Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)

Сыновья, сняв головные уборы, долго недвижно стояли, всматриваясь в знакомые черты родного лица, пока служитель не вернул их к действительности:

– Чего ж, робята, небось признали батю своего? Теперича одеть его надобно. Голым товар без обертки не велено отпускать. Одежа ейная у нас в сохранности.

Вдвоем одевали отца без нижнего белья, натянув только брюки на ноги, с трудом приподнимая грузное, мягкое тело. Рубашку надевать не стали.

– На заднее сиденье как положите, скатится могет батя ваш, – беспокоился служитель.

– Я его рядом с собой посажу, и в обнимку с ним поедем, – решительно заявил Виктор Петрович.

– И не страшно тебе будет?

– Не привидение везем, а отца родного.

– Ну, скатертью вам дорожка. Не у всех покойников пара таких молодцов обнаружится, – прощался бородатый мужичек-служитель.

Саша сел за руль. Сзади рядом с братом сидел, привалясь к старшему сыну, их умерший отец, которого без носилок, с трудом, неимоверно тяжелого, втроем дотащили до машины.

Еще труднее было без чьей-либо помощи пронести его через калитку, по любовно ухоженному им саду внести в комнату и положить на стол, за которым недавно чествовали отца, а он выпил стакан водки за троих.

Через два дня его хоронили с оркестром, и гроб выносили два сына, пятнадцатилетняя внучка Аленушка и полковник Сергей Петрович.

По дороге на кладбище на берегу пруда мужчины из провожающей гроб толпы соседей сменяли друг друга, не пожелав воспользоваться грузовой машиной, присланной Горсоветом.

На мраморной могильной доске потом написали: “ПЕТР ГРИГОРЬЕВИЧ ЗВАНЦЕВ. Первый общественник г. Бабушкина. 1874–1958”.

Глава вторая. Покушение на Солнце

Людская ненависть способна

И солнце даже погасить.

Светило меркнуть станет, чтоб нам

Природу милости просить. Весна Закатова

Саша Званцев и Женя Загорянский сидели за шахматной доской на дачной веранде.

Отсюда открывался чудесный вид на пойму реки Истры. Она серебристой лентой протянулась под высоким противоположным берегом. На его обрыве, в черных пятнышках углублений, ютились без счета ласточки, острыми стрелками проносившихся над водой, скрываясь в своих гнездах.

Женя, выиграв очередную партию и расставляя фигуры для новой, говорил:

– Вот, Саша, написали мы с тобой нашу пьесу “Сибирячка” о лысенковской пшенице, отдельной книжкой выпустили, в театре Вахтангова усилиями молодежи Щепкинского училища даже на сцене сыграли…

– Без меня. Я в Ленинграде был. К чему ты ведешь?

– А к тому, что в споре мичуринцев с морганистами позиция академика Лысенко, несмотря на поддержку властей, говоря шахматным языком, безнадежно проиграна. Но заставь меня переписывать нашу пьесу, никогда бы не согласился.

– Думаю, что такая опасность тебе не грозит.

– И тебе не грозила. Однако ты взял и дважды переписал свой роман “Мол Северный”, сделал его сначала “Полярной мечтой”, а потом – “Подводным Солнцем” из-за критических статей океанологов, утверждавших, что отгороженная ледяным молом сибирская полынья все равно замерзнет. Так рассуждая, они не делали разницы между романом и научным трактатом, завязнув в своей наукообразности. Брались судить повыше сапога.

– Видишь ли, Женя. Я подхожу к фантастике с реалистических позиций. И в литературе остаюсь инженером.

– На мой взгляд, эти понятия несовместны, как гений и злодейство по Пушкину.

– Не скажи. Алексей Николаевич Толстой был инженером, окончившим Петербургский Технологический институт, как и я, Томский. Мы беседовали с ним при встрече у наркома просвещения Потемкина, собравшего нас, авторов книг “Хмурое утро” и “Пылающий остров”, по его мнению литературных событий года.

Женя с сомнением пожал полными плечами:

– Конечно, наркому виднее, но я бы не рискнул запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. Так что тебе поведал граф?

– Белоэмигранты его графом не признают. А говорил он, написавший два фантастических романа – “Аэлита” и “Гиперболоид инженера Гарина”, что гордится ими. “Аэлитой” за романтическую марсианку и ее любовь к пришельцу, и образом матроса, поднимающего революцию на Марсе. А “Гиперболоид” – не за предсказание, наряду с Уэллсом, тепловых лучей, сфокусированных в гиперболоиде…

– Надо было сказать параболоиде. Тут граф маху дал.

– Он мне сказал, что намеренно заменил параболоид гиперболоидом, подчеркивая гиперболичность самого романа, главным достоинством которого он считает предвидение фашизма. И еще поделился он своим намерением написать роман об индукционном кольце, охватывающем весь Земной шар, проходя через разные страны. При вращении кольца вместе с Землей в ее магнитном поле в нем будет индуцироваться электрический ток, снабжая все страны мира энергией и объединяя их в одну семью. И невыгодны станут войны и распри.

– Замысел Толстого фантастичен, дальше некуда. Он предвидит мир между народами Земли и революцию на Марсе, а ты, фантаст от реализма, мне так и не ответил, зачем переписал “Мол Северный”?

– Хотел сделать проект ледяного мола таким же реалистичным, как и проект подводного плавающего туннеля. Ведь построить подводные плавающие туннели между любыми островами в океане или в Европе через пролив Ла-Манш, куда дешевле, чем рыть туннели под дном. Я уверен, что такие проекты появятся. Ледяной мол – прообраз будущих сооружений, и я хотел показать его в Арктике, как защиту от ледяных полей прибрежных вод, где корабли плавали бы круглый год. И я благодарен океанологам, утверждавшим, что тепла Гольфстрима, охлажденного в Баренцевом море, не хватит, чтобы полынья, отгороженная молом, не замерзла. И я решил ее подогреть атомной энергией, зажечь в воде “подводное солнце”. Это добавление к переписанному роману дало возможность ввести нового героя – академика Овесяна, в котором ты узнаешь хорошо известного тебе Андроника Иосифьяна.

– Которого ты сначала утопил, как Сурена Авакяна, а потом воскресил уже в звании академика.

– По этому поводу мне, прочтя “Подводное солнце”, позвонила Анна Караваева.

– Былая традиция, когда писатели еще читали друг друга и обменивались мнениями. Что же выразила маститая писательница?

– Это же образ! Впечатляющий образ, – так воскликнула она в трубку.

– Что ж, Иосифьян заслуживает такого восхищения. И хорошо, что тебе удалось его воспроизвести. Но теперь скажи мне фантаст-прорицатель, “любимец богов, что станется в жизни со мною” и нашими современниками? О чем ты пишешь сейчас, “из дальних странствий возвратясь”? – спросил Женя, делая очередной ход в их шахматной партии.

– О ледниковом периоде, – ответил Саша, отвечая ходом коня с объявлением шаха Жениному королю.

– Что это тебя на сотню тысяч лет назад рвануло? – с усмешкой спросил Женя, отодвигая короля.

– Не назад, а вперед. И не на тысячи лет, а всего на десятки.

– Ты думаешь, мы еще до обещанного Хрущевым коммунизма замерзнем?

– А тебе не кажется, что мир, начиная с речи Черчилля в Фултоне, замерзает?

– Ты имеешь в виду холодную войну?

– Если на Западе есть силы, стоящие за Черчиллем, и они, ради своих интересов, развязали холодную войну, то почему бы не показать памфлетно, как в “Пылающем острове”, куда может завести международный “холод”?

– К ледниковому периоду? Ты, брат, не только на шахматной доске ход конем делаешь, но еще и в литературе!

– Гроссмейстер Тартаковер говорил, что вся шахматная партия – ход конем, а Безыменский, с которым мы в Малеевке в шахматы играли, в стихах писал, что “жизнь на шахматы похожа”.

– Но добавлял: “Но жить – не в шахматы играть”.

– Да, потому что шахматисты говорят, что от шаха еще никто не умирал, и от моего шаха конем твой король отошел, а вот в жизни людям от последствий холодной войны не уклониться. И я хочу в последнем романе трилогии “Мол Северный”, “Арктический мост”, “Льды возвращаются” показать, как безответственное использование достижений науки способно привести к возможной экологической войне, когда готовы замахнуться даже на Солнце и вызвать глобальные бедствия на Земле.

– И вернуть нам ледниковый период?

– Мы живем в конце ледникового периода. Климатические условия Земли довольно хрупки. Ученые считают, что достаточно одного холодного лета, когда не сойдет зимний снег, а новая зима создаст ледяной слой, чтобы при ослабления солнечной активности он сохранился на годы. И я хочу показать борьбу сил Безумия рассудка, ослепленного ненавистью, гасящей Солнце, и противодействие ясного Разума, способного вновь разжечь светило.

– Но это же откровенная гипербола!

– А разве Гулливер Свифта не гипербола? А разве Гоголевский кузнец Вакула, летящий верхом на черте к матушке Екатерине за черевичками, не гипербола?

– Это литературные приемы.

– Или литературные ходы конем по твоей терминологии.

– Ох, Саша, эту партию после шаха конем ты выиграл, как положено тебе, одну из четырех. И в споре нашем находчив и силен, но, боюсь, не сносить тебе с твоими “льдами” головы. Наши тупоумные критики, мыслящие вчерашним днем, не поймут твоего хода конем и потащат тебя на судилище, как Свифта, осмелившегося в повести о стране мудрых лошадей показать Человека, Божье творение по образу и подобию Его, отвратительным диким созданием “яу”, чего “не может быть, потому то не может быть никогда!”

Мрачное предостережение Жени не остановило Званцева, и он завершил свой роман “Льды возвращаются”.

Это совпало с приездом в Москву Белорецкого друга Саши Званцева Кости Куликова.

Саша встречал его на Ярославском вокзале. Он приехал вместе с женой Ниной, трогательно заботящейся о нем. Ему предстояло вставить здесь зубные протезы, а она могла повидаться со своими родственниками, у которых они остановятся.

К ним Саша и отвез друзей на машине.

Они приехали из маленького уральского городка Миньяра, застряв там после эвакуации Главметиза, куда Костя устроился было перед самой войной, чтобы зацепиться в Москве, но снова попал на Урал.

На следующий день Костя пришел к Саше на Ломоносовский проспект вблизи нового здания Университета.

Оценивающе осмотрел две комнаты писательской квартиры. Кабинет с пишущей машинкой на столике рядом с желтым канцелярским столом, заваленным рукописями, с книжными полками во всю стену и красивым пианино фирмы "Форстер".

– Я рад, старче, что ты создаешь свои книги уже не за ширмой, – сказал он.

– Но я написал там все полярные новеллы, две очерковые книги – “Машины полей коммунизма” и “Богатыри полей”, роман “Мол Северный”.

– Но переписал его, превратив в “Подводное солнце” уже здесь?

– Да, за этим столом, на этой пишущей машинке, учтя нападки на меня ученых океанологов.

– Впервые вижу писателя, который благодарен своим критикам.

– Не всем и не всегда.

– В каком же случае ты не согласен?

– Когда критик служит своим интересам и лишен объективности. Так, тоже ученые, не желая примириться с моей гипотезой о тунгусском метеорите, в нападках на меня договорились до того, что провели через метеоритную конференцию решение потребовать запрета писателю Званцеву писать о тунгусском метеорите. Это решение Союз писателей переслал мне с насмешливым сопровождением.

– Значит, писатели были за тебя?

– Не все. Так, известный литературный критик Виктор Шкловский, считавший литературу своим личным делом, сразу после появления рассказа “Взрыв” в журнале “Вокруг света” обрушил на меня по телефону гневную тираду, из которой я понял, что критик ничего не понял. Я не стал его переубеждать. Впоследствии мы дружески встречались с ним, и он никогда не вспоминал своего возмущенного звонка.

– А комсомольская критика “Арктического моста”?

– Из цензурных соображений я подробно не писал тебе об этом. Она была политической “Арктический мост” попадал под конъюнктурные гусеницы трижды. Первый раз в начале войны, когда “Вокруг света”, начавший его печатать, закрылся. Второй раз во время войны, когда за публикацию романа взялся журнал “Техника – молодежи”, но поскольку мост был в Америку и сооружался совместно с американцами, а они не открывали второй фронт, печатание романа прихлопнули. И, наконец, после выхода книги, когда первому секретарю Комсомола Михайлову потребовалось проявить бдительность на литературном фронте. В “Арктическом мосте” усмотрели излишние симпатии к противостоящему лагерю, хотя этого было не больше, чем у наших летчиков, летавших в Америку через Северный полюс.

– И тем не менее, тебе, старче, устроили в ЦК Комсомола образцово-показательный разгром.

– Этой псевдокритики при дальнейшей работе над “Арктическим мостом”, верь мне, я не учту. И когда Михайлов стал министром культуры, я был у него на приеме после Гоголевой, Черкасова и Плятта, с которыми ждал в приемной. Михайлов был со мной особо предупредителен, даже радушен, словно стыдясь, былых обвинений, и щедро обещал экранизировать в кино, которое было ему подчинено, мои романы. Он напомнил, что один из них родился из киносценария, получившего высшую премию на международном конкурсе. Правда, его обещания выполнены не были.

– Да, вздохнул Костя, – с кино тебе не везет.

– Одна “Планета бурь” ураганом пронеслась по киноэкранам, полюбившись зрителям, но официально прошла по третьей, низшей категории.

– Зато с книгами тебе завидовать можно. И поздравить с завершением Арктической трилогии – “Мол Северный”, “Арктический мост”, “Льды возвращаются”.

Званцев усмехнулся:

– Если можно завидовать синякам и шишкам.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай возродим Белорецкую традицию и сыграем в шахматы и, если хочешь, я тебе расскажу.

– Трудно мне тягаться с международным деятелем ФИДЕ, но попробуем. Рассказывай все по порядку.

– Писал я свою трилогию не по порядку. Первым появился “Арктический мост”. Потом “Мол Северный”, превращенный в “Подводное солнце”, и вот теперь “Льды ”. Они едва не заморозили меня.

– Каким образом?

– Неприятности начались с журнальной публикации. Центральные толстые журналы высокомерно относятся к жанру научной фантастики. А некоторые из них кичатся решением своих редколлегий не печатать фантастики. Так что ни Свифт со своим “Гулливером”, ни Гоголь с “Вечерами на хуторе близ Диканьки”, ни Алексей Толcтой с “Аэлитой” и “Гиперболоидом” или академик Обручев с “Землей Санникова” не нашли бы места на чванливых страницах, не говоря уже о Михаиле Булгакове, чьи “Мастер и Маргарита” и “Собачье сердце” можно прочесть только в списках. Периферийные журналы не так заносчивы и интересуются тем, что я пишу. Так Ленинградская “Звезда” опубликовала по своей инициативе мою “Лунную дорогу”, а член редколлегии “Сибирских огней” Рясинцев, ведавший там прозой, заполучил у меня, как у былого сибиряка, рукопись романа “Льдов” и пропал. Прошел месяц, другой, книга готовится к печати, а из Новосибирска ни слуху, ни духу. Привыкли, должно быть, что писатели обивают пороги редакций и должны ждать. Появился “Дон” из Ростова на Дону и выпросил рукопись для ознакомления, зная, что “Сибирские огни” размышляют. И без размышлений заверстали роман в последние номера года с переходом на следующий год. Я сообщил сибирякам, что они передержали рукопись, которую у них перехватили. И вызвал гневную “огненную” реакцию “Огней”.

– Ты правильно поступил. Писатели создают ценности, а скупщиков ценностей надо проучить.

– Но покуда меня решили проучить. И “Сибирские огни” поместили разгромную статью на ими одобренный роман, за который они боролись. И заказали эту статью новосибирскому профессору Петрову, этюдисту, кому не присвоили звания мастера, за что он был в напрасной обиде на меня, председателя Центральной комиссии по шахматной композиции. Примеру гневных “Огней“ последовали и некоторые другие органы, которых не устраивала памфлетная направленность романа против магнатов капитала.

– А как же книга?

– Книга вышла, переиздана, существует, и будет существовать.

– Вижу, тебя не просто одолеть. Во всяком случае, мне в этой партии и я предлагаю тебе ничью.

– В литературе ничьих не бывает, – заключил Званцев, складывая шахматы в коробку.

– Да. “Тяжелая эта работа, из болота тащить бегемота”, – процитировал Костя.

– Главное здесь, Костя, не “забуреть”, не перекладывать вину на всех, кроме себя. Чтоб осадить гордыню, я написал афоризм:

“Он классиком себя считал,

Сомнений не испытывал.

Но кто его хоть раз читал,

Уже не перечитывал”.

– Ну, старче, здорово, но в отношении тебя – чересчур! Классик ты или не классик, решать не нам, а Истории. Но предсказания твои о международном терроризме, похлеще “инженера Гарина”, сбросить со счетов нельзя. И вижу, для тебя война не кончилась и без приключений, правда иного рода, не обойтись.

Глава третья. Заговоры

Рыцари плаща-кинжала

И ныне не перевелись.

Женя Загорянский, когда Саша Званцев появился у него, не вынес шахматную доску, а с загадочным видом поманил друга в свою комнату и, как однажды, запер изнутри дверь на ключ.

– Ты, конечно, догадываешься, зачем я тебя затащил?

– Опять твой карточный партнер вдохновил тебя на нынешнюю драму?

– Которую современникам нашим со сцены не увидеть. Я не камикадзе, чтобы приносить себя в жертву. Только тебе могу прочесть. Знаю, что не выдашь, а главное, не попадешь к ним в лапы. Ты у них доверием пользуешься. Не знаю почему.

– Я тоже не знаю. Ты сам к ним приближаешься. Я об этом догадывался.

– У них это ничего не значит. Можно занимать там высокий пост, а завтра загреметь.

– Тогда скажи мне, зачем ты пишешь то, что никому показать нельзя?

– Видишь ли, Саша. У меня, я знаю, дурная слава картежника, игрока, бабника. Но где-то внутри я хочу быть человеком, о котором, пусть через много лет, вспомнят с уважением. Да, я веду неправильный образ жизни. Превращаю день в ночь, растолстел. Это еще потому, что заниматься боксом бросил. Я ведь знаю, что все мои мужские предки умирали пятидесяти лет. Мне немного осталось.

– А почему твой “источник” доверяет тебе?

– Он служит им, видит грызню за власть. Кстати, она извечна. Он видит ее, негодуя в глубине души. И находит удовлетворение в том, чтобы рассказать мне, отлично сознавая, что вручает гранату с выдернутой чекой. Я не смогу, да и ты не сможешь в наше время, передать кому-нибудь то, что я узнал. Загремишь за премилую душу.

– Я не боюсь твоей бомбы замедленного действия, можешь поведать мне свое завещание потомкам.

– Это отдельные сцены, которые я объединю в одну пьесу, название которой я не придумал. Может быть, подскажешь.?

– Постараюсь.

– Ты слушал в прошлый раз, как тихий, добрый товарищ Брежнев подговаривает чекиста Семичасного убить Хрущева.

– Я был потрясен.

– Такое желание оказалось не только у Брежнева. Послушай, что замышляла Старая Гвардия, а следом и Молодая…

– Я вижу, ты под корень всех “гвардейцев” берешь.

– Их взяли под корень без меня. Я только драматург Пимен.

– Послушаем “еще одно последнее сказанье, как летопись закончится твоя”.

– Я не Пушкин. И “не волшебник. Я только учусь”, – закончил Женя цитатой из пьесы Шварца и, достав из запертого ящика стола рукопись, начал читать:

СЦЕНА ВТОРАЯ

Дача Молотова. На веранде Молотов, Каганович, Маленков.

Каганович: Ты нас собрал, Вячеслав Михайлович, ты и начинай.

Молотов (заикаясь): Я собрал вас, как ко-оммунист ко-оммунистов, ко-ому до-орого дело Ленина. Нам следует сказать во весь голос, что на ХХ съезде партии то-оварищ Хрущев по-од видом разо-облачения культа лично-ости Сталина, по-оставил по-од со-омнение достижения со-оциалистического строя. Обещая ко-оммунизм в ближайщем будущем, он во-олюнтаристки навязывает крестьянам сеять кукурузу, даже там, где она не растет, доведя ко-олхозников до нищеты. При Сталине им “жить стало лучше, жить стало веселее”. А ныне они, лишенные паспортов, “накануне ко-оммунизма”, оказались закабаленными, как крепостные. Что думаете вы, убежденные бо-ольшевики-ленинцы? Мо-ожно ли дальше терпеть эту сермяжную диктатуру?

Каганович: Хрущев, предательски разоблачая товарища Сталина, сделал вид, что он здесь ни при чем, будто он не был членом Политбюро и ничего не подписывал. И вместо культа личности Сталина, создает свой “культик личности”. Церемониться здесь нельзя. Он должен быть разоблачен и устранен, как враг народа.

Маленков: Думаю, что Лазарь Моисеевич не прав, призывая поправить дело методами 37-го гола. Сейчас другое время, другие люди. Нужно использовать те возможности, которыми каждый из нас обладает на занимаемом посту. То, о чем мы говорили, ясно большинству руководителей партии и правительства. Надо убедить их, что волюнтаристский курс Хрущева ни к чему хорошему не приведет. Стоит привлечь на свою сторону такого высоко образованного и умного человека, как Шепилов, чтобы изменить курс Хрущева, лишить его доверия большинства.

Молотов: Я со-оглашаюсь с то-оварищем Маленковым. В нынешних усло-овиях вернее опираться на Шепилова, а не на мо-олодых чекистов Семичасного или Шелепина.

Маленков: Я беру на себя договориться с Шепиловым, который мог бы сменить рулевого. И на ближайшем заседании Президиума мы выскажем нашу обеспокоенность теперешним политическим курсом и потребуем замены Первого секретаря Президиума ЦК партии.

Каганович: Не менять его надо, а сажать.

Маленков: Мы помним методы железного наркома путей сообщения. Из вашего кабинета выносили на носилках вызванных “на ковер” начальников дорог.

Каганович: Зато дороги работали, как часы. Начальники дорог знали, что, если на их дороге понадобились носилки, то на такие же ляжет и он сам.

Маленков: Я не хочу с вами спорить, Лазарь Моисеевич. Мы сейчас в одной упряжке.

Молотов: В предстоящей схватке мы до-олжны быть мо-онолитны.

Занавес.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

ЦК КПСС, кабинет Первого секретаря. За длинным столом сидят: Молотов, Каганович, Маленков, Микоян, Шепилов, Брежнев, Суслов, Фурцева, Семичасный, Шелепин. Во главе стола председательствующий Хрущев.

Хрущев: Ну что ж, товарищи. Кажется, все выступили по поводу диверсионной попытки антипартийной группы Молотова, Кагановича, Маленкова повернуть дышла вспять. Сказалась тоска по прошлому активных соучастников преступлений культа личности, осужденного двадцатым съездом КПСС. Судя по высказыванием членов Президиума их попытка провалились. К удивлению нашему к ним примкнул товарищ Шепилов, ставя себя, как и они, вне рядов партии.

Молотов (прерывая Хрущева): По-озвольте! Это беззастенчивое нарушение партийной демо-ократии. Мы избранны съездом, и только съезд вправе нас сместить. Мы обратимся в КПК.

Хрущев: Пожалуйста! Хоть к Папе Римскому. У нас в КПК избраны люди, которые не хотят возврата к Сталинским временам, как вашей антипартийной группе хотелось бы. Можете больше не считать себя коммунистами и не расходовать из своих пенсий денег на партийные взносы. Маленкову еще рано на пенсию. Он поедет в Усть-Каменогорск ведать там электростанцией. Оттуда ему трудненько будет влезать в закулисные делишки. А насчет Шепилова подумаем, как использовать этого беспартийного специалиста. Ставлю на голосование высказанное мною предложение. Члены антипартийной группы и примкнувшие к ним не голосуют. Кто хотел бы высказаться по мотивам голосования?

Фурцева: Позвольте мне, Никита Сергеевич. В знак преданности вам, я буду голосовать за вашу оценку антипартийного выступления былых соратников Сталина. С вами, Никита Сергеевич, связаны надежды народа, стремящегося к коммунизму.

Хрущев: Кто еще после товарища Фурцевой? Товарищ Суслов? Прошу.

Суслов: Первая и высшая наша задача в сохранении в чистоте нашей коммунистической идеологии. Попытка вернуть нас к временам, когда этой идеологией прикрывались деяния культа личности, осужденного Двадцатым съездом, обречена. И я хочу отметить гуманность действий нашего Первого секретаря в отношении участников этой антипартийной вылазки. Пенсии и назначения с освобождением от уплаты партийных взносов. Добрая у вас душа, Никита Сергеевич. И я голосую за вас.

Хрущев: Слово товарищу Брежневу.

Брежнев: Я так же предан вам, Никита Сергеевич, как Екатерина Алексеевна, и так же готов защищать нашу коммунистическую идеологию, как и товарищ Суслов. И я с вами, и за вас, Никита Сергеевич.

Хрущев: А как наша молодежь, вчерашние комсомольские вожаки? Товарищи Семичасный и Шелепин?

Шелепин: Мы с товарищем Семичасным обменялись мнениями и у обоих, как у прежнего, так и у теперешнего руководителей ведомства госбезопасности одна и та же тревожная мысль. А нет ли здесь чужой руки, пытающейся помешать нашему продвижению во главе с товарищем Хрущевым к коммунизму? Слишком много бывали эти товарищи за рубежом, слишком много было у них возможностей общения с врагами нашего государства, начиная с Гитлера, Рибентропа и, наконец, Черчилля, развязавшего в Фултоне холодную войну. Наша сила в сплоченности коммунистов, и мы с нашими старшими товарищами поддерживаем Никиту Сергеевича Хрущева, как поводыря, ведущего нас к коммунизму.

Хрущев: Спасибо, ребята. Мы приблизили вас к коммунизму, вам жить в нем. Итак, я приступаю к голосованию. Кто за признание Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова антипартийной группой, и за исключение названных товарищей из партии?

Все сидящие за столом, кроме Молотова, Кагановича, Маленкова и Шепилова, поднимают руки.

Хрущев: Решение принято единогласно. Бывшие коммунисты, положите партийные билеты на стол.

Шепилов: Я заявляю протест. Процедура противозаконна. Принятое на ее основании решение будет обжаловано на Двадцать первом съезде.

Хрущев: Хоть в ООН или у возможных ваших зарубежных хозяев. А пока выкладывайте ваши партбилеты на стол.

Молотов: Я нико-огда не отдам сво-ой партбилет. Он по-одписан самим Лениным.

Хрущев: Ленин не знал, что вы опуститесь до антипартйного выступления.

Каганович: Я тоже не отдам вам партбилет. Попробуйте отнять. Я вооружен.

Маленков: Я партбилет оставляю вам на хранение, и вы вернете его мне с извинениями “ в деревню, к тетке, в глушь…” в Усть-Каменогорск.

Шепилов: Я оставляю свой партбилет в обмен на стенограмму всех наших выступлений, где нет и тени приписываемой нам антипартийности, а есть только критика волюнтаризма товарища Хрущева, который, создавая свой культ личности, ее не терпит.

Хрущев: Заседание Президиума закончено.

Занавес

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Полуподвальное складское помещение, полки с какими-то товарами. Голые лавки по стенам. Со скрипом открывается тяжелая железная дверь. Входят трое.

Первый (обращаясь к “Третьему”): Неважное ты, друг, предоставил нам место для дружеской беседы.

Третий: (запирая железную дверь на внутренний засов): Зато надежное. Можно из пушки стрелять – вверху не услышат. Беседа-то не для всех дружеская.

Первый: Что верно, то верно. И насчет пушки тоже. Постарайся с генералами договориться, чтобы они танк пригнали к памятнику героям Плевны. К героизму русскому, чтоб приобщились. И оттуда прицел по кабинету Первосека удобный. Словом, ребята, все должно быть, как в Латинской Америке. Входят офицеры в позументах с эполетами в кабинет президента и заменяют его на своего собрата. У них это по нескольку раз в год бывает. И без всякой болтовни.

Второй: Да, дискуссии неуместны.

Первый: О чем говорить! Стариками все сказано, Нам надо действовать по комсомольски – легкой кавалерией, быстро, лихо. Они маршала Жукова, пока он в заграничной командировке был, со страху, как бы он их не сместили отправили истинного победителя нацистов, командовать заштатным военным округом. Так мы за него отплатим. У них, у всех рыло в пушку. Товарищ Брежнев, “выигравший войну” на песчаной косе, Малой Земле под Новороссийском, мне здесь поручение давал убрать Никиту Хрущева. Я не взялся за это мокрое дело. А теперь мы всухую все обделаем. И будет у нас новый генсек товарищ Шелепин.

Второй: Уж больно ты прыток, как я погляжу. А меня ты спросил?

Первый: Считай, спрашиваю. Ты безопасность государства возглавляешь. Тебе и править им для безопасности.

Второй: Там поглядим. Выберет ли Президиум. Там товарищ Брежнев на очереди.

Первый: Еще как выберут, если танк с нацеленной пушкой у героев Плевны стоять будет.

Третий: Конечно, товарищ Шелепин, кроме вас некому. Раз вы в подвальчик пришли, пятиться некуда.

Второй: Ладно, ребята. Спасибо за доверие. Вас не забуду.

Третий: И генерала, что танк пригонит, вниманием не обойдите. В министры обороны назначьте.

Второй: Туда маршала Жукова вернем. А танковому генералу местечко Начгенштаба от моего имени можете пообещать.

Первый: Ну, а мне от председателя Совета министров не отвертеться.

Третий: А меня чем пожалуете?

Первый: Ты договариваться мастер. Тебе и быть министром иностранных дел.

Третий: С языками у меня плоховато.

Первый: Переводчиц тебе дадим.

Второй: Хорошеньких.

Третий: Ну, коли хорошеньких, то куда ни шло. Уговорили.

Первый: Теперь назначим день и час. Когда заседание Президиума будет на Старой площади под танковым прицелом, я попрошу у председателя слова и сообщу, что он смещен и что его кабинет, где заседание проходит, под орудийным прицелом. И предложу выбрать ”Первым” товарища Шелепина. Иначе танкисты, видимые в окно, у памятника Плевне, распорядятся по-своему.

Третий: День и час обусловлю с генералами и вам всем сообщу.

Первый: О’кэй! – сказали бы американцы. А по нашему: Лады!

Занавес

СЦЕНА ПЯТАЯ

Кабинет Первого секретаря Президиума ЦК партии. За письменным столом Хрущев. Входит Третий.

Хрущев: Что за срочное такое дело у вас, товарищ?

Третий: Очень важное, Никита Сергеевич. Когда у вас заседание Президиума?

Хрущев: Как всегда завтра в это время.

Третий: Завтра в это время вас должны будут сместить с поста Первого секретаря и избрать на это место товарища Шелепина. А на окно вашего кабинета в здании ЦК должна была быть нацелена пушка танка, который будет стоять у памятника героям Плевны.

Хрущев: Откуда вам это известно?

Третий: Я должен был договориться об этом с военными. Но делать это, конечно, не стал, хотя мне был предложен пост министра иностранных дел. Председателем Совета министров должен был стать Семичасный, а ваше место предполагал занять Шелепин.

Хрущев: Но какие у вас доказательства?

Третий: Я принимал участие в их заговоре, но решил предупредить вас. Нужны репрессивные меры с вашей стороны.

Хрущев: Я не могу расправляться с членами Президиума на основе одного вашего сообщения. Сейчас не тридцать седьмой год.

Третий: Обижаете, Никита Сергеевич! Я вас спасти хотел. Трое нас было заговорщиков. Семичасный, Шелепин и я – третий. Разве этого не достаточно?

Хрущев: Для репрессий недостаточно. Но кадровые перемещения на всякий случай произведем.

Занавес

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Тот же кабинет Первого секретаря ЦК партии. Идет заседание Президиума. За длинным столом – Брежнев, Суслов, Микоян, Фурцева, Шелепин, Семичасный. Председательствует Хрущев.