Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)

Ничего не поделаешь. Грише пришлось подчиниться. Радушная хозяйка без конца подливала в тарелки дымящийся борщ и все говорила:

– Кушайте, кушайте, спасибо вам!

– Ох, и вкусный же борщ на этом острове!

После обеда профессор в полушубке и сидел на завалинке. К нему ласкались две огромные собаки: Лохтак, вожак, и Белуха, признанная предводительница собачьей стаи. Бородатый полярник рассказывал:

– Лохтак – медвежатник. Он выходит на медведя один или с Белухой. Они нападают на зверя одновременно с двух сторон, поочередно отвлекают его на себя, пока не подойдешь с ружьем. Лохтак уже пострадал однажды. Пуля прошла через медведя навылет и задела псу лопатку. Лохтак долго болел. Но к медвежьей охоте пристрастия не потерял.

Профессор удивился, почему, эти страшные псы так ласковы даже с незнакомыми людьми. Полярник объяснил, что собаки Севера всех людей считают друзьями. Враги – это звери: медведь, нерпа.

Лохтак отбежал от дома и лег у обрыва, недалеко от бани.

– Караулит нерпу. Когда нерпа высунет голову, Лохтак поднимет лай – будет звать охотника,

– Вы напомнили мне о другой охоте… охоте за углем! Ведите меня к вашим залежам… Я так увлекся бревнами, что забыл, для чего проделал несколько тысяч километров.

– Пойдемте вниз, Сергей Никандрович, посмотрим на свежий обрыв. Наверное, там есть что-нибудь новое.

– Извольте! Любопытно посмотреть остатки никогда не существовавшей здесь растительности.

– Мы всю зиму углем топили, – скромно заметил полярник.

Вдруг Лохтак залаял.

– Что это? Нерпа? – забеспокоился профессор. Лохтак с тревожным лаем носился около бани, стоящей неподалеку от снесенного дома. Вдруг он бросился прочь. Раздался глухой рокот.

– Обвал! – тонко крикнул бородач.

Часть берега, где еще недавно стоял дом, исчезла, отвалилась, видимо как раз по трещине.

Качнулась маленькая избушка – баня. Профессор так и сел на завалинку.

Ухнуло с раскатами, словно артиллерийский залп. Дверь распахнулась. Из нее вылетел голый, намыленный Гриша. От него валил пар. На снегу оставались следы босых ног. В мгновение ока Гриша пролетел расстояние от бани до сарая и скрылся в нем. Лохтак гнался за ним, удивленно лая. Он никогда раньше не видел голых людей.

Профессор хохотал, слезы текли у него из глаз.

– Этот откроет! Этот непременно откроет новую землю, – задыхаясь, говорил он.

Через несколько минут вместе с бородатым полярником профессор спустился вниз. Там, где недавно берег нависал над морем, теперь лежала громадная куча смерзшегося песка, Через несколько часов волны снова начнут подтачивать берег. Сейчас они еще не доставали до нового обрыва, только слизывали обвалившиеся песчаные глыбы.

Полярник показал на черные полосы в отвесной стене.

– Уголь? – недоверчиво проговорил профессор. – Не может быть! Не верю.

Он подошел к стене, стал выковыривать черные куски. Полосы, отделенные песчаными прослойками, шли параллельно друг другу.

Профессор взвесил на руке черный кусок и стал подбрасывать его. Кусок оказался легче сухого дерева. Профессор заулыбался.

– Для самоваров, для самоваров, голубчик мой, такой уголь хорош.

Полярник непонимающе смотрел на профессора.

– У нас в Сибири самовары древесным углем ставят, – сказал полярник.

– Вот именно, – многозначительно заметил профессор. – А ну-ка пойдемте по бережку…

Некоторое время профессор и полярник шли молча.

– Ага! – закричал профессор. – Вот она, тайна вашего угля! – и тронул ногой гладкое, отшлифованное морем бревно с обтолканными, закругленными концами. Оно лежало у самой воды.

– Плавник? – удивился полярник.

– Ну да! – улыбнулся профессор. – Действительно, на нашем острове скопились остатки растительности, никогда здесь не росшей. Я ломал себе голову, откуда взялся на наносном острове уголь. Теперь я знаю. Он приплыл!

– Как приплыл?

– В течение столетий великие сибирские реки выбрасывали в маре стволы упавших в воду деревьев. Стволы выносились сюда, в эти широты. Волны выбрасывали бревна на берег, их засыпало песком. Занесенная песком древесина обугливалась. Правда, обугливание происходило не в таких условиях, как на материке. Потому и уголь здесь скорее похож на древесный, чем на каменный. Проходили столетия. Под давлением волн остров поднимался, поднимая и пласты угля.

– Надо собрать уголь лопатами, а то волны унесут.

– Правильно! Не давайте им уносить то, что они когда-то принесли. Прекрасное топливо, но это не каменный уголь. Если хотите знать, то это… как бы сказать… это “плавниковый” уголь! Конечно, это не “залежи” Его здесь ничтожное количество, да и не может быть больше. Но для зимовки хватит. А в общем любопытно.

Профессор присел на корточки и стал копаться в обнаженном пласте, напевая в седоватые усы. Он был в чудесном настроении.

– Сергей Никандрович! – Гриша в большом, не по росту полушубке присел на корточки рядом с профессором и заговорил взволнованным шепотом: – Открытие, Сергей Никандрович!

– Да, если хотите, открытие. “Плавниковый” уголь нигде не описан. Открытие сделано здесь на берегу.

– А я в бане сделал…

– В бане? Открытие? – удивился профессор.

– Я, может быть, Сергей Никандрович, ошибаюсь, только не думаю. Когда баню тряхнуло, я сразу себе представил, как берег словно ножом срезается. Ведь остров каждый год со всех сторон уменьшается метров на двадцать, на тридцать?

– Уменьшается, – согласился профессор.

– Что же через несколько десятков лет будет? Остров исчезнет.

– Исчезнет. Но ты не огорчайся. В другом месте море новый остров намоет. Не так давно в море Лаптевых такой остров появился…

– Но если острова исчезают, значит, могла быть и Земля Санникова, И Санников ее видел, и гуси на нее летели, и онкилоны на нее переселялись. Она существовала, а потом ее не стало. Она была исчезающим островом, как этот!

Юноша взволнованно смотрел на профессора.

– Это интересно… “плавниковый” уголь на исчезающем острове, – после долгого молчания сказал профессор. – А ты молодец, Гриша!

Профессор вскоре уехал в Москву, обещав написать в своей новой книге про гипотезу Гриши о Земле Санникова…”

Толстиков, рассказавший эту историю, стоял на капитанском мостике.

– Вот он, остров Исчезающий, – сказал он, передавая Званцеву бинокль. – На фоне берега можно различить двух собак. Их предстояло забрать вместе с покидающими остров полярниками.

Званцев рассматривал загадочную сушу в несколько километров длиной и километра в три шириной, когда-то поднявшуюся над поверхностью моря, и теперь снова растворяющуюся в нем.

Толстиков говорил:

– Идешь по нему, и ноги вязнут в песке.

И, как иллюстрацию к своему рассказу, подарил кусок “плавникового” угля, и писатель привез его с собой в Москву.

Глава шестая. На краю Земли

Обрыв скалы вдруг полетел

Невыразимо шумной стаей.

“Георгий Седов”, следуя по пути лейтенанта Седова, вошел в проливы островов Земли Франца Иосифа, самого ближнего к Северному полюсу, где спустя полвека после Седова водрузил красный флаг радист полярной станции “Северный полюс” Эрнст Теодорович Кренкель.

Он вошел теперь в салон капитана ледокольного корабля “Георгий Седов” со словами:

– Товарищ “генерал-фантаст”, разрешите обратиться?

Званцев оторвался от своей полярной новеллы “Против ветра” и обернулся к Кренкелю.

– Докладываю, – шутливо продолжал тот. – Ледяной мол по вашему проекту сооружен самой Природой, защитив путь в Бухту Тикси. Извольте полюбоваться.

Званцев вышел на палубу. То, что существовало в его воображении, воочию предстало перед ним на крайнем севере Баренцова моря.

Над поверхностью пролива стометровой ледяной полосой выступал, видимо, севший на мель айсберг, а за ним громоздились наседавшие друг на друга льдины. Дальше – необъятное ледяное поле, остановленное возникшей преградой. С юга на нее свободно набегала волна. Ледокольный корабль спокойно входил по защищенному от льдов проходу в знаменитую бухту самого северного архипелага.

– Глазам не верю! – восхищенно воскликнул Званцев. – Совсем так, как в моем задуманном романе.

– Значит, верно задумано инженер-фантастом, – подбодрил писателя Кренкель. – Вот она Бухта Тикси, откуда чрез остров Рудольфа лейтенант Седов отправился к Северному полюсу. В его время туда никто добраться не мог. Бухта отличается еще своей скалой.

Званцев залюбовался отвесно обрывающимся к морю утесом-исполином, с белым его отражением в спокойной воде бухты.

На другом ее берегу виднелись домики полярной станции и высокая мачта радиоантенны.

Борис Ефимович, стоя на капитанском мостике, дал приветственный гудок прибытия.

И словно эхо отозвалось на гористом берегу. Подлинное чудо произошло у Званцева на глазах.

Только что белый, отражавшийся в воде обрыв вдруг почернел, и от него отделилась галдящая туча, шумно летя над водой. Это были птицы. Их белое оперение делало утес белым. Обнаженный базальт потемнел, когда испуганная гудком стая разом снялась со своих гнезд. И туча эта пролетела над кораблем, на миг затмив собой низкое солнце.

– Можно подумать, что пугливы и безобидны, – начал Кренкель, стоя рядом со Званцевым. – Но зимовал на полярной станции метеоролог Стогов. И на беду его поварихой там была капризная Элеонора из Прибалтики, гордячка, привыкшая к общему поклонению. И без мужа, а в Арктике это не годится! Андрей Стогов возьми и влюбись в эту красотку, руку и сердце ей предлагает. Начальник станции на Севере на все руки. Он и губернатор, он и врач, он и священник. Женить может. А она и говорит, что под венец пойдет, если Андрюша докажет, что он “настоящий мужчина”. Пусть с птичьей скалы, где гагар видимо-невидимо гнездится, пух ей гагачий достанет для легкой кухлянки. Она шила ее себе. Стогов заправским альпинистом был. По отвесной стене утеса, цепляясь за выступы, до птичьих гнезд добрался. Вы только посмотрите, какая крутизна. Дух захватывает, – и Кренкель указал на скалу, куда вернулись птицы, сделав утес снова белым.

– Я недавно беседовал с опытным альпинистом, академиком Таммом, – вспомнил Званцев. – Он говорил, что труднее всего спускаться.

– Элеонора это знала и, замирая от страха, следила за Андреем. А когда он спугнул птиц, успокоилась и торжествовала. Тут к ней подошел Начальник станции и про Андрея спрашивает, нигде его найти не может. Она не призналась, что подбила Стогова на опасное дело. А сама следила за ним, выполняющим ее прихоть. И вдруг увидела, что птицы возвращаются. Когда дело идет о защите птенцов, то гагары орлами становятся. И увидела Элеонора, как на прилипшую к отвесному утесу фигурку напала часть стаи, заслонив его собой. Они били врага крыльями и клевали незащищенное лицо, норовя, конечно, выклевать глаза. Стогов прикрывая их одной рукой, отбивался другой. Вниз сорваться рисковал. Элеонора, видя это, бросилась в дом, схватила со стены над койкой прилегшего отдохнуть Начальника ружье и, выбежав наружу, выстрелила из обоих стволов. Эхо выстрелов прокатилось над бухтой, смешавшись с птичьим гомоном перепуганной, поднявшейся в воздух стаи. Скалолаз осторожно спустился и принес свою добычу невесте. Едва не погубила, но спасла его она. Пуху на кухлянку не хватило, но Начальник зимовки строго-настрого запретил Стогову даже приближаться к птичьей скале. А ему, коммунисту и атеисту, пришлось обвенчать Элеонору с Андреем по католическому обряду. На этом истая католичка настояла, вручив Начальнику молитвенник. Из него надо было прочесть формулу венчания. А в конце зимовки, когда Элеонора собралась в Ревель без остающегося еще на год Андрея, Начальник вынужден был развести молодоженов по советскому гражданскому кодексу. Вот такие у нас в холодной Арктике горячие дела, – закончил Кренкель, предлагая Званцеву сойти на берег. – А то можно и на скалу слазить? Как у нас со скалолазаньем? – сощурясь спросил он.

Званцев шутливо поднял обе руки вверх.

– А то бы я с ружьем подстраховал, – заверил Кренкель.

– Мне перед Фадеевым отчитаться надо, – на полном серьезе ответил Званцев, словно сам он, хоть сейчас, готов приступом брать утес.

След отважного лейтенанта Седова привел ледокольный корабль его имени к самому северному на Земном шаре клочку земли, к острову Рудольфа.

Капитан Борис Ефимович Ушаков посвятил легендарному герою “очередной румб” в своем салоне:

– Отсюда, – начал он, – уже больной, неистовый путешественник, иначе его не назовешь, стремясь к цели жизни, приказал двум своим матросам уложить его на нарты и везти через льды к Северному полюсу. Друзья мои, я старый полярник. И всю жизнь провел в борьбе со льдами. Я знаю, что пережил и чувствовал этот человек. Не было у преданных матросов никого на свете, кроме него. И повезли они вдвоем своего командира на нартах. Хотел он сказать как благодарен им, но вместо слов в морозный воздух вылетал пар и задохнулся он в приступе кашля. Матросы останавливались, склонялись к нему, говорили:

– Ничего, ваше благородие. Бог терпел и нам велел. Небось, на гвоздях висеть тяжельше было, чем на нартах лежать. Вы бы на спинку повернулись для легкости.

Он поворачивался на спину и видел над собой ночной небосвод. Находил среди звездной россыпи маленькую, но для него самую главную звездочку, Полярную звезду. В нее упирается Земная ось, проходя через Северный полюс. Вот почему он должен добраться до него, встать там с нарт, сделать шаг вправо и оказаться в южном полушарии, влево – в северном. А прямо – меж двух полушарий. Никому это не удавалось…

– Ваше благородие, обеспокоить придется. С нарт слезти. Торосы впереди, никак не объехать. Мы тебя на руках, как дитятко малое, перенесем и на нарты уложим.

И два дюжих мужика, которым бы землю пахать, брали командира, как бесценную поклажу, и, забравшись на дыбом вставшие льдины, передавали его друг другу. Пока один прижимал его к груди, другой перетаскивал нарты, чтобы уложить на них Георгия. Полярная звезда снова светила ему. И так без счету раз…

– Ваше благородье, трещина впереди. Не перескочишь. Возвратиться прикажешь?

Зашелся кашлем Седов, с клубом пара вырвалось:

– Вперед! Трещину обойти, братцы мои милые.

В приказе его мольба звучала. Но “братцев” просить не надо было. Версты две крюку они дали и вывели нарты на продолжение их следа по другую сторону трещины. А дальше снова были торосы и налетевшая злая пурга. Все вокруг превратилось в бешено летящий снег. Он напоминал горный обвал, не падал, а сугробами, со льда поднятыми, обрушивался на людей. Глаза залеплял, с ног сбивал, в наметенном сугробе погребал. Бывалые моряки полярных морей знали, как спасаются от такой вьюги местные жители. От снега в снегу укрываются. В наметенный сугроб зароются и пережидают любой буран, не давая себе уснуть.

И трех сгрудившихся путников, прикрытых нартами, пурга быстро занесла сугробом. Уснуть боялись и тормошили друг друга и командира:

– Ваше благородье, не спите.

В ответ слышали надрывный кашель и в бреду отданную команду:

– Вперед, братцы, только вперед!

И “братцы” мысленно старались тащить тяжелые нарты через торосы. Мускулы напрягали и тем согревались. А их командиру не надо было силиться, он и так горел, как в огне. Прикасаясь к нему, как к печке, можно было греться, но “братцы” сочли бы это последним делом, и согревались без греха по-своему, как ненцы или чукчи, – капитан вытер платком лицо, выпил стакан остывшего чая и продолжал:

– Когда стихла пурга, откопались они. Вытащили любимого командира, укладывая его снова на нарты. А он уже не кашлял, не требовал везти его вперед. Умер в снегу наш герой, – и капитан встал. Поднялись и все присутствующие, пока он не сел, заканчивая: – Матросы хотели довезти его тело до Северного полюса. И через десяток верст и многих торосов все небо вдруг засияло, осветилось как бы прожекторами множества судов из-за горизонта. И вершина трепетного светового шатра как раз на Полярной звезде пришлась.

– Ну, ваше благородье, видать, доставили мы тебя к твоему Полюсу, – сказали братцы мертвому командиру и решили, что не оставят его здесь, а предадут земле, как Богом велено.

Вконец измученные совершили они этот подвиг. Добрались до острова Рудольфа. Из остатков погибшего во льдах судна былых экспедиций смастерили большой крест и похоронили Седова вот здесь, – и капитан показал на иллюминатор, где виднелся берег.

– Еле живые, добрались они до бухты Тикси и человеческого жилья, где получили на двоих четверть спирта…

Проникновенный рассказ капитана завершился на самом острове, когда Борис Ефимович провел Кренкеля с Толстиковым и Званцевым к могиле Георгия Седова.

Несмотря на мороз, несколько минут молча простояли они перед потемневшим от времени деревянным крестом с надписью “Лейтенантъ русскаго Его императорскаго велiчества флота Георгiй Седовъ”.

Званцев сидел в салоне капитана, расшифровывая свою стенограмму рассказа Бориса Ефимовича о Седове, когда вошел Кренкель со словами:

– Мы с вами только что видели деревянный крест – символ любви русских матросов к своему командиру. А вот реликвии, оставленные побывавшей здесь заграничной экспедицией. Не похожи на знаки любви экипажа к своим начальникам. А вернее сказать, командиров к подчиненным, – и он положил перед Званцевым чековую книжку европейского банка и наручники с железной цепью. – Вот, ребята на берегу из-подо льда вытащили. Покажите Фадееву.

Эти реликвии Званцев свято хранил много лет.

—“Страшнее нет, когда мертвец себя покажет после смерти”. – странно начал Кренкель, когда на следующий день все, как обычно, собрались в салоне капитана. – Вчера мы отдали дань чести истинным полярным Героям, матросам и их командиру Георгию Седову. А на корабле его имени мы рассказываем о героических полярных буднях, и получается будто все мы герои. И о себе такое сообщу. Я хочу вам рассказать, что никакой я не герой и не наши будни здесь героичны. И придется мне рассказать о самой позорной странице своей полярной жизни, где я выгляжу сомнительным героем. Слабонервных дам прошу на время покинуть салон, поскольку речь пойдет о потусторонней жизни или о ее проявлениях после смерти.

Так как в салоне капитана дам не было, то предупреждение Кренкеля выглядело присущим ему ироническим вступлением в его рассказ. Званцев вынул свою тетрадь со стенографическими иероглифами, приготовясь записывать.

Вот о чем поведал Кренкель:

– Это произошло в одну из первых моих зимовок. Был я еще необстрелянным полярником. И нас на зимовке всего трое Миша, Коля, да я, радист, а они метеорологи, делали замеры, снимали показания приборов, составляли сводки, а я передавал их по радио на Большую землю. Свободное время Миша с Колей проводили за шахматной доской, ведя нескончаемый матч между собой. Глядя на них и я кое-что понял в этой мудрой игре. Это пригодилось мне, когда раздавленный льдами “Челюскин”, где я, радист, вместе со всеми, кто плыл на корабле, во главе с Отто Юльевичем Шмидтом, был в знаменитом ледовом лагере Шмидта. К нам летали отважные летчики, первые Герои Советского Союза. Отто Юльевич, чтобы поддержать в нас дух, провел шахматный турнир во льдах. И я проигрывал своим противникам. Главное, я усвоил шахматную нотацию, что мне пригодилось, когда пришлось мне в поезде из купе в коридор передавать ходы сыгранной вслепую примечательной партии, о чем особый разговор, после моего позорного полярного “крещения” и пренеприятного общения с тем светом. И вот как это произошло.

Был Миша крепким мужиком, с которым, разве что, в шахматы можно схватиться. А так, как медведь заломает.

И случись так, что ему с тезкой своим белошкурым пришлось помужествовать. Тот с голодухи, что ли, к нам в сени сунулся, а Миша в положенный срок на метеоплощадку выходил и непрошеного гостя храбро выгнать захотел. Но за ружьем не вернулся, должно быть медведь сразу на него бросился. И пошла борьба кто кого заломает. Высунулся я на шум в сенях и вижу подмял медведь под себя нашего Мишу. Храбростью я не отличаюсь, но тут сообразил, что выручать товарища надо. Схватил со стены ружье Мишино, жиганом им заряженное, все о медвежьей шкуре мечтал, бедняга. Особого геройства от меня не требовалось, чтобы занятому своей жертвой медведю в голову в упор выстрелить. Мы вдвоем с Колей едва полуживого Мишу из под медвежьей туши вытащили. Жив Миша остался, но занемог, на метеоплощадку ходить не в состоянии и даже в шахматы не играл, что-то внутри у него с натуги оборвалось. И умер наш Миша, так и не доиграв с Колей свой матч из пятисот партий. Но счет в его пользу остался.

Погоревали мы с Колей, но покойник покойником, а заботы требует. Его хоронить надо. Коля человеком набожным был и настаивал, чтобы обмыть мертвеца, как положено, и отпевание по радио провести. Говорят, на острове Диксон ссыльный поп живет. Так Коля попросил батюшку перед микрофоном заупокойную отслужить. Поп согласился, только потребовал с начальника полярной станции острова Диксон оплаты натурой. 20 банок консервов запросил. Начальник, на что бережливый был, согласился, но 2 банки выторговал у святого отца. Раз дело решено, надлежит покойника обмыть и в гроб уложить. Ну, гроб мы с Колей кое-как смастерили, ведь не столяры и не плотники. Доски с крыши сеней сняли, где медведь Мишу заломал. А вот обмыть мертвеца никто из нас не берется. Хоть жребий бросай. Коля и предложил в шахматы разыграть. Проигравший готовит покойника к отпеванию. Тут Коля, кудрявый да тощий, перехитрил меня. Он с Мишей почти пятьсот партий сыграл, а я только поглядывал. Говорят, Капабланка в детстве смотрел, как взрослые играют. Сел и стал их обыгрывать. Но я ведь не Капабланка, а главное, из детства уже вырос. Словом, проиграл я Коле матч из двух партий. Одну чудом вничью свел. И пришлось мне умершего Мишу раздевать и обмывать.

На стол мы его вдвоем уложили. И Коля настоял, чтобы на медвежью шкуру, с убитого Мишки, что его заломал, снятую. Вроде, он все-таки сверху будет. Растопил я снегу целое ведро. Думаю хватит. А бедняга Миша голый на столе, покрытом медвежьей шкурой лежит, оттаивает. В мойщики, что в бане орудуют, я не гожусь, видел только, как жена дочурок моет. И когда дошел я до сокровенных мужских мест и повернул Мишу на бок, дернулся вдруг труп и вонючим испражнением меня обдал. Не успел Миша при жизни по большой надобности сходить. Ну что со мной было, не передать. Коля рассказывает, что выбежал я со страху из дома и стал в снегу валяться. Верно, я от фекалий очищался, но Коля, не слишком ошибаясь, страху моему это приписал. Вернул он меня в комнату, и закончить обмывание, которое теперь вдвойне требовалось, взялся сам, уговаривая меня, что Миша не воскрес и к отпеванию надо его подготовить. Напоминал мне, что иному петуху голову срубят, а он вырвавшись крыльями машет, на забор норовит взлететь, с которого кукарекал всегда. И на бойне кто бывал, тот видел, как судорожно сжимаются мышцы освежеванных туш. Я слушал его, и все мимо ушей пропускал, не в силах отделаться от дурацкой мысли, что с тем светом общался. Судите сами какой я герой. Как член партии, на радио-отпевании не присутствовал, могилу рыл за метеоплощадкой, куда Миша всегда ходил. Там и похоронили мы его, но по моему настоянию только через неделю, когда трупный запах убедил меня, что умер Миша, а не спит, как Николай Васильевич Гоголь, который просил не хоронить его сразу, но вопреки его последней воле был похоронен по церковным правилам. А когда, как известно, был он перезахоронен, и крышку гроба приподняли, то увидели, что мертвец не на спине, а на боку лежит. Можно только представить ужас великого писателя, когда он очнулся, как и предчувствовал, в тесном гробу, глубоко под землей. Но с Мишей этого произойти уже не могло. Свой привет с того света он уже прислал, вписав самую позорную страницу моей жизни, и лежит он спокойно под крестом с надписью “Михаил Медведев, 23-х лет”. И мне тогда столько же было.

– А кто в поезде удивительную партию играл? – спросил Званцев, в котором заговорил шахматист.

– Ну, это совсем другое дело. Речь пойдет не о полярнице, а просто о геодезистке Лизе. Я с нею познакомился, когда мы вместе в поезде ехали в Архангельск, откуда мне предстояло на “Челюскине” стать радистом, а ей участвовать в геодезических съемках в море Лаптевых, где появлялись и исчезали, как нам тут Женя Толстиков рассказывал, загадочные острова, в том числе знаменитая земля Санникова. Романтика потянула молодую задорную девушку.

Впервые увидел я ее, когда мы оба с верхних полок купе наблюдали, как два нижних пассажира играли в шахматы. Как я уже говорил, сам я в шахматах не мостак, но знал, что игра эта считается сугубо мужским занятием. И вдруг вижу спутница моя случайная соскакивает с верхней полки и предлагает партнерам сыграть с нею по консультации в шахматы. Те снисходительно улыбнулись, но люди были вежливые. Почему не убить время играя с привлекательной дамой?

– Только у меня особые условия, – по-озорному объявила она. – В первой партии вы мне даете ферзя вперед. А во второй – я вам ферзя даю.

– Ну, знаете, милая попутчица! А вы представляете как трудно без ферзя играть?

– А мы попробуем. Ведь нам по-переменке трудно будет. Условия равные. И результат будет равный. Или слабо?

Шахматисты переглянулись.

– Хорошо, – объявил старший из них. – Мы сыграем с вами, но только не по консультации. А то, как мы будем переговариваться, вы все наши планы узнаете.

– Ладно, – говорит плутовка. Я сразу раскусил ее и догадался почему она им по консультации предлагает играть. И вдруг она соглашается. – Я с вами, с каждым по-очереди сыграю.

Тут я в тупике себя почувствовал. И даже с верхней полки слез, чтобы шахматы ближе видеть. Но дальше уж совсем ничего понять не мог.

Дело в том, что первую партию, имея по условию лишнего ферзя, она проиграла. Партнер снисходительно улыбался, а она, расставляя шахматы с лишним ферзем у противника, заносчиво говорила:

– Это я из-за лишнего ферзя проиграла. Он мне давил на психику, расслаблял меня, заставлял думать, что у меня лучше. Вот теперь, когда у вас лишний ферзь, берегитесь.

– Ну, знаете ли, миледи, – возмутился партнер, – Не будь вы дамой…

– Что? Вызвали бы на дуэль? Пожалуйста! На шахматной доске. У вас лишний ферзь. Ваш ход.

Оскорбленный и уверенный в себе партнер небрежно передвинул фигуру. На доске завязалась сложная борьба.

– Вам мат в четыре хода, – безжалостно объявила нахальная партнерша и показала, как это неизбежно получается.

– Этого не может быть! Вы психологически вывели меня из строя…. Давайте переиграем.

– Пожалуйста. Но вы нарушите наш ничейный результат, который я вам гарантировала. Давайте мне лишнего ферзя. А потом лишний будет у вас.

И опять повторились шахматные чудеса. Имея лишнего ферзя, она проиграла партию. В следующей партии преимущество на сильнейшую фигуру было у партнера.

– Ну уж теперь-то я с вами расквитаюсь, – пообещал он.

Но верьте мне, свидетелю шахматного чуда, – прервал Кренкель свой рассказ, обращаясь к Званцеву. – Может вы, сильный, как я слышал, шахматист, объясните, как это может быть? Но она снова без ферзя, ловко комбинируя, выиграла эту партию.

– И как закончился этот железнодорожный матч? – спросил Званцев.

– Плутовка решила наказать попутчиков, еще раз предложив им сыграть с нею по консультации.

– А чтобы я не узнала ваших планов, я не буду смотреть на доску и выйду в коридор, а через нашего попутчика вы мне будете сообщать ваши ходы. Силы у нас будут равные.

Я согласился быть посредником. Она стояла у окна и смотрела на пробегающие назад столбы и волной, казалось, колеблющиеся провода.

На свою голову решились партнеры играть эту партию с плутовкой, потому что она довольно скоро объявила мат их королю.

– Как вас зовут, несравненная обманщица? – спросил первый партнер.

– Лиза, – смиренно ответила победительница.

– Так вы Елизавета Ивановна Быкова, чемпионка мира по шахматам среди женщин и гроссмейстер среди мужчин! С нами играли в шахматы, как кошка с мышкой?

– Я не Елизавета Ивановна, а ее ученица. Шахматному розыгрышу, ею придуманному, она меня научила. Вы не обиделись?

Кренкель умолк и обвел слушателей прищуренными чуть насмешливыми глазами.

Званцев позже понял, что он нарочно рассказал о “шахматной плутовке”, чтоб вызвать на рассказ нового полярника, появившегося после бухты Тикси в салоне капитана, и писатель мог бы все записать.

Глава седьмая НЫРЯЮЩИЙ ОСТРОВ

Играя в шахматы с умом,

Научишься не падать духом.

И если в жизни грянет гром

Не поведешь ты даже ухом Весна Закатова по В. Франклину

Новый полярник в салоне капитана был богатырского роста, с кудрявой головой купидона, с характерным только ему прищуром глаз Он без приглашения начал после Кренкеля свой рассказ словами, а Званцев записывал:

– Уж если говорить о шахматах и таинственных землях, так стоит вспомнить о “Ныряющем острове”.

– Что это за остров и причем тут шахматы? – спросил Званцев, в котором заговорил шахматист.

– Этот остров не значится ни на одной карте. Пошло все с приезда геодезической партии, устроившей на моей полярной станции свою базу. Начальником партии была боевая девица, занозистая, славная, отчаянная, чертовски красивая. Только нельзя было ей об этом сказать… Звали ее Лизой, то есть Елизаветой Сергеевной…

На Большой земле она, говорят, прыгала с десятиметровой вышки в воду со всякими пируэтами, знала опасные приемы каратэ и здорово играла в шахматы. Первый ее талант в Арктике, конечно, не проверишь, а вот с другими своими талантами она меня конечно познакомила.

– Обыграла в шахматы?

– Да… и в шахматы, – замявшись, ответил рассказчик, почему-то потерев левое плечо, потом оживился. – Можно сказать, досадно обыгрывала. Я ведь не из слабеньких. И с кандидатами в мастера, да и с мастерами встречался, когда в отпуску бывал. И не с позорным счетом… А вот с ней… Черт ее знает! Или она на меня так действовала, или курьезным самородком была… Стиль, знаете ли, агрессивный, яркий… Жертвы, комбинации и матовые сети… Сети у нее вообще были опасные… – рассказчик засмеялся, потом добавил: – Может быть, новая Вера Менчик в ней пропала.

– Почему пропала?

– О том рассказ впереди. Я сам посмеяться люблю, подшутить или разыграть… А тут – разгромит она меня да еще и насмехается. Э-эх! Так и сжал бы ее ручищами вот этими, так бы и сжал! И вбила она однажды в свою голову, что должна произвести съемку Ныряющего острова. А островом таким в наших краях назывался не то остров, не то мель, – словом, опасное место. Иные моряки там на берег сходили, а другие клялись, что нет там никакой земли. Я было пытался Лизу, то есть Елизавету Сергеевну, отговорить, да куда там! Предложила она мне в шахматы сыграть на ставку. Будь другая ставка, я бы отказался. А тут если проиграю, то должен ее на остров Ныряющий сопровождать. “Посмотрим, говорит, – есть ли у этого “богатыря с прищуром” что-нибудь, кроме прищура”. Ну, я и с удовольствием проиграл. Не то чтобы поддался, но… одну ее в такое путешествие не хотелось отпускать… А так просто, она бы не взяла. Впрочем, может быть, она и по-настоящему у меня тогда выиграла бы. Словом, отправились мы на катере, груженном бревнами плавника, который сибирские реки в море выносят. Опять же – ее затея. Непременно хотела на Ныряющем геодезический знак поставить. Захватила она с собой хороших ребят – и своих, и моих. Распоряжалась на моей станции, как хозяйка. Везучая она была. Представьте, нашли мы неизвестный по картам остров. Скалистый, угрюмый, совсем маленький. Если он в самом деле под воду уходит, то напороться на него килем никому не понравится.