Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

– Я готов служить Франции всем, на что способен, если вы того пожелаете, ваше высокопреосвященство.

– Кому, кому служить? – нахмурился кардинал. Он привык слушать готовность служить ему или хотя бы королю.

– Франции, ваше высокопреосвященство.

– Франции? Это похвально, – недовольно заметил кардинал. – Но служить надобно и Церкви, во имя которой десятилетиями льется кровь истинно верующих.

– Я готов стоять с ними рядом, пока мыслю и существую.

– Если не ошибаюсь, это формула философа Декарта?

– Совершенно так, ваше высокопреосвященство. Декарт считает, что мир познается через наши чувства, и душа человека в соединении с его телом позволяет ему обрести способность мыслить, а следовательно, и существовать.

– Не кажется ли вам, молодой человек, что наша святая вера учит нас иному?

– По мнению Декарта, слепая вера слепа, а он своим учением помогает людям прозреть.

– И вы придерживаетесь этого лжеучения?

– Не вполне, ваше высокопреосвященство, ибо Декарт не объясняет всего многообразия мира, но, тем не менее, я преисполнен уважения к этому титану мысли.

– А известно ли вам, что святейший престол осудил его творения?

– Я не святейший пастырь, чтобы осуждать Декарта, ваше высокопреосвященство, но уважать его считаю за честь.

– Считаете за честь?

– Как и его предшественника Томмазо Кампанеллу, который, будучи предан Богу, учит людей жить справедливо и честно.

– Уж не “Город Солнца” ли ранил вашу буйную голову, которую вы готовы сложить за Францию?

– За Францию и за свои убеждения, ваша светлость.

– Не хотите ли вы также сказать, что убеждены в своей готовности защищать неугодного Папе Декарта или Фому Кампанеллу, приговоренного за ересь к пожизненному заключению?

– Готов в равной степени защищать убеждения обоих этих мыслителей, как свои собственные.

– Тогда вам полезно узнать, сын мой, что на основании буллы святого Папы римского, запретившего еретические книги Декарта, эти сочинения будут преданы огню сегодня ночью в присутствии истинных католиков вблизи Нельской башни.

– Это недопустимо, ваша светлость!

– Что вы хотите этим сказать? Уж не решитесь ли вы помешать этому благому делу?

– Сочту это своим святым долгом, ваше высокопреосвященство!

– Интересно, как вы это сделаете? – спросил кардинал с усмешкой, откидываясь на спинку кресла. – Готов биться об заклад, что это вам не удастся! Один против целой толпы?

– Вот видите, ваше высокопреосвященство, вы сами ставите меня в такое положение, когда я не смогу не принять ваш вызов, чтобы не слыть трусом!

– Мой вызов? – сделал удивленный вид кардинал.

– Конечно, ваша светлость! Вы только что предложили мне побиться с вами об заклад, что мне не защитить книг уважаемого мной мыслителя Декарта от какой-то там толпы.

– И вооруженных стражников, – добавил кардинал.

– И вооруженных стражников, – согласился Сирано.

– И против всех вы будете в одиночестве?

– Нет, почему же, ваша светлость! Со мной будет моя шпага!

– За меньшие проступки и дерзость я мог бы отправить вас в Бастилию, но я имел неосторожность обмолвиться, что готов побиться с вами об заклад, – сказал кардинал. – А мое слово – слово Председателя Королевского Совета, не уступает королевскому.

– Это известно всей Франции! И я буду рад служить этому доказательством!

– Итак, бьемся об заклад? – со скрытым коварством спросил Ришелье. – Что же вы ставите, сударь?

– Свою голову, ваше высокопреосвященство, и завещание, передающее вам мою долю отцовского наследства.

– Благородно, но не густо! – с нескрываемой насмешкой произнес кардинал. – Или вы слишком высоко цените свою голову?

– Даром я ее не отдам, во всяком случае

Кардинал, будучи в душе азартным игроком, увлекся игрой и, предвидя ее исход, забавлялся с молодым человеком, как кошка с мышкой, подобно его любимому коту, который нацеливался прыгнуть ему на колени.

– В случае моего выигрыша, надо думать ваша голова не достанется мне (за ненадобностью!), но ваша доля отцовского наследства, переданная мной одному из монастырей, послужит Богу. Так пишите, господин Сирано де Бержерак!

Мазарини по знаку кардинала подвинул Сирано письменные принадлежности. Сирано взял гусиное перо с пышным оперением и попробовал его остроту на язык.

– Пишите, – стал диктовать Ришелье. – “Если я, Сирано де Бержерак, гасконский дворянин не смогу защитить от толпы сторонников Святой католической Церкви предназначенных для сожжения книг лжефилософа…”

– Простите, ваше высокопреосвященство, – почтительно перебил Сирано, – но закладную записку пишу я, и мне недопустим паралогизм.

– Как? Как? – изумился кардинал.

– Противоречия и несоответствия, ваша светлость. Потому, с вашего позволения, поскольку я не могу отстаивать книг лжефилософа, я напишу “философа”.

– Пишите, хоть дьявола! – гневно воскликнул Ришелье. – У кого вы учились после колледжа де Бове?

– У замечательного философа Пьера Гассенди, ваше преосвященство.

– У того, кто опровергает Аристотеля, опору теологов святой католической Церкви?

– Именно у него.

– И все его ученики так же задиристы, как и вы?

– Каждый по-своему, ваше преосвященство, например, мой товарищ Жак Поклен, под именем Мольера, ставит свои дерзкие комедии.

– Скажи мне кто твои учителя и товарищи, и я скажу кто ты, – мудро заметил Ришелье, поморщась при упоминании Мольера.

Мазарини тем временем неслышно покинул кабинет, выйдя в приемную, поманил к себе одного из монахов в сутане с капюшоном на спине.

Он что-то пошептал ему. Тот кивнул и, смиренно наклонив голову, стал пробираться к выходу через блестящую толпу посетителей, ждавших окончания важного разговора кардинала.

Мазарини вернулся в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

– Каюсь, ваше высокопреосвященство, – говорил меж тем Сирано. – Некоторых из своих учителей мне пришлось высмеять в комедии “Проученный педант”.

– Я знаком с этой вашей комедией, – с неожиданной улыбкой произнес Ришелье. – И мне хотелось бы, сын мой, направить ваш поэтический талант на более благородную стезю, если бы вы согласились быть поэтом при мне.

– Никогда, ваша светлость! В ответ я прочту вам единственную строфу, которую в состоянии посвятить вам:

Как дикий конь, брыкаясь в поле,

Не станет слушать острых шпор,

Так не пойдет поэт в неволю,

Чтобы писать придворный вздор!

Кардинал вскипел и даже вскочил на ноги, сбросив с колен все-таки забравшегося туда кота:

– Довольно! Ваши несчетные дарования равны лишь вашей дерзости, которую вам придется защищать со шпагой в руке, как вы это делали в отношении других своих особенностей.

Сирано понял намек на свой нос и с достоинством ответил:

– Каждый из нас, ваше высокопреосвященство, в закладе, на который мы бьемся, будет защищать не столько свое лицо, сколько свою честь.

– Решусь заметить вам, молодой… слишком молодой человек, что язык ваш – враг ваш!

– Не спорю, враги появляются у меня из-за моего языка, но я усмиряю их. И так же намерен поступать и впредь.

– Усмиряете? – кардинал сделал несколько шагов за столом. – Усмиряют диких коней в поле, сколько бы они ни брыкались.

– Насколько я вас понял, ваша светлость, вам нужны не усмиренные, а бешеные кони, которым вы, как всадник, всегда отдавали предпочтение. И я надеюсь на свои “копыта”.

– Всякая надежда хороша, кроме самонадеянности. Но мы слишком отвлеклись, сын мой. Вы не подписали закладную записку.

– Извольте, я заканчиваю, рассчитывая получить такую же закладную записку и от вас, ваша светлость, как от защитника высшей дворянской чести, прославленного герцога Армана Жана дю Плесси, не только первого министра Франции, но и ее первого генералиссимуса, кардинала Ришелье. Закладная, так закладная!

– Я никогда не откажусь от своего слова, сказанного хотя бы лишь в присутствии одного Мазарини.

Мазарини, успевший вернуться, поклонился.

– Я поставил свою жизнь и отцовское наследство. Теперь очередь за вами, ваша светлость, – сказал Сирано, передавая записку Ришелье.

– Надеюсь, что этого перстня окажется достаточно? – и кардинал повертел на пальце тяжелый брильянтовый перстень.

– Я не ношу перстней, не будучи слишком богатым, и не торгую брильянтами, будучи слишком гордым. Против моей жизни и моего посмертного наследства я просил бы вас, ваше преосвященство поставить другую жизнь и пенсию.

Ришелье искренне удивился. Что за дьявол сидит в этом большеносом юнце, позволяющем себе так говорить с ним? Но он скрыл свое возмущение за каменным выражением лица.

– Вот как? – с притворным изумлением произнес он. – Чья же жизнь и чья пенсия вас настолько интересует, что вы готовы прокладывать свою голову?

– Если я ее сохраню, не допустив глумления над творениями философа Декарта, то вы, ваше преосвященство, воспользуетесь вашим влиянием при папском дворе и попросите у святейшего Папы Урбана Восьмого освобождения из темницы предшественника Декарта Томмазо Кампанеллы, проведшего там почти тридцать лет.

– Вы с ума сошли, Сирано де Бержерак! Чтобы кардинал Ришелье, посвятивший себя борьбе с бунтарями, стал освобождать из тюрьмы осужденного на пожизненное заключение монаха, написавшего там трактат “Город Солнца”?

– И еще десяток трактатов по философии, медицине, политике, астрономии, а также канцоны, мадригалы и сонеты.

– Одумайтесь, Сирано! О чем вы просите?

– Я вовсе не прошу, ваша светилось. Я называю вашу ставку против своей, если вам угодно будет на нее согласиться.

Кардинал вышел из-за стола и стал расхаживать по кабинету. Он не мог прийти в себя от упоминания о Кампанелле”.

– И все же понятие о чести святости своего слова оказались в нем выше вспыхнувшего гнева. Однако, неясно, что взяло в нем верх – высокомерие чести или присущее ему коварство, подсказавшее ему, что он ничем не рискует, ибо никогда его закладная не будет ему предъявлена, некому будет это сделать. Нельзя одному человеку выстоять против неистовой толпы и стражников.

“Вручив записку Сирано, он движением ладони отпустил его.

Сирано почтительно раскланялся и направился к двери, стараясь не задеть концом своей длинной шпаги за столики с книгами и развернутыми картами.

Уже вслед ему, кардинал заметил:

– Помните, господин де Бержерак, что в гасконскую роту королевской гвардии принимают только живых.

Сирано обернулся:

– Обещаю, ваше преосвященство, после усмирения толпы у костра близ Нельской башни вступить в роту благородного господина де Карбон-де-Кастель-Жалу, благодаря вас за оказанную мне честь.

Ришелье, сидя в кресле, величественно наклонил голову, пряча злорадную усмешку.

Когда Сирано вышел, Ришелье деловито сказал Мазарини:

– Постарайтесь, мой друг, чтобы толпа у Нельской башни была не меньше…

– Ста человек, – подхватил Мазарини. – Я уже распорядился.

– Вы, как всегда, угадываете мои мысли.

– Даже сам Сатана не поможет ему этой ночью, – мрачно заверил Мазарини.

– Да, да! И позаботьтесь, чтобы записку взяли там… Завтра она должна быть на моем столе.

Пожелание кардинала Ришелье исполнилось. На другой день утром, сгоряча написанная записка действительно лежала на его столе…”

– И принес ее целый и невредимый Сирано де Бержерак. Произошло чудо. Он выиграл ночной бой один против ста противников. Можно было бы сомневаться, если бы этот подвиг не стал достоверным историческим событием, прославившим Сирано де Бержерака в поколениях от гугенотов до партизан Маки.

Вооруженный письмом Ришелье к Папе Урбану Восьмому, Сирано, но уже другой, не прежний забияка-дуэлянт, а одержимый обретенной целью жизни, отправился в Рим, чтобы доставить освобожденного Кампанеллу во Францию, где ему предоставлялось убежище. И он вез с собой посвященный ему свой сонет “ФИЛОСОФУ СОЛНЦА“, который я вам уже прочитал.

Глава третья. Баррикады, кардиналы и президент.

Скрежет железный и грохот

Сеют смятенье и страх.

Пусть это будет сам Рок хоть

Ему не сломить тех, кто прав! Весна Закатова

Младший сын Званцева Никита вместе с родителями жил с семьей на даче в Переделкине. Он как всегда, утром 19 августа 1991 года отправлялся на отцовской машине в Москву на работу, на этот раз захватив с собой соседа по даче, друга Званцева Марка Семеновича Ефетова. Они выехали в Баковке на Минское шоссе, переходящее в городе в Кутузовский проспект, ведущий к белому дому Российского парламента.

Обычно в этот час свободное, шоссе было забито движущимися танками. Их пришлось обгонять, выезжая на встречную полосу.

– Что бы это значило? – забеспокоился Ефетов.

Никита включил радио. Вместо обычных в эту пору сообщений по всем станциям звучала музыка “Лебединого озера”.

– Что-то дело не чисто, – решил Марк Семенович.

– Должно быть из Кубинки, – предположил Никита. – Там танковый полигон…

В отличие от них, Званцев на даче услышал начало “Последних известий”.

Они были кратки. Скупо сообщалось, что “В стране вводится чрезвычайное положение и власть переходит “Государсвенному Комитету Чрезвычайного Положения”.

В ГКЧП вошли вице-президент Янаев, трясущимися руками, что видно было на телеэкране, принявший функции якобы больного президента Горбачева, министр обороны маршал Язов, внутренних дел Пуго и руководящие деятели партии…

“Берутся на учет все продовольственные ресурсы страны”. И все…

А дальше – успокаивающая музыка “Лебединого озера”. По всем радиостанциям кроме “Эха Москвы” и зарубежных голосов, глушение которых Званцев научился избегать с помощью примененных им радиофильтров. Оттуда он узнал и про танки, и баррикады у "Белого дома" Парламента, куда стекаются толпы народа.

Званцев негодовал, что не может быть там. На его машине уехал сын.

А сам он писал про Сирано, когда тот оказался у баррикад на улицах Парижа в дни восстания против Мазарини, ставшего из камердинеров кардиналом, унаследовав у Ришелье абсолютную власть при королеве Анне, регентше малолетнего сына Людовика XIV.

На крыше лакированной кареты, попавшей в баррикаду вместе с опрокинутыми столами и стульями, Сирано увидел прекрасную женщину со знаменем в руке. Он узнал Франсуазу, свою спасительницу с постоялого двора, давшую ему с другом свежих лошадей, чтобы уйти от погони. Сирано посвятит ей, сонет.

ДЕНЬ БАРРИКАД

Теперь я знаю, что за сила

К тебе магнитами влечёт.

Улыбкой солнце ты гасила

И обнажала чуть плечо.

Волшебница, Мадонна, фея!

Созвездий дальних нежный свет!

Но… ни о чём мечтать не смея,

Пошёл я за тобою вслед.

И повстречал на баррикаде,

Вверху, со знаменем в руке.

Народный гнев, свободы ради

Вздымала ты, как вал в реке.

К чертям всех бар! Бар – в гарь и ад!

Народ вперед! День баррикад!

Теперь Званцев хотел, чтобы на московской баррикаде была не поэтическая Франсуаза, а его дочь. Молодая женщина с яркими огненными волосами, полученными в наследство от златокудрой матери, младшая дочь Званцева Алена была там. Активная демократка, депутат Совета народных депутатов Октябрьского района Москвы, научный сотрудник физико-химического Института Академии Наук СССР.

Она пришла сюда еще вечером, когда прошел слух о вызове войск. Ночевала у входа в Белый Дома в цепи районных депутатов и видела, как мимо прошел Ростислав Растропович которого она с восторгом слушала в Большом зале Консерватории, но не со смычком прославленной виолончели, а с автоматом!

Она тоже просила, чтобы ей дали оружие. Но такого в Белом доме не было, и заменить его нужно было только общей волей и отвагой.

Из Москвы по телефону на дачу Званцева позвонил Платонов:

– Саша, что происходит? Почему все посходили с ума?

– Просто им показалось, Владим, как и нам с вами, после памятного съезда, что они обрели свободу и не хотят ее уступать.

– Но что они могут сделать против танков?

– Но в танках сидят не оголтелые нацисты, а те же наши люди, которые сами страдали, и думают, как и стоящие на баррикадах.

– Однако нас с вами там нет.

– Я думаю, что там мои дети.

– На беду, у меня их не осталось.

Званцев оказался прав. Алена была уже там, а старший сын Олег явился к Белому дому и отрапортовал:

– Капитан первого ранга Званцев прибыл в ваше распоряжение на защиту демократии.

– Зачисляю рядовым отряда с дислокацией у этого входа, – распорядился седеющий бородач в очках, в старинном френче с портупеей времен Гражданской войны, маузером в деревянной кобуре, и орденом боевого красного знамени на красной подкладке.

И Олег, офицер высшего ранга, встал рядом с отслужившими срок сержантами и солдатами, или просто гражданскими людьми, охваченными общим порывом.

Когда стал накрапывать дождь, Олега нашла сестра Алена, и съездила вместе с еще одним депутатом на такси домой за плащом себе и непромокаемой курткой брату. Когда они вернулись к Белому дому, таксист отказался взять с них плату за проезд:

– Хоть так приму участие в вашем святом деле.

Младшего брата среди пятидесятитысячной толпы Алена не нашла, а он тоже был там. Помогал возводить баррикаду из мебели близлежащих учреждений, строительных лесов ремонтируемых зданий и поставленного поперек улицы обгоревшего троллейбуса с беспомощно задранными вверх дугами.

– Все в институте не работали, – рассказывал он потом отцу. – Никто нас не посылал, и ни у кого мы не спрашивались. А просто все вместе пошли к "Белому дому". Встретили там множество людей. И старых, и молодых, совсем незнакомых, но вроде родных. И все пришли защитить "Белый дом" и Ельцина. Говорили, он примчался с дачи, преследуемый чекистами, которые не успели или не решились его арестовать. И вроде генерал Лебедь ведет войска защитить демократию…

А Званцев сквозь грохот танков услышал сообщение корреспондента Би-би-си о молодой женщине с огненными волосами, стоявшей на баррикаде, глубоко взволновавшее его. Англичанин закончил словами:

– Трудно понять этих русских…

И Званцев вспомнил “сонет Сирано” о Франсуазе.

Что написал бы тот на месте англичанин? Конечно, сонет!

И писатель ощутил неодолимое желание воспроизвести, как воспел бы Сиарно де Бержерак из XVII века девушку ХХ. И отложив все в сторону, он сел за стол:

БУКЕТ

сонет

На  баррикаде с нами ты стояла

Не с факелом иль знаменем в руке.

Букет душистый у груди держала.

Зачем понадобился он тебе?

А к нам дракон железный подбирался

На гусеницах мерзких вместо лап.

Бежать у нас никто не собирался,

Услышав грохот, лязг, дракона храп.

Лишь ты одна сбежала с баррикады.

Тебе навстречу – пушечная пасть.

Решила ты свободы общей ради

В драконе совесть пробудить, иль пасть.

Букет ты водрузила в пушки ствол.

И встал дракон. И не был даже зол.

Танк попятится и, развернувшись, дал пример и остальным бронемашинам отступить перед силой духа безоружных людей.

– Что вы об этом думаете? – спросил Владим, выслушав по телефону Званцева.

– Я хотел бы, Владим, чтобы это была моя дочь Алена. У нее волосы такие. И характер такой. И еще жалею, что сам не был там.

– Вас дети заменили, а у меня их нет.

– Вот таких старцев, как мы с вами, там только и не хватает, – с усмешкой добавил Званцев.

– Но каков Ельцин! – восхищался Платонов. – Взял всю власть и командование вооруженными силами страны, отменил чрезвычайное положение!

– Приказал танкам покинуть столицу, – добавил Званцев. – Вот вам пример перевоплощения. Вчерашний ярый коммунист, первый секретарь Свердловского обкома партии, приказавший снести дом Ипатьева, где убили царскую семью. Хотел скорее забыть эту “революционную необходимость”. Теперь превратился в гаранта демократии. Чем не мой Сирано?

– Значит, не зря мы отдали ему свои голоса.

– Хочу верить, что не зря.

А на балконе Белого дома после Ельцина и вице-президента Руцкого, заверившего, что он выполнит поручение арестовать путчистов и доставить из Крыма изолированного там Горбачева, в числе выступавших оказался популярный юморист Геннадий Хазанов, который под общий хохот пародировал дерзкого геополитика Владимира Жириновского. Смех был нужен толпе, как и уверенность, что правда на их стороне.

Званцев и Платонов не были рядом у экрана. Их разделяли десятки километров. Но они, как в былые дни, когда играли в шахматы по телефону, и в эти грозные часы, с помощью проводов, были вместе.

Путч выдохся. Его руководители были арестованы полковником Руцким. Он же слетал в Крым и освободил негодующего Горбачева с женой Раисой Максимовной, тяжко перенесшей это испытание.

Руцкой был произведен в генералы.

Президент СССР Горбачев приступил к своим обязанностям.

Но в Кремлевской берлоге оказалось два медведя…

– Ну что, Саша, – говорил Владим Званцеву при встрече три месяца спустя. – Спор между двумя медведями, хоть и теснились они в Московском Кремле, решался, как и подобает медвежьему спору, в лесной глуши. Ваш преображающийся Герой показал, кто настоящий медведь.

– Да, кардиналов Ришелье и Мазарини вместе взятых в Беловецкой пуще он превзошел. Никто из них не решился бы принести в жертву Францию, ради водворения на престол угодного правителя.

– Мы оба голосовали не за ваших кардиналов, а остались в дураках, – возмущался Владим.

– Да, властные кардиналы выглядят несмышленышами по сравнению с высшим пилотажем коварства в Беловежской пуще, – согласился Званцев.

– И что же теперь ждет нас по мнению “провидца от литературы “, каким вы, Саша, считаетесь?

– Будет хуже, Владим. И это не гадание на кофейной гуще, а понимание единого ”Закона развития”. Начнутся национальные распри, притеснения иноязычных в разрубленных клочках могучего организма, подобных ампутированным рукам или ногам. Порвутся экономические связи, забуксует промышленность, произойдет спад производства и нас с вами перестанут издавать, предпочитая бульварщину или, что еще хуже, приукрашенную порнографию. Ведь свобода печати!

– Вас лучше не слушать, черный вы вещун! Одна надежда, что с Ельциным вы просчитались. Ошибаетесь и в прогнозах теперь.

– Дай Бог, чтобы Бог дал, – как говорил в Малеевке Паустовский. – Рад был бы на этот раз ошибиться.

– Но в одном вы, Саша, правы. В преображении Ельцина.

– Но он, увы, не Сирано. Но тот мог бы написать о нем:

Лишь только царские покои,

Добытые любой ценой,

Бориса могут успокоить.

Не знает цели он иной.

Разговор двух престарелых друзей-писателей на прежнюю тему возобновился в октябре 1993-го дома у Званцева во время анализа сыгранной ими партии.

– Поскольку я, упустив выигрыш, не могу взять два хода назад, – говорил Владим, переставляя фигуры, – предлагаю, Саша, взять два года назад и проанализировать отнюдь не шахматное положение в нашей стране.

– Почему не шахматное? Вполне шахматное. Есть офицеры, есть солдаты-пешки, есть танки-кони и прославленные пушки. Есть и ферзь во главе послушного правительства, и даже Борис Первый в покоях царских во Кремле.

– Это русские эмигранты в Париже так Ельцина назвали, когда он там побывал. Забыли про Бориса Годунова. Он тоже реформами хотел заняться.

– Ошибка моя была не в упущенных ходах, а в том, что я вам поверил, Саша.

– Да, я недооценил его способностей к перевоплощению.

– И много заплатили за свою ошибку?

– Все, что накопил за шестьдесят лет литературного труда. Таксопарк новеньких жигулей по тем ценам, – вздохнул Званцев.

– Чехов покупал имения. Жюль Верн яхты. Обокрали не нас, а весь народ. И без революции.

– Не продуманной экспроприацией, а бездумной шоковой терапией с бесконтрольностью цен.

– Что же смотрит наш Парламент?

– Верховный Совет отстраняет Ельцина от власти. Посмотрим, что получается. Включаю телевизор.

Это была самая впечатляющая трансляция, какую они когда-либо видели.

Отчаянная американская журналистка забралась на крышу гостиницы “Украина” и снимала через реку Белый дом русского Парламента и все что творилось вокруг за забором из колючей проволоки, по приказу президента изолирующим его от мира.

Передача из Москвы транслировалась во всем мире, и очевидно, по недосмотру, и нашими телестанциями.

– Саша, Саша! Что это? Танки въезжают на Бородинский мост! – волновался Владим, и почти радостно продолжал: – Значит, они уходят от Белого дома. Убираются восвояси через Кутузовский проспект в свою Кубику.

– Непохоже, что уходят, – усомнился Званцев. – Останавливаются. И башни с орудиями разворачивают.

– Зачем, Саша? Зачем?

– Думаю, что не в ожидании букетов из роз.

– Может быть, парламентариев хотят попугать холостыми выстрелами?

– Сомневаюсь, что в танковом боекомплекте есть холостые заряды.

– Ну, вечно в вас говорит фантаст. Всякую невозможную всячину выдумываете!

На экране было видно, как башня танка дернулась. Орудие выстрелило… а из окна беломраморного дворца повалил черный дым.

Выстрелы продолжались. Все больше окон оказывались под грязными полосами, и скоро весь фасад недавнего дома-красавца превратился в безобразную закопченную стену с мертвыми проемами окон.

– Но что там внутри? Что внутри, Саша? – волновался Владим. – Как это могло случиться?

Расчетливо выпущенные снаряды попадали не в деловые кабинеты, которые могли еще понадобится, а в подсобные помещения и, разрываясь там, превращали в кровавое месиво буфетчиц и официанток с детьми, приведенными, чтобы подкормиться. По невероятной “случайности” среди депутатов и арестованных в тот день их руководителей, пострадавших не было. Не оказалось и вооруженных людей, которыми власти пугали народ, “предотвращая” гражданскую войну. А ночью грузовики вывозили полторы сотни трупов.

Званцев с горечью сказал:

– И случилось это под знаменем общечеловеческих ценностей. Помните, когда я об этом предупреждал?

– Да. “Жизнь на шахматы похожа, но жить не в шахматы играть”, как говорил Безыменский. Не дожило его поколение до таких шахматных комбинаций с жертвами, – и Владим вытер платком пот со лба. – А вы уверяли, что верите Ельцину.

– Он обманул и меня, и вас, и всех, кто его выбирал. Ездил в трамвае, сидел в очереди к районным врачам. Прикидывался борцом с привилегиями. Он недюжинный актер. И, уходя в неизбежную отставку, раньше срока, ему впору повторить слова римского императора Нерона: “Какой великий артист уходит!”

– Вы думаете, он уйдет раньше срока? Первого или второго?

– Это второстепенно. На второй срок с помощью государственного аппарата он может и пройти. Но все равно обречен: уйдет раньше срока непременно. Это закон Природы.

– Вы опасный пророк, Саша. Вроде Нострадамуса, которого преследовала инквизиция. Люди, знающие будущее, опасны для общества.

– Нострадамус? Я мечтаю написать о нем роман.

– Для этого вам, материалисту, надо взять пример с меня и поверить в Бога. Иначе не объяснить его пророческого дара. Надеюсь, Нострадамус не предсказал этой русской трагедии?

– Боюсь, что ему, с его сказочным даром провидца, не привиделось то, что показал нам телевизор.

– Но он показал это всему миру. Пушечную стрельбу по народным избранникам! Попрание Конституции, которой президент присягал перед патриархом всея Руси. Как мы будем выглядеть в глазах всего мира? – ужасался Платонов.

– Псевдодемократами. Иного слова не подберу. Даже кардиналы ни Ришелье, ни Мазарини на такое не решились бы… – вымолвил с горечью Званцев. – Но таковы сегодняшние реалии. Надолго ли?..

Глава четвертая. «Космопоиск»

Года летят, а на Земле родной

Без них пройдут тысячелетья.

Об их пути со звёзд домой

Победный гимн хочу пропеть я.

Звёзд вахту несёт «Космопоиск».

Галактик неведомых пояс. Александр Званцев

Званцев согласился написать предисловие к русскому переводу книги Эрика фон Дэникена “Воспоминание о будущем” о следах звездных пришельцев древности.

На дачу к писателю в Переделкино приехали энтузиасты создания Центра по изучению следов возможных гостей из Космоса: Александр Борисович Минервин, переводчик Дэникена, и Елена Ивановна Чулкова, зачинщица затеи создать “Дэникен-центр”.

– Вы знаете этого швейцарского любителя археологии Эрика фон Дэникена, арендатора одного из отелей в Давосе, мечтающего, подобно Шлиману, открыть космическую Трою, – говорила тихим голосом, заставлявшим прислушиваться к ней, Елена Ивановна, приятная интересная женщина, коммерческий директор Внешторгиздата, с неожиданным огоньком увлечения в глазах. – Он приезжал знакомиться с вашей коллекцией древних следов и написал книгу, ставшую на Западе бестселлером. Нам хотелось, чтобы вы стали почетным председателем его Центра.

Минервин, в прошлом педантичный референт президента Академии Наук СССР, поддержал Елену Ивановну.

– Но почему мы должны, – возразил Званцев, – создавать филиал зарубежного автора, а не изучать проблему палеокосмонавтики сами? У нас есть свои ученые, свои энтузиасты поиска и авторы существующих и возможных книг, которые вместе с Дэникенскими составили бы серию, скажем, “Великая тайна Вселенной”.

– Мы именно это ждали от вас услышать, – произнесла Елена Ивановна. – Это уже другой масштаб, другой замах и, конечно, иное название.

– Скажем “Космопоиск”, – предложил Званцев.

– Прекрасно, – одобрил Минервин. – Но это обязывает. Без поддержки сверху, привлечения известных имен: ученых, политических деятелей, космонавтов, не обойтись. Когда я готовил материал президенту Академии Наук…

– Надо бы провести в Москве, – мягко вставила, Елена Ивановна, зная слабость своего спутника по любому поводу вспоминать о президенте, – международный конгресс по палеокосмонавтике с участием зарубежных ученых и Дэникена, разумеется.

– Я попробую помочь, – пообещал Званцев. – Когда-то меня поддержал в государственном деле Аркадий Иванович Вольский. Тогда помощник Генерального секретаря партии. Теперь вернулся из Нагорного Карабаха, где был уполномоченным Правительства, стал президентом Союза промышленников и предпринимателей. Он цитировал мне ”Пылающий остров”. Думаю, не забыл меня. А космонавт Георгий Тимофеевич Береговой недавно побывал здесь и, якобы, “Советскому Жюлю Верну”, как он написал, подарил свою книгу “Угол атаки”. Я позвоню им.

– Это то, что надо! – хором отозвались гости.

Береговой сразу откликнулся и стал активным участником новой организации. Вольский охотно согласился принять Званцева, назначив день и час.

Узнав об этом от Минервина, другой космонавт, тоже дважды Герой Советского Союза, Георгий Михайлович Гречко предложил сопровождать Званцева.

Он заехал за ним на своей машине, и они вдвоем приехали в Союз промышленников и предпринимателей.

Вольский принимал делегацию. Им пришлось подождать в приемной. Там было людно, и Гречко без устали рассказывал всем, как участвовал из-за гипотезы Званцева в экспедиции, посланной в район тунгусского метеорита Королевым в поисках кусочка марсианского космолета.

– Нас “обглодали” зверские комары, – жаловался он, – И все по вине вот этого несносного Званцева, который своими книгами привел многих космонавтов в Звездный городок, начиная с Юры Гагарина и кончая мной…

Званцев чувствовал себя крайне неловко от этих явных преувеличений, чувствуя на себе любопытные взгляды.