Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)

Времён минувших слабый след.

Найдут искатели ответы

На все загадки прошлых лет.

Пусть встанут новые вопросы,

Чтоб острой мыслью их решить.

На “корабле наук” – “матросы”,

И бурей их не устрашить!

В шторм рвутся к цели, в мир открытий,

И будут тайны все открыты! сонет А. Казанцева

Глава первая. Аноним

Кто он? Пришелец далей звёздных,

Приют нашедший у людей?

Иль недугом страдает грозным?

А может просто чародей? Весна Закатова

Возвращаясь поздно вечером к себе домой, Званцев обнаружил в почтовом ящике тетрадь рисовальной бумаги, исписанной мелким, но четким почерком. Текст сопровождался тщательно и умело сделанными чертежами. Подписи, если не считать неразборчивой закорючки, под рукописью не было.

Дело касалось древнего метагалического сооружения Стоунхендж близ Лондона. Оно, подчиненное какому-то четкому замыслу, состояло из огромных, не встречающихся в этой местности плит, когда-то доставленных сюда неведомым путем из далеких гор. Расположенные попарно по кругу, они образовывали между собой щели, куда в строго определенное время проникали солнечные лучи. Ученые сделали вывод, что это не просто давний языческий храм, а древняя обсерватория, позволявшая вести небесные наблюдения.

Автор анонимной рукописи пошел много дальше и проанализировал план сооружения, состоящего из нескольких концентрических кругов.

Остроумным геометрическим приемом автор показал, что из этого плана можно получить параметры солнечной системы!

Стоунхендж сооружен свыше двух тысяч лет назад полудикими племенами древних бриттов. Они безусловно не могли заложить в свое сооружение такие недоступные им знания. И зачем?

Не веря самому себе, Званцев повез рукопись профессору Протодьяконову. Тот, заинтересованный, оставил ее у себя на пару дней, чтобы разобраться.

В назначенный день Званцев приехал к нему на квартиру. Михаил Михайлович встретил его с лукавой улыбкой:

– Ну, опять вы дали мне возможность расшифровать ваше имя под этой тщательно заполненной тетрадью. Захотелось разыграть симпатизирующего вам профессора?

– Что вы, Михаил Михайлович! Это не Аве и Мада. Я не имею никакого отношения к этому исследованию. Тем более, что я привез вам продолжение, снова подкинутое мне в почтовый ящик.

– А ну-ка, ну-ка! Какой еще сюрприз вы мне приготовили?

– В том-то и дело, что не я, а неведомо кто анализирует пентаграмму, получающуюся геометрически из плана Стоунхенджа и почему-то нарисованной на старинной картине Дюрера “Меланхолия”.

– Это даже интереснее, чем розыгрыш, в котором Дюрер принять участие не мог.

– И все же каково ваше мнение о первой части рукописи?

– Она ошеломляет. Я мог допустить, что это сделали вы. Но предположить, что древние бритты закладывали астрономические параметры в расположение своего сооружения невозможно. Это становится в ряд с вашими статуэтками древних космонавтов “догу”, как доказательство межпланетного общения. Но пентаграмма, видимо, замахивается на большее.

– Именно так, Михаил Михайлович. Пентаграмма имеет универсальный характер применительно к земной Природе. Я думаю, что хорошо было бы поставить такой доклад в Обществе испытателей природы у Дружкина.

– Они никогда не заслушают анонима.

– А ведь ничем другим, кроме инопланетного вмешательства этого не объяснить.

– Да, гости из космоса стучатся в дверь.

– Кто стучится в дверь? – заглянула в переднюю Кира Андреевна. – Здравствуйте, Александр Петрович.

– Это был иносказательный стук, – объяснил муж.

– Миша, что же ты не проводишь гостя к себе?

– И то! В ногах правды нет. Пойдем сядем, поищем ее в этой самой пентаграмме.

Пентаграмма была разносторонним пятиугольником, полученном при разделении окружности на 11 частей (исходя из того, что π = 22/7) фигурой с основанием из трех частей, двух длинных боковин тоже по три части, идущих от нее вверх и двух малых по одной части у вершины. (Так: 3+3+3+1+1 = 11). Эта странная фигура, заложенная в плане Стоунхенджа, оказывается, лежит в основе множества природных построений, что было непостижимо угадано Дюрером и отображено в его известной картине “Меланхолия”.

По телефону Протодьяконову позвонила Танюша, жена Званцева, и передала Саше, что обнаружила в почтовом ящике третью анонимную тетрадь.

Званцев с Протодьяконовым переглянулись.

– Извините, Михаил Михайлович, не терпится. Поеду, посмотрю. И, если не возражаете, позвоню, вам по телефону.

– Да, пожалуйста, вы меня раззадорили. Я ведь человек увлекающийся. А тут “черная маска” от науки, – и он улыбнулся.

Званцев приехал домой и, даже не сняв уличной куртки, углубился в третью тетрадь анонима.

В ней его ждал новый сюрприз.

Построение пентаграммы содержало основной угол, аноним назвал его “альфа”. Так этот угол или кратные ему углы присутствовали во всех геологических образованиях Земли, и вообще во всем, что на ней существует.

Званцев позвонил Протодьяконову и услышал возглас удивления в трубке.

А на следедующий день в 7 часов утра его поднял с постели телефонный звонок.

– Простите, Александр Петрович. У меня только что кончилась смена, и я звоню вам из дежурки. В другое время телефона у меня не будет, а на автомат у меня монет нет.

– Да кто это говорит? И чем служить могу?

– Я тот автор, который передал вам частями, чтобы вас заинтересовать, свою работу о Стоунхендже, Терешин Валентин Фролович, бывший офицер Советской армии. Я надеялся, что вы посмотрите мою работу. Неужели это просто чепуха?

– Нет, Валентин Фролович. Я познакомил с ней крупного ученого. Он весьма заинтересовался ею.

– Могу ли я поговорить с вами или с ним?

– Да приходите хоть сегодня в 9 часов. Адрес вам известен. Дверь рядом со знакомым вам почтовым ящиком.

– Да, я знаю, – на полном серьезе ответил Терещин. – В 9 по московскому времени буду у вас.

И точно в 9 у входной двери раздался звонок.

Званцев много читал о свидетелях посадок НЛО, якобы видевших космических пилотов, малорослых, с большими головами и огромными, косо расположенными глазами. И теперь он ошеломленно смотрел перед собой.

Перед ним стоял маленький, пропорционально сложенный человечек, не более полутора метров ростом, с мелкими чертами несколько скованного лица.

Званцев провел его к себе в кабинет и достал подброшенные в его почтовый ящик тетради.

– Не скрою, вы поразили нас с профессором Протодьяконовым своими запредельными для современной науки исследованиями. Расскажите, кто вы такой, владеющий такими знаниями?

– Я просто исследватель-любитель. Образование мое – танковое училище. После окончания нес службу в Кубинке, на танковом полигоне. Живу там, в военном городке вместе с женой и дочерью. Из армии ушел, не сочтя себя способным для несения военной службы. К такому выводу пришел, когда на моих глазах на Минском шоссе под машину попала женщина с ребенком, а я, стоял рядом, оцепенел от ужаса при виде мчащейся машины, и не сумел спасти несчастную, которую мог и должен был вытолкнуть из-под колес. Такие офицеры в армии не нужны, и я подал в отставку.

Званцев слушал необычайную откровенность незнакомца и размышлял о его странностях, начиная со службы в армии, куда людей его роста не берут, скованности лица и этого приговора самому себе, рассказанного едва знакомому человеку.

– И где же вы теперь, после Кубинки?

– Во главе старичков и старушек, охраняющих склады под Новым Арбатом.

– И занимаетесь Стоунхенджем?

– Я им заинтересовался еще в армии. Теперь в охране времени для этого прибавилось.

– Но почему вы обратились ко мне, далекому от таких проблем?

– Я прочитал ваш рассказ “Марсианин”, как он пришел к вам и в доказательство того, что он с Марса, передал рукопись, написанную неведомой письменностью на неизвестном языке, который не мог выдумать один человек. Расшифровать рукопись взялся у вас академик, прочитавший с помощью электронно-вычислительной машины иероглифы майя. Вот я и сыграл с вами в Марсианина по вашей схеме.

Званцев с удивлением смотрел на своего гостя. Недавно к нему приходил “Иисус Христос”, оказавшийся техником по телевизорам из Львова, обнаружившим в себе необыкновенную силу внушения и вообразившим себя Иисусом Христом. Так не с подобным ли случаем он имеет теперь дело?

Гость, словно прочел его мысли:

– Не считайте меня за сумасшедшего. Я – не Александр Македонский и не Наполеон, а дилетант, исследующий Стоунхендж, которым вы с вашим профессором заинтересовались, – с некоторой жесткостью сказал он.

– Я успел позвонить ему до вашего прихода, и он ждет нас, если вы ничего не имеете против.

– А на чем мы поедем? На метро? Я забыл свой проездной билет. Вам придется заплатить за меня.

– Поедем на моей машине. Бесплатно.

– Но шофер – это лишние уши.

– Без шофера.

– Тогда другое дело. В пути можно поговорить.

– Конечно. Я не знал, что вы засекречиваете свою работу.

– Надо, чтобы они не узнали об этом раньше времени.

Званцев не понял кто такие “они”, но не стал допытываться.

В машине, несмотря на отсутствие шофера, разговор не клеился. Терешин сосредоточенно молчал, и лицо его из скованного превратилось в каменное.

Только во дворе гостиницы “Украина”, где Званцев оставил машину, входя вместе с ним в подъезд, он услышал реплику загадочного гостя:

– Наконец-то мы под защитой крыши.

– От кого мы должны защищаться. Вы что-то не договариваете, Валентин Фролович.

– Я и так сказал много лишнего, – буркнул Терешин, и лицо его опять окаменело.

Званцев пропустил его вперед, и он прошагал мимо дежурной к лифту.

– Мальчик! Мальчик! Куда? Вернись! – погналась за ним толстая тетя.

Терешин обернулся, и она на мгновение онемела, заговорив потом крикливо:

– Нельзя же так, гражданин хороший, без спросу. Здесь подъезд не какой-нибудь, а с охраной. Сказать надо к кому пожаловать хотите и по какому-такому поводу.

Терешин молчал и зло смотрел на дежурную.

Подошел Званцев и все объяснил.

– Вас-то я еще намедни приметила, с бородкой. А мальчишки здесь постоянно шастают. Гляди в оба. А энтот-то, что с вами, какой народности будет?

– Марсианин, – неожиданно выпалил Терешин.

– Скажи пожалуйста! И откуда только ни понаедут, – говорил строгий страж подъезда, открывая своим ключом дверцу лифта.

Профессорская квартира была на четвертом этаже рядом с лифтом. Протодьяконов сам открыл дверь, пропуская гостей в переднюю.

Никакого удивления внешний вид Терешина у него не вызвал.

Они сели втроем за стол, как когда-то с Герловиным, и разложили тетради рисовальной бумаги, исписанные четким мелким почерком.

– Вы меня извините, Валентин Фролович. Александр Петрович знает, какой я дотошный придира. Восхищаясь вашими выводами, я проверил все ваши математические приемы. Я сам увлекался “Арифметикой” Диофанта, решая его замысловатые задачи непременно давними арифметическим способом, хотя значительно проще было бы воспользоваться тригонометрическими функциями или алгебраическими приемами. То же самое у вас. Вы остроумно решаете свои проблемы, не прибегая, ни к тригонометрии, ни к высшей алгебре. Вот, например, здесь. Насколько проще прийти к вашему выводу через тригонометрические функции, а не блестящим, но допотопным методом.

Терешин слушал с безжизненно равнодушным лицом, казалось бы, безучастный к замечаниям профессора.

Михаил Михайлович закончил свои “придирки” словами:

– Вы представляетесь мне человеком не от мира сего. Но расскажите мне о себе. Ведь то, что рассказал мне по телефону о вас Александр Петрович выходит из ряда вон. Такой блестящий исследователь и сидит в сторожке подвалов Нового Арбата. Я не Бог весть какая птица, но заведую лабораторией в Институте физики Земли, и предлагаю вам место инженера в моей лаборатории. Мы включим в наш план вашу тему и вы, получая куда больше, чем за охрану складов, будете заниматься только своей теорией, чему отдавали до сих пор свой досуг.

Терешин задумался, по его невыразительному лицу пробегали тени:

– Я очень благодарен вам, Михаил Михайлович. Но я вынужден отказаться. Мне не разрешают принять ваше предложение.

– Кто не разрешает? – в один голос спросили и Протодьяконов, и Званцев.

– Мои убеждения. Я не могу принять подаяния.

– Помилуйте, какое же это подаяние! – запротестовал Протодьяконов. – Эдак я от профессорского жалованья должен отказаться.

– Мне, с недостатком моих знаний, занимать инженерную должность не пристало, – сказал маленький человечек, гордо вскинув голову.

Профессор не стал настаивать.

Кира Андреевна пригласила утренних гостей на кухню:

– Позвольте предложить вам второй завтрак. Ленч, говоря по-английски.

Терешин, не произнеся ни слова, направился следом за ней на кухню и первым уселся за стол.

Яичницу с ветчиной он уплетал за обе щеки с видом явно голодного человека.

– Подкиньте меня до Белорусского вокзала, – попросил он Званцева, садясь в его машину.

– Скажите, Валентин Фролович. Почему вы отклонили предложение Михаила Михайловича? – спрашивал Званцев в пути. – Вы ведь нуждаетесь в средствах. И почему, как мне показалось, удивились, когда он пользовался тригонометрическими функциями?

– Потому что не имел о них представления.

– Вы меня удивляете, Валентин Фролович. Разве в танковом училище вас не знакомили с тригонометрией?

– Может быть, – уклончиво ответил Терешин и замолчал.

Званцев ломал себе голову. Кто же сидит с ним рядом? Бывший офицер, которого не могли взять в армию из-за малого роста? Выпускник танкового училища, где не знакомили с тригонометрией? Почему его квартира в военном городке при танковом полигоне, куда без пропуска не войти? Как понять его визит к писателю, после прочтения фантастического рассказа о якобы побывавшем у него марсианине?

Не побуждаемый никакими вопросами Терешин вдруг заговорил:

– Вы думаете я все это сам написал?

– Почерк явно ваш. И чертежи тоже.

– Я только записывал. Это все мне “они” подсказали. Вот почему я не мог пойти в лабораторию профессора.

“Бедняга! – подумал Званцев. – Он, конечно, болен, и приписывает собственные озарения внешним неведомым силам, влияющим на него.”

– Я принесу вам удивительное решение задачи древнеегипетских жрецов бога Ра, которую должен был решить каждый, кто становился жрецом, запертый в каземат с колодцем Лотоса. Не найдя решения, он там умирал. Вы напишите об этом рассказ, а то я не сумею.

– Охотно, – согласился Званцев, подумав, что так сможет помочь маленькому гордецу. – Разумеется, это будет наш общий рассказ, и вы получите гонорар.

– При условии, что там будет значится мой псевдоним.

– Пожалуйста. Это ваше право. Какой же?

– Мариан Сиянин. Пишется Мар-точка-Сиянин.

– Однако! – воскликнул Званцев, но сдержался и больше ничего не сказал. Но подумал:

“Недаром, знакомство сразу же началось с отрицания, что он ни Александр Македонский, ни Наполеон, (а Марсианин, в чем не признался, предоставляя Званцеву самому убедиться в этом). И он будто подвержен чьему-то влиянию из Космоса, выполняя свою миссию на Земле. И не так уж все невероятно!” И Званцев снова вспомнил о техника по телевизорам из Львова, уверявшего, что он Иисус Христос ”.

В следующий раз Терешин явился без предупреждения, умоляя спрятать его от погони… от самого вокзала. Званцев уверил его, что у него он в безопасности.

Званцев понимал ограниченные возможности Терешина, которому не пробиться на страницы серьезных научных журналов, и открытие его останется втуне. И он задумал помочь любителю от науки.

– Вот мы с вами создаем рассказ на предложенную вами тему, – обратился он к успокоившемуся Терешину. – Отчего бы вам не взять в соавторы молодого энергичного ученого? Он научно оформил бы вашу работу, пробил ее публикацию, сделал общим достоянием.

– Я не собака на сене. Но где его взять, такого?

– У меня есть на примете кандидат геологических наук из Куйбышева, которого я мог бы заинтересовать вашими открытиями. Это Владимир Иванович Тюрин, кандидат наук, в литературе – Авинский, по фамилии матери. Я бы опубликовал вашу совместную статью в альманахе “На суше и на море”.

– Я готов с ним познакомиться.

Так Званцев создал обещающее научное содружество, сумев заинтересовать ученого Стоунхенджем, послужившим усилиями Авинского созданию научного направления “альфаметрики”, сулившей переворот в некоторых областях знания.

Но в поэзию крылатой мечты вмешалась грубая проза.

После празднования нового 1974-го года Терешин явился к Званцеву понурый, расстроенный.

– Что случилось Валентин Фролович? – спросил Званцев.

– Стыдно сказать, Александр Петрович, выгнали меня со службы.

– Почему?

– Старички мои и старушки из военизированной охраны Новый год решили встретить. И перепились все, а тут проверка нагрянула. Ну, и меня в шею, хотя я и не пью. У нас не принято.

– Где у вас? – спросил Званцев, едва не добавив (на Марсе?)

– Из Пучежа я. Есть такой богом забытый городок на Волге без железной дороги. Но нравы там строгие. Виноградники не растут, а из хлеба вино гнать грешно.

– Значит, вы теперь свободная птица. Место в лаборатории Протодьяконова за вами.

– Это исключено. Я уже отказался. Они мне там не помогут. Я уже договорился с братом в Пучеже. Будем вместе русские печи класть. Их теперь делать не умеют.

– С братом? В Пучеже? Печи? – не смог скрыть удивления Званцев. – А как же Авинский?

– Мы с ним обо всем договорились. Статья для вас уже готова. А его с альфаметроикой куда дальше моего заносит.

– Я на это надеялся. Наш рассказ “Колодец Лотоса” выходит из печати. Оставьте адрес, куда перевести гонорар.

– Это хорошо. Я костюм себе куплю.

Из Пучежа Званцев получил большую биографическую работу Терешина о местном изобретателе-самоучке, сыне волжского бурлака, первым в мире предложившем в ХIХ веке подводную лодку и многое другое, из чего до нас дошел его планиметр. Интересно, что он закончил жизнь редактором газеты “Петербургские новости”. Званцев передал рукопись в серию “Замечательных людей” “Молодой гвардии”, но некоего Зарубина в списке замечательных людей, о ком надлежало писать, не оказалось…

Он с горечью рассказал об этом Протодьяконову.

– Что делать, – вздохнул профессор. – В этом маленьком “марсианине”, или в человеке, воображающем себя им, больше способностей, чем допускает наша косность.

Летом к Званцеву в краткий свой визит в Москву зашел Терешин с журналом “Наука и жизнь”. Он расшифровывал помещенный там ребус, как послание инопланетян.

Услышав неприятие этого Званцевым, он ушел, хлопнув дверью.

В письме, присланном из Пучежа, он всячески оскорблял Званцева, издеваясь над “его жадными старческими мозгами, способными лишь на тесто в пироге, пользуясь чужой начинкой”. (Имеется в виду рассказ “Колодец Лотоса”).

Званцев в ярости на самого себя разорвал письмо на мелкие куски и оставил его без ответа.

Спустя месяц пришло от Терешина новое письмо, где он, как прежде, просил о всяческой помощи, но делал приписку, что извинений за прошлое письмо не будет.

Званцев снова не ответил “Мар. Сиянину”.

Авинский поддерживал с ним связь, но самостоятельно поднял альфаметрику на высоту прогнозов полезных ископаемых на Земном шаре, делая об этом доклады в Англии и Америке.

Профессор Протодьяконов скоропостижно скончался. Но Кира Андреевна с находившимся в Москве Герловиным решили, оберегая Званцева, ему о кончине Михаила Михайловича не сообщать.

Глава вторая. Еврокон

Фантасты первых стран соединяйтесь,

Чтоб заглянуть в грядущего окно!

Кларк, Бредбери, Ефремов, Лем и Званцев.

В романах ваших видится оно. Весна Закатова

Третий Конгресс фантастов Европы проводился в Польше, в городе Познани.

Рано утром через вестибюль отеля, где остановились делегаты конгресса, проходил человек, уже в летах, с седеющей бородкой, в тренировочном костюме, и выбегал на незнакомую улицу, сворачивал в парк и через полчаса возвращался обратно, даже не запыхавшись.

Званцев никогда, где бы он ни был, не пропускал утреннего оздоровительного бега с обязательным ледяным душем и гимнастикой по системе Миллера после него, сохраняя в свои годы былую бодрость и энергию.

Он приехал в Познань в составе советской делегации, вместе с претендующим на верховенство фантастом Парновым и секретарем правления московского отделения Союза писателей, приключенцем Кулешовым, по своему положению, возглавлявшем делегацию.

Заседания конгресса проходили в зале, где каждому участнику вручался радиоприемничек с несколькими кнопками, позволявшими слушать через наушник перевод выступления оратора на любом европейском языке.

В фойе на стеклянной витрине были выставлены книги участников конгресса, Еврокона, как называли его сокращенно.

Осмотрев книжную выставку, Званцев положил туда привезенную с собой книгу “Фаэты”. Никто, конечно, ее не читал, и могли только посмотреть на ее обложку в издании Детгиза.

Лидер европейских фантастов Станислав Лем, на родине которого проводился Еврокон, из Кракова в Познань не приехал. И Званцев вспоминал о его приезде в Москву и встрече с ним.

Его космические дневники Иона Тихого ставили его в один ряд с советскими фантастами, бредящими космосом. Роман “Магелланово облако” о дальнем космическом рейсе делал его соратником Ефремова и Званцева. Но в его “Возвращении”, вернувшиеся через долгий срок, по парадоксу времени Эйнштейна, деятельные космонавты застают на Земле застывшее скучающее общество пресыщенных благополучием людей, не знающих конфликтов и не стремящихся к ним. Люди из бурливого прошлого не находят себе места среди них и снова покидают Землю. В этом Романе Лем оказывается совсем другим.

В развернувшейся дискуссии со Званцевым и другими советскими фантастами Лем отстаивал право фантаста на “веерное творчество”. Сегодня он пишет роман о победе коммунизма на планете, а завтра наоборот – торжестве капиталистических отношений, о вечном конфликте богатства и нищеты. А в третьем романе видит какие-то иные основы общества без всякого насилия, принуждения и власти вообще.

Званцев, в ту пору еще не пришедший к пониманию многоликости литературы, где равноправно могут сосуществовать любые ее формы, доказывал тогда с позиций социалистического реализма, что такой “флюгерный писатель” не поднимается выше всех направлений в политике и философии, а просто не имеет собственной позиции, и ему не к чему звать читателей.

Но в личном общении Станислав Лем, превосходно знавший с детства русский язык, был приятнейшим и веселым человеком. Так, после устроенного в его честь приема в ресторане, он, изрядно подвыпив, согласился ехать ночевать не в гостиницу, а к своему соседу по столу, автору “Генератора чудес” Юрию Александровичу Долгушину, работавшему в войну в институте у Званцева с Иосифьяном на монтаже сказочных радиостанций частотной модуляции А-7.

Отвозил Лема к Долгушину домой Званцев в своей машине, а они вдвоем, сидя на заднем сидении, распевали русские, хорошо знакомые Лему, песни.

Ожидаемой новой встречи Званцева с Лемом в Познани не получилось.

Зато ждали его встречи неожиданные.

Все делегаты Конгресса обедали в одном ресторане за счет гостеприимных хозяев.

Званцев шел по проходу к своему столику, где уже сидели Парнов и Кулешов, когда дорогу ему преградил высокого роста плечистый поляк.

– Ну, истинный Петр Григорьевич идет! – воскликнул он. – Шурочка, здравствуй! Я – Татур. Твой школьный товарищ и друг Стасик.

– Стасик! – только и мог вымолвить Званцев от изумления. – Ну и здоров же ты!

– Я – кавалерийский офицер. Был у немцев в плену. В газете прочитал, что на Конгрессе будет Александр Званцев. Но не знал ты ли это? И пришел в ваш ресторан, чтобы убедиться. И вдруг смотрю, идет сам Петр Григорьевич. Он, конечно, уже не живет. Значит, это ты идешь. Как Витя? Как Магдадина Казимировна? Тоже не живет? Ах, как жаль! Она же полька! Да ты почти поляк. Впрочем, чему дивиться. Тебе под семьдесят, а мне и того больше. А ей было бы под сто. Так долго мало кто живет.

Найденный “Шурик” усадил друга за стол, не обращая внимание на косые взгляды своих соратников, и, продолжая оживленно вспоминать со Стасиком далекие годы и давно забытых людей. О многих он говорил “не живет”, многих не помнил.

Но лошадей Званцевского двора он, страстный лошадник, назвал всех по именам. И “коренного”, великолепного рысака Шалуна, и пристяжных, и несравненную Точеную, с которой Шурик выиграл приз на ипподроме.

– Надо ли так выставлять напоказ былое богатство вашей семьи? – тихо шепнул Званцеву Кулешов.

– А я родителей не стыжусь, – ответил Званцев. – Отец, инвалид Красной армии, был признанным общественником подмосковного города, мать, заслуженная учительница, награждена Орденом Ленина.

– То прекрасно есть, – воскликнул Стасик. – Она же дочь польского революционера, помню, гусарского полковника, сосланного в Сибирь за восстание 1863-го года. У тебя, Шурик, есть родня в Польше – Курдвановские. Можно познакомить с моим соседом. У него родословная рода Курдвановских на триста лет встарь. Я буду просить его прислать тебе ваше генеалогическое дерево. Оно у него на стенке висит.

– Только этого вам не хватало, члену партии, – прошептал Кулешов.

Но слова его утонули в поднявшемся шуме.

Кто-то вошел в ресторан, сразу окруженный людьми. Татур встал и, обладая завидным ростом, разглядел через их головы.

– То ж космонавт ваш, что прямо в космос вышел над Землей.

– Алексей Леонов! – воскликнул Званцев. – Он мне недавно первый значок космонавта вручал.

И он стал пробираться к Леонову между столиками. Тот увидел его, вышел навстречу, обнял и расцеловал.

– Вот как приобщаться надо к чужой славе, – сказал Парнов Кулешову.

Татур неодобрительно посмотрел на него.

Леонов подошел к столику:

– Мне машину открытую дали. Поехали гуртом город смотреть.

– Стасик, поедем? – предложил Званцев.

– Никак не можно, – замотал головой Татур.

– Но почему?

– Я град знаю.

– Вот и хорошо. Будешь нам рассказывать.

– Не можно, – твердил Стасик. – Ботинки свадебные.

– Так ведь не пешком. В машине.

– Ни. Жмут они.

– Свадебные и жмут? Ты что, женился недавно?

– Ни. Ни разу. Ботинки есть, свадеб не было.

Леонов ждал. Старые друзья распрощались, обещая писать друг другу.

Но переписка их прервалась, с появлением “Солидарности“ во главе с Лехом Валенса, и генеалогического дерева старинного рода внук полковника Курдвановского так и не получил.

И еще нашла его в Познани новая заместительница Главного редактора издательства “Молодая Гвардия” Инесса Федоровна Авраменко, приехавшая ознакомиться с работой конгресса.

– Почему вы не бываете больше у нас? – спросила она Званцева, выходя из зала после утреннего заседания.

– Это вопрос не ко мне, а к вашему руководству, Инесса Федоровна.

– Боже мой! Оно же полностью сменилось! Мне поручили увидеться с вами на Конгрессе.

– Для этого не требовалось ехать в Польшу.

– Не будьте таким ершистым. И дайте мне слово, что зайдете ко мне в издательство и покажете свою последнюю книгу. Я быстро читаю и верну вам.

– Я просто подарю вам авторский экземпляр.

– Тогда я приглашаю вас на сегодняшний вечерний просмотр немецкого фильма “Воспоминание о будущем”.

– Спасибо. Фильм, хоть и немецкий, но я имею к нему некоторое отношение.

– Тем более. Тогда вы меня пригласите.

– Будем вечером смотреть по взаимному приглашению. После моего выступления на вечернем заседании, на которое я тоже вас приглашаю.

– С удовольствием принимаю оба ваши приглашения.

Еще утром в номер Званцева вошел озабоченный Саша Кулешов.

– Поговорить надо, Александр Петрович, – многозначительно начал он.

– Всегда готов, Саша, – отозвался Званцев.

Саша Коган (Александр Петрович Кулешов в литературе, куда войти помог ему Званцев первыми публикациями в альманахе “На суше и на море”) свободно владея французским языком, (мать была известной переводчицей с французского) и, близкий к спортивным кругам, постоянно сопровождал спортивные делегации за рубежом.

В последние годы, пройдя в Союз писателей, он преуспел в его коридорах и даже стал секретарем правления Московской писательской организации.

– Вы должны мне помочь, Александр Петрович, как школьному другу вашей Танюши. Я, как руководитель советской делегации, попал в безвыходное положение. Советовался с Еремеем Иудовичем Парновым, и мы оба решили, что только вы можете разрядить обстановку.

– Да что такое у вас приключилось, что за детективный сюжет?

– Дело в том, Александр Петрович, что руководство Конгресса обратилось ко мне с негласной просьбой, чтобы вы отказались от предусмотренного на сегодня выступления. Оно по каким-то высшим соображениям для них нежелательно.

– Но это же идет вразрез со всеми принципами, заложенными в международную организацию, и что за опасность грозит конгрессу из-за моего выступления?!

– Не знаю, но представление мне сделано официально. Я сам ломал голову. Быть может, вчерашнее общение в ресторане с бывшим кавалерийским офицером играет роль? Недаром при инструктаже в ЦК нас предостерегали от общения с местным населением.

– Это же друг моего детства! – возмутился Званцев.

– Вы знаете, кем он был в детстве. Но не знаете, кем он стал теперь.

– Слушайте, Саша! Вы имеете дело не с мальчиком, а с человеком, прошедшим, в отличие от вас и Парнова, через огонь и воду, и медные трубы. Для меня совершенно ясно, о чем вы беседовали с Парновым и кому нежелательно мое выступление, причем даже неизвестно о чем! Я не забыл его провалившейся попытки запретить мне через партком выступать по телевидению. Так же обречена на провал и эта попытка, ставящая вас, оказавшегося у Парнова на поводу, в ложное положение. Я ведь могу сегодня во всеуслышание заявить об этом.

– Умоляю вас не делать этого! Ради нашей с Таней дружбы не делайте этого! Я вам все расскажу, во всем признаюсь. Я выдумал про руководство Конгресса, хотел предотвратить политический скандал. Парнов пригрозил выступить после вас и разгромить ваше выступление. Как будем мы выглядеть перед всеми фантастами Европы? У советской делегации, как и в писательской среде, нет единства? Это же позор!

– Позор в том, что вы и теперь пытаетесь воздействовать на меня.

– Да нет же, нет! Я хотел избежать скандала. Деритесь дома, а не здесь!

– От выступления я не откажусь. На шантаж не поддамся, – твердо отчеканил Званцев.

Кулешов понуро вышел из номера.

Выступление Званцева состоялось в назначенное время при переполненном зале Конгресса.

Он говорил о силе крылатой мечты, зовущей в светлое будущее. О просторах космоса и далеких братьях по разуму. О недопустимости войн в грядущем и об общем стремлении людей к миру и красоте.

И тотчас Парнов потребовал внеочередного слова. Западные писатели посовещались в президиуме, и, не предвидя ничего дурного, предоставили Парнову трибуну.

Парнов с кипящей яростью, если не сказать с пеной у рта, набросился на предыдущего оратора, то есть на Званцева, не называя его по имени: