Званцев принес увесистый том в ЦК партии виновнику его появления.

– Вот не думал, что помогу выходу такой прекрасной книги. – воскликнул тот. – Речь шла о маленькой брошюрке.

– Значит, товарищ Мамонтов не понял вас, и мне на радость, – пошутил Званцев.

– На радость всем вашим читателям, – с самым серьезным видом поправил партруководитель. – Но не будем дразнить нашего завсектором товарища Монина.

– Профессор Монин может быть доволен. Комментарии, по вашему совету, внесены в текст, и академик Фесенков не обидится.

– Тогда совсем лады: ”И овцы сыты и волки целы”, – шутливо переиначил довольный партийный руководитель поговорку.

Этот первый однотомник Званцева сделался одной из лучших его книг и любимой у многих читателей, как они писали ему.

Он вел с ними оживленную переписку. Особенно активны были три корреспондентки писателя, одна из которых, не раз встречаясь с ним и школьницей, и потом матерью трех сыновей, вошла героиней “Людой-Губошлепиком” в роман “Льды возвращаются”. Другая, Лиза стала его “самозванной дочерью”. Сибирячка-школьница носила фамилию Званцевой, по отцу, погибшему в войну, которого, по совпадению, звали Александром Петровичем. Она не хотела выглядеть среди подруг сиротой и выдумала будто она дочь любимого их писателя с именем совпадающим с ее отцовским. Письма ее были всегда содержательны и интересны, и Званцев извинил ее самозванство, сделав ценный для нее подарок. В ответ на ее жалобы, что она не понимает классической музыки, он послал ей в Эстонию, куда она переехала на родину матери, проигрыватель с подобранным им комплектом долгоиграющих пластинок с произведениями Шопена, Рахманинова, Бетховена, Шуберта. И свершилось чудо. Она беззаветно полюбила подаренную ей музыку.

Танюша знала эту “романтическую переписку” с самозванной Лизой Званцевой. Но когда та позвонила однажды по телефону, приехав в Москву из Таллина, воспротивилась их свиданию. Так она и осталась неразоблаченной эстонской, самозванкой-дочерью русского писателя. Была она хлебопеком, остро воспринимая все происходящее вокруг. Полуэстонка по матери, знала эстонский язык, и в отдалившейся от России Эстонии ее не притесняли, хотя до отделения Эстонии, избрали ее парторгом хлебозавода. Третьей корреспонденткой была простая украинская женщина, Надежда Ивановна Борзух из Донбасского города Славянска. Она никогда не встречалась со Званцевым, но осыпала его по любому поводу наивными, сердечными подарками, получая от него вышедшие книги с автографом, которые необычайно ценила. Жила она в сквернейших квартирных условиях. В годы немецкой оккупации помогала партизанам. И писатель не остался к этому равнодушным. Написал о ней, что знал из ее писем, в ЦК партии. И на Борзух свалилось нежданное внимание. Она получила квартиру. Не обошлось без курьезной неловкости. Ей, как участнице партизанского движения, стали привозить продовольственные заказы, а оплатить их ей было нечем. Но самым курьезным в их отношениях была присланная ею по случаю военного праздника телеграмма со словами “Помню каждое мгновение”. Скорее всего, имелось в виду военное время и перенесенные ею тяготы и опасности, но, оторванные от этих обстоятельств, такие слова звучали двусмысленно. Правда, у Танюши они вызвали лишь повод для беззлобных шуток и забавного прозвища: “Званцевская графиня фон Мекк”. Присланные ею портфели, бювары и ночные светильники с памятными гравированными пластинками сохранялись Званцевым как знаки сердечного внимания…

Глава третья. Завещание Нильса Бора

Бывшей планеты обломки

Стали могильным кольцом.

Предков не знали потомки,

Атом как стал их концом.

В Центральном Доме литераторов, пристроенном со стороны улицы Герцена (Никитской) к клубу писателей, после ликвидации строительного конфуза, когда стена Большого зала обвалилась, открыв прохожим ряды кресел, наконец, наладилась систематическая работа, без боязни, что от горячих литературных споров рухнут стены или потолок.

Время от времени в одном из четырех залов в старом или новом здании проводились встречи писателей с крупными учеными, советскими и зарубежными академиками или политическими деятелями.

Организовывала такие встречи обычно деятельная Роза Яковлевна Головина, имевшая обыкновение просить председательствовать на встречах с учеными Александра Петровича Званцева.

Очередная встреча имела для него особое значение. К писателям должен был приехать великий физик двадцатого века Нильс Бор с супругой.

Званцев с Головиной и с переводчицей Романовой ждали гостей на широких ступенях лестницы вестибюля. Встреча носила узкий характер, приглашались литераторы, особо интересующиеся проблемами физики.

Встречающие повели гостей по главной лестнице в Большой зал, но после первого марша повернули не на второй марш, а на лестницу в зал правления, где во всю его длину стоял покрытый сукном стол, за которым уже сидели именитые писатели, жаждущие встречи с великим ученым, открывшим дорогу к овладению атомом. Выдающиеся физики мира считали за честь пройти у Нильcа Бора Копенгагенскую школу ученых.

Невысокий опрятный человек с усталым лицом, высоким лбом и умными глазами сел за стол рядом с супругой.

Он рассказал, как в физике прошлого века назрел кризис переизбытка знаний. Все явления Природы были объяснены теориями тяготения Ньютона и электромагнитного поля Максвелла. Но появилось избыточное знание: опыт Майкельсона показал, что скорость света остается неизменной и не зависит от скорости движения наблюдателя. Прежние знания не могли этого объяснить. Понадобилась казавшаяся безумной, теория относительности, предложенная молодым швейцарским патентоведом двадцатипятилетним Альбертом Эйнштейном. Перевертывались вверх дном прежние представления. Поначалу, какие-нибудь пять-шесть ученых во главе с Максом Планком понимали и принимали Эйнштейна. Но физика двадцатого века встала под его знамя. Двадцатый век стал делением неделимого. Атом распался на шесть открытых элементарных частиц. Это не укладывалось в существующие представления. Но новейшая аппаратура позволила найти до двухсот элементарных частиц, внесших в физику полную сумятицу. Снова назрел кризис, когда нужны новые “безумные” идеи, и наука ждет их появления.

Нильс Бор закончил вступление, улыбнулся и предложил задавать ему вопросы.

– Считает ли профессор, что физика после теории относительности Эйнштейна и создания атомной бомбы зашла в тупик? – спросил поэт Кирсанов, современник Маяковского.

Нильс Бор, пряча улыбку, сказал:

– Каждый из нас, ученых, вправе сказать в конце пути: “Вот теперь я знаю, что ничего не знаю”. Геометрически это можно представить в виде окружности, радиус которой представляет наше знание, а длина дуги – наше незнание. Чем больше мы знаем, тем в “пи” раз больше и значительнее то, что предстоит узнать.

– Считаете ли вы, профессор Бор, что если прежде мощь страны определялась числом дредноутов, то ныне судить об этом надо по числу синхрофазотронов? – спросил Захарченко, главный редактор журнала “Техника – молодежи”.

– Разумный вопрос, но требует уточнения. Дредноуты характеризуют способность страны к уничтожению людей, синхрофазотроны – уровень развития науки. Война и наука в сложных отношениях. Война кормит и подстегивает науку, чтобы завладеть ее достижениями. Но этот процесс не может быть беспредельным. Превышение определенного уровня грозит существованию самой науки. И есть доля правды в остроте, что после войны с применением нынешних достижений науки в областях физики, биологии и даже психотропии, следующая уже будет с дубинками.

– Но вы, профессор, сугубо гуманный человек и предложенная вами планетарная модель атома никому не угрожает. В чем вы видите дальнейшее развитие ваших идей? – спросил Георгий Тушкан, прозаик-приключенец, написавший как он разыскивал в Германии фау-ракеты Вернера фон Брауна.

– Ваш великий политик и философ Ленин говорил о неисчерпаемости электрона. Я сделал лишь первый шаг в этом направлении. Физике нужны безумные идеи, которые перевертывают застывшее мировоззрение, когда считается, что все понято, все ясно, как было с вторжением в физику теории относительности Эйнштейна. Пришлось пересматривать основы наших представлений. Оказывается один плюс один не равно двум! Нашим последователям предстоит заглянуть внутрь “Ленинского электрона”, чтобы преодолеть кризисный переизбыток знаний, стать “безумными” и по-новому объяснить все.

– Блестящая формула – “Безумие знаний! – воскликнул Захарченко.

– Но это не значит что гениальность – это сумасшествие? – задал вопрос Леонид Соболев.

– Я не думаю, что психиатрические лечебницы будущего будут нуждаться в синхрофазотронах, – шутливо ответил Нильс Бор.

– Я хотел бы вернуться к вашей мысли, профессор, о самоуничтожении науки при переходе ею как бы критической грани. Что если развить это еще шире? – вступил в разговор Званцев.

– Вы хотите сказать, что и дубинок не останется? – спросил Нильс Бор.

– Хочу сказать еще больше. Вы, конечно, знаете, что между орбитами Марса и Юпитера на вычисленной Кеплером орбите вместо еще одной планеты находится кольцо астероидов, похожих на ее обломки. Отчего она могла погибнуть? От внутреннего вулканического взрыва?

– Ни в коем случае! – возразил Нильс Бор. – Планетные обломки разлетелись бы по эллиптическим орбитам, а не остались бы в виде кругового кольца.

– Тогда, может быть – столкновение космических тел, Кеплеровской планеты с некой гигантской кометой?

– Тот же исключающий ответ. Их остатки двигались бы по эллиптическим орбитам.

– Тогда остается предположить, что планета подверглась внешнему сжатию со всех сторон, треснула и развалилась. Ее обломки под влиянием притяжения Юпитера и Марса в течение миллиона лет сталкивались и дробились, выстроившись кольцом, образуя при этом рои метеоритов. Следы их падения видны и на Марсе, и на Земле, и на Луне, даже на Меркурии.

– Рассуждения логичны, – отметил Бор.

– Но они приводят, – продолжал Званцев, – к допущению взрыва оболочки исчезнувшей планеты. Что за взрывоспособная была у нее оболочка? Быть может, водяная – океаны, состоящие из кислорода и водорода, способного взорваться, как водородная бомба?

– О чем вы хотите спросить меня?

– Если там была вода, то могла быть и жизнь, и Разум, склонный к самоуничтожению, при достижении его наукой критического уровня? Скажите, профессор, допускаете ли вы одновременный взрыв всех океанов в результате инициирующего водородного взрыва ядерного устройства в морской глубине во время ядерной войны обезумевших обитателей несчастной планеты?

Нильс Бор задумался.

– Я обращу ваше внимание, профессор, на сообщения западной печати, будто при испытательном взрыве термоядерной бомбы в Бикини энергии выделилось больше расчетной, что можно объяснить участием во взрыве окружающей Среды. Так не может ли так случиться в океане?

Ученый оглядел всех ясным взором и попросил Романову:

– Постарайтесь перевести возможно точнее. Я не исключаю этого. Но, если это не так, все равно ядерное оружие надо запретить.

– Мне остается только поблагодарить Великого ученого наших дней Нильса Бора за интереснейшую беседу и многозначный вывод, прозвучавший в последней его фразе: “Если даже все это и не так, то ядерное оружие все равно надо запретить”. Надо думать, что, если гипотетическая планета Фаэтон действительно погибла в результате ядерной войны на ней, то ядерное оружие вообще не имеет права на существование.

Романова перевела это Бору и сказала:

– Профессор Бор согласен с вами.

Много лет прошло с того дня, как давал “старче” Саша “друже” Косте клятву после прочтения ему своего сонета “Кольцо астероидов”, написать роман об этом страшном гипотетическом событии.

Замыслы литературных произведений порой вынашиваются годами, по каплям наполняя пустой пока сосуд. Встреча с Нильсом Бором стала для Званцева той каплей, которая переполнила чашу его подготовки.

Званцев, вернувшись из ЦДЛ, сел за письменный стол и задумался. Рука непроизвольно пододвинула блокнот, взяла ручку и, казалось, без участия самого Званцева, написала несколько строчек.

Званцев, словно очнувшись, взглянул на написанное и удивился:

Бывшей планеты обломки

Кружат могильным кольцом.

Предков не знали потомки,

Атом же –  стал их концом.

Так ведь это же строчки его давнего сонета “Кольцо астероидов”! Он кончался призывом:

“Землю спасти! Ей не дать

Кольцом астероидов стать!”

Это относится ко всем. И прежде всего к нему самому. Пришла пора выполнить старую клятву написать роман о трагическом событии в Солнечной системе, что допускал сам Нильс Бор.

Предупреждением должен звучать такой роман!

Предыдущий роман “Сильнее времени”, не найдя охотников до него среди толстых журналов, был сдан в издательство. Гонорар отдан в “Молодую Гвардию” за “Пылающий остров”. Пора предлагать новый роман "Фаэты”, конечно, в “Детгиз”, введший его в литературу.

И он сел за работу, решив, что не только выполняет давнюю клятву Косте, но и завещание самого Нильса Бора.

Новую заявку он понес в старое издательство.

Морозова была в отпуске, и заявку пришлось передать заведующей редакцией научно-популярной и приключенческой литературы осторожной Максимовой:

– Вы уж простите нас, Александр Петрович, мы охотно поддержим вас, но авторский договор заключим по низшей ставке. Все мы стареем, и мы, и вы! Кто знает, во что выльется ваш замысел? При удаче мы договор перезаключим. Я об этом договорилась с директором Пискуновым, Константином Федотовичем.

Званцев не стал спорить. Тем более, что роман его с нетерпением ждал созданный им “Искатель” с дружественным редактором Олегом Соколовым, а издательство “Советская литература на иностранных языках”, которая до сих пор издавала Званцева бесплатно, ныне став издательством “Прогресс”, вступив в Женевскую конвенцию, просила передать для перевода роман им.

Не задумываясь, где и как будет напечатан роман, Званцев с увлечением погрузился в работу.

Для него наступила летняя рабочая страда. Вместе с семьей он жил в Абрамцеве на даче.

Разгар его работы совпал с цветением жасмина.

Он пристроился с пишущей машинкой под жасминовым кустом.

Печатал на четвертушке листа, чтобы после тщательной правки, перепечатывать только наиболее исчерканные страницы.

Рукопись выглядела узенькой тетрадкой, с которой он пробирался по берегу живописной речушки Вори, которая “не река, а горе”: вода в ней как из родника холодная. Она, кстати, послужила Аксакову для его знаменитого трактата о рыбной ловле.

Перейдя ее по железнодорожной насыпи, Званцев шел высоким тенистым Абрамцевским берегом до плотины пруда в парке Аксаковской усадьбы. Там под сенью вековых деревьев занимался он своей рукописью, правя главы о трагической любви космических Ромео и Джульетты, разделенных уже не родовой ненавистью Монтекки и Капулетти, а межконтинентальным конфликтом раздираемых “безумием разума” обитателей обреченной Фаэны. На том самом месте, с которого художник Васнецов рисовал свою Аленушку, Званцев шептал пришедший в голову экспромт:

Кто вы, кого покинул разум

В неисчислимые века?

В войну кто потерял всё разом,

Что скрыла Времени река?

Глубоко скорбя о судьбе инопланетного человечества, поднимался Званцев по аллее зеленых великанов, заботливо огороженных полисадничками, к помещичьему дому, где теперь был музей, а прежде у Аксакова, а затем Мамонтова, бывали знаменитые люди серебряного века, начиная с Гоголя, читавшего здесь “Мертвые души”, и кончая великолепной семьей художников Серова, Васнецова и Врубеля. Неподалеку – сказочный Васнецовский миниатюрный храм, построенный по его рисунку, с его внутренней росписью и внешней отделкой, напоминал красотой творчество великих предшественников. С особым чувством Званцев бродил недалеко от усадьбы с традиционной колоннадой по полянке, где Гоголь любил собирать грибы, заботливо пересаженные Аксаковым к его приезду из ближней дубовой рощи. Позже там Васнецов написал своих богатырей, находя натуру в соседних деревнях.

Совсем в других условиях складывалась судьба героев Званцева, но атмосфера Абрамцевской усадьбы накладывала свой неизгладимый отпечаток, давала простор фантазии и лиризму.

Это остро чувствовал постоянный художник писателя Юрий Георгиевич Макаров, живо обсуждая с ним рукопись.

– Но при гибели планеты вы должны сохранить наших героев, которых я уже нарисовал, – настаивал художник, прочтя первые главы.

– А я их сохраню, – обещал автор.

– Да как они уцелеют, если все океаны Фаэны взорвутся из-за развязанной там войны.

– В космической экспедиции на другой планете Земе, где мы с вами живем.

– Так им некуда будет вернуться!

– Именно так, Юрий Георгиевич.

– Постойте, постойте, Александр Петрович! Как зовут наших с вами героев? Аве и Мада?

– Аве и Мада, – подтвердил писатель.

– Кажется, я раскрыл вашу маленькую хитрость!

– Неужели?

– Конечно! Имена эти надо прочесть наоборот. Получится АДАМ И ЕВА. И придется им в романе остаться на Земле, как прародителям нашим, а нам всем счесть себя потомками фаэтов, погубивших себя в ядерной войне?

– Может быть, это поможет людям вовремя одуматься. Ведь кольцо астероидов не выдумано и чертовски походит на кольцо планетных обломков, которые не должны появиться в космосе еще раз!

– Дай Бог, чтобы Бог дал!

– Так говорил Паустовский.

– Так все люди Земли скажут, за исключением негодяев, которые кое-где ими правят.

Три года печатал маленький “Искатель” большой роман “Фаэты”. Настала пора сдать рукопись редакторше, выделенной Максимовой.

Роман, уже напечатанный в “Искателе”, был признан удавшимся, и договор на него перезаключен по высшей ставке.

Узнав об этом, друг Званцева Юрко Тушкан изумился:

– Ну ты, колдун, Сашко! И не заплатил заинтересованным лицам “полагающиеся” шесть тысяч рублей?

Званцев возмущенно замотал головой.

Он по-прежнему обитал летом в чудесном Абрамцеве, гуляя со своим любимым псом боксером Бемсом.

В этот раз он не просто обдумывал очередной замысел, а шел с маленькой корзиночкой к знакомым садоводам за клубникой.

Укорачивая дорогу, он пошел через участок Гали Хенкиной, жены знакомого шахматного журналиста Виктора Хенкина. Она стояла на крыльце и пригласила писателя зайти.

Телевизор был включен. Шла передача “Очевидное – невероятное”, где ведущий Сергей Петрович Капица, сын знаменитого академика, пытался обосновать ортодоксальный вывод из очередной версии тунгусского взрыва 1908-го года.

– Вы только послушайте, что здесь говорится “у ковра науки”, – произнесла острая на язык юристка Галя Хенкина, и ахнула.

Дверь с веранды сама собой открылась, и в ней появился боксер Бемс, держа в зубах оставленную Званцевым на ступеньках крыльца корзиночку для ягод.

Званцев подчинился собачьему укору и, не досмотрев передачи, простился с хозяйкой, отправившись за клубникой.

А когда принес ягоды на дачу, Танюша протянула ему телеграмму от редакторши “Фаэтов”.

“Роман под ударом ученых. Срочно приезжайте”. Дальше – домашний адрес и подпись.

Званцев, помня былую реакцию ученых на его романы, в душе благодарил редакторшу за своевременный сигнал, тотчас помчался к ней в Москву, по случаю воскресного дня, по домашнему адресу.

Он нашел нужный дом в районе Зоопарка. В подъезде строгая тетя-дежурная долго расспрашивала к кому и зачем он идет, сообщив, наконец, что это кооперативный дом работников КГБ. Не задавая себе ненужных вопросов, он вошел в уютную, со вкусом отделанную квартиру.

– Я рада, что вы приехали ко мне. Вы единственный, кто может выручить меня. Я сварю вам кофе. Французский коньяк полувековой выдержки.

– Спасибо. Мне ничего не надо. Но что с вами случилось?

– Ах, не говорите. Меня посадят в тюрьму, а без меня ваш роман не выйдет.

– В тюрьму? Как это может быть?

– Это дом КГБ. Если я не заплачу очередной взнос их кооперативу, то… Вы понимаете?

– Признаться, нет.

– Это же КГБ! И этим все сказано!

– Но Берии давно нет!

– Ах, Боже мой! Когда это было, чтобы хрен слаще редьки был? Дайте мне шесть тысяч взаймы.

Званцев, невольно вспомнил Юрко Тушкана, говорившего о такой сумме, и сказал:

– Таких денег у меня с собой нет. Но три тысячи я вам дам.

– Ну, хотя бы! Давайте, давайте!

– Я вам выпишу именной чек, и вы завтра утром получите деньги в Сберкассе на Пушкинской улице, шестнадцать.

– Че-ек? – разочарованно протянула хозяйка неоплаченной квартиры. – А меня не посадят с ним?

– Что вы! Я никогда не рассчитываюсь наличными, а выписываю чек. И когда даю взаймы, то мне возвращают долг в эту же Сберкассу на мой счет.

– Как в банке, – вздохнула она.

– Как в банке, – подтвердил Званцев.

“Шесть тысяч! Что это совпадение? – размышлял он, покидая уютную квартиру в кооперативном доме работников КГБ.

На следующий день 3 000 рублей были сняты со счета Званцева, а через три месяца возвращены обратно.

Вскоре роман “Фаэты” вышел отдельной книгой и никаких протестов со стороны науки не вызвал.

Званцев считал, что выполнил завещание великого ученого.

Глава четвертая. Академия “безумных наук”

Он – академик, и всем известен,

Обрел он славу все ж наконец.

Безумству храбрых поём мы песни.

Отваге мысли – хвалы венец! Весна Закатова

Званцеву, действительному члену Общества испытателей природы при Московском университете, позвонил по телефону председатель секции физики профессор Дружкин:

– Не могу не выразить сожаления, что Великий физик Нильс Бор встречался с писателями под вашим председательством, но не посетил нашего Общества, действительными членами которого были не только Тимирязев, но и Фарадей.

– Могу только сожалеть об этом. Встреча была очень интересной.

– Конечно, он повторил свою знаменитую мысль о кризисном переизбытке физических знаний в ожидании сказочной силы “безумных идей”?

– Да он говорил об этом, приведя пример теории относительности двадцатипятилетнего патентоведа Альберта Эйнштейна из Швейцарии.

– Но Бор не сказал, о тщетных попытках Эйнштейна создать единую теорию поля?

– Нет, он этого не касался.

– Тогда я приглашаю вас на встречу с научным сотрудником Пулковской обсерватории, нашим ленинградским действительным членом Общества испытателей природы, с которым стоило бы повстречаться Нильсу Бору, чтобы воочию увидеть носителя безумных идей физики завтрашнего дня.

– При такой вашей подаче предстоящей встречи я боюсь остаться без места в большой аудитории Зоомузея, которая за вами закреплена.

– Вам – почетное место в первом ряду.

Званцев пообещал непременно быть.

С первого ряда, где не было пюпитров, как во всех остальных рядах, уходивших амфитеатром к высокому потолку, навстречу Званцеву поднялся русский богатырь с картины Васнецова, только без бороды:

– Лев Александрович Дружкин описал мне вас, и я сразу узнал. Я буду вашим соседом. Протодьяконов Михаил Михайлович. Будем знакомы.

– Очень рад. Дружкин рассказывал мне о вас. Профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники. Заместитель директора Института Физики Земли Академии Наук СССР.

– Лев Александрович перестарался. Слава Богу, уже не замдиректора. С плеч долой. Теперь только Зав. лабораторией.

В аудиторию вошел Дружкин в сопровождении невысокого, склонного к полноте человека, направляясь к стоящим Званцеву и Протодьяконову.

– Позвольте представать вам, Александр Петрович и Михаил Михайлович, нашего советского Эйнштейна Илью Львовича Герловина, вторгающегося в физику наших дней с позиций двадцать первого века.

– Рад познакомится с обладателем Машины времени, – отозвался Званцев.

– Я читал ваши книги, Александр Петрович, и был уверен, что вы обладаете такой машиной и щедро предоставляете ее читателям, перенося их в будущее, – с предельной вежливостью раскланялся Герловин, пожимая Званцеву руку.

– А это, – продолжал, обращаясь к Герловину, Дружкин, – ваш потенциальный сторонник, заслуженный деятель науки и техники, один из руководителей Института физики Земли Академии Наук, профессор Протодьяконов Михаил Михайлович.

– Очень рад, Михаил Михайлович, – с той же вежливостью поздоровался ленинградский гость. – Я читал в “Технике – молодежи” вашу интереснейшую теорию электронных оболочек. Вы оказались удачливее меня, опубликовав новую идею хотя бы в популярном журнале. То о чем я доложу вам сегодня, мне не удается нигде опубликовать.

– Что расходится с ортодоксальными взглядами, проходит с трудом, – ответил Протодьяконов.

Дружкин с Герловиным прошли за длинный стол перед занимавшей всю стену доской, и он представил слушателям гостя, который заговорил тихим, но уверенным голосом:

– Когда я начинал свою работу четверть века назад, “неделимый”, в переводе с древнегреческого, атом уже был разделен. И физики знали шесть элементарных частиц, определяющих гипотетическое “планетарное” строение атома, предложенное Нильсом Бором, когда ядро атома – протон, уподобляется солнцу, а вращающиеся вокруг него электроны – планетам. Эта гипотеза лучше всего дает ощущение бесконечности. Если электрон – минипланета со всеми видами вещества, то они тоже состоят из миниатомов с миниэлектронами, подобными мини-минипланетам и так углубляясь до бесконечности. На самом деле все обстоит не так просто, а может быть, вернее сказать, значительно проще. Сейчас элементарных частиц известно уже свыше двухсот, большинство из них короткоживущие, миллионную долю секунды. Сразу замечу, что это с нашей “неподвижной” точки зрения, а с точки зрения самих частиц, двигающихся с субсветовыми скоростями, когда их время, по теории относительности, бесконечно растягивается, наша миллионная доля секунды для обитателей этих частиц, если бы они существовали, обернулась бы, многими миллиардами их лет.

Шорох пронесся по аудитории от этого неожиданного сопоставления. Но сюрпризы еще должны были просыпаться на слушателей дождем, и Герловин продолжал:

– Это обилие составных частей атома, казалось бы, совсем ненужных, ставит современную науку в тупик. Из подобного кризиса в конце прошлого века она с помощью Эйнштейна с трудом выбралась. Недаром, появилась забавная байка о том, как в далеком грядущем на Всегалактическом съезде разумных обитателей межзвездных миров один из маститых ученых того времени поднимет свои щупальца и телепатитчески произнесет: “Земля? Ах, это та планета, где жил Эйнштейн!”. Великие мыслители нашего времени, в частности, Владимир Ильич Ленин, видят неисчерпаемость электрона во Вселенной, которая бесконечна, не только вдаль и вширь, но и вглубь. Я сделал лишь первый робкий шаг, отталкиваясь от того, что Природа любит простоту. И я рискнул предположить, что существуют не двести с лишком элементарных частиц, а всего одна…

И снова шорох пробежал по скамьям снизу до самого потолка.

– Одна, но в разных состояниях. Я представил себе эту ПЕРВОЧАСТИЦУ, как два концентричных кольца, по которым движутся со световой скоростью электрические заряды противоположного знака. Как известно, кольцевой ток не излучает, количество зарядов на внешнем кольце на единицу больше, и если он отрицательный, то перед нами электрон. Если положительный, то – позитрон или протон. Обратите внимание на люстру под потолком. Два концентрических обруча с электрическими лампочками. Это наглядная модель Первочастицы. С помощью математического аппарата удалось показать все возможные комбинации устойчивых, взаимокомпенсированных кольцевых токов и создать периодическую систему элементарных частиц, подобную Менделеевской. И, что самое интересное, – это полное совпадение теоретических параметров с экспериментальными.

И Герловин, развернув принесенный рулон ватмана с изображением удивительной таблицы, показал, где расположены в ней классические частицы, а также множество новых, неизвестных, укладывающихся в соответствующие их параметрам пустые клетки, предсказывавшие открытие еще неизвестных частиц. Причем для вновь появляющихся, всегда находятся предназначенные им места.

– Звучит, как научная сказка. Но поддается проверке. Займусь этим незамедлительно, – тихо сказал Протодьяконов.

– Буду признателен, если сообщите мне ее результаты, – попросил Званцев.

– Тогда позвольте пригласить вас к себе, вместе с Герловиным. Мы побеседуем втроем о физике.

– С удовольствием, в особенности, если вы позволите мне захватить с собой старшего сына Олега Александровича. Он военный моряк, инженер и может быть полезным Илье Львовичу.

– Договорились. Уточняем когда – после лекции.

Герловина засыпали вопросами. Общее недоумение вызвал отказ научных печатных органов опубликовать работы Герловина.

– Я не хочу, чтобы первая публикация была за рубежом, скажем, в “Нейчер”, открытом для всего нового, непризнанного. Я помещаю статьи в "Докладах" Академии Наук, но только те, которые представлены академиками. В этот мой приезд, к счастью, удалось организовать научные семинары в двух академических институтах, имени Лебедеваа и в Черногрязке. Хочется надеяться, что после встречи здесь с вами и этих семинаров научные круги заинтересуются моими попытками вторгнуться в неизвестное.

– Беда в том, что это будет не ими сделано, – тихо заметил Протодьяконов.

Он оказался прав. Званцев, человек неравнодушный и увлекающийся, побывал на этих двух научных семинарах и даже принял участие в дискуссиях, стараясь развеять холод, с каким физики, не давшие никаких новых идей, принимали чужую идею, со стороны.

А довоенный знакомый Званцева по сверхпроводимости из Харькова Халатников опубликовал в газете статью против теории Герловина, якобы не отвечающей экспериментам, хотя полное совпадение теоретических выводов с опытами было в ее основе.

Квартира Протодьяконова помешалась в жилых корпусах нового высотного здания гостиницы “Украина”.

Придирчивая лифтерша в подъезде, как в кооперативном доме работников КГБ, въедливо допрашивала Званцева и сопровождавшего его молодого военного моряка, капитана второго ранга, к кому и зачем они идут, прежде, чем открыла лифт и указала этаж.