Текст книги "Мёртвая зыбь"

Автор книги: Александр Казанцев

Соавторы: Никита Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

Через несколько дней к ним с Таней прибежала дочь профессора Фельдмана Валентина Александровна. Задыхаясь от радости она сообщила:

– Я только что говорила с папой по телефону. – Следователь на Лубянке позволил ему позвонить домой из его кабинета.

– Просто не верится, – изумился Саша, – и что же сказал тебе папа?

– Что скоро вернется.

– Совсем непонятно! Почему нельзя сразу отпустить, а волновать родных невиновного, которые поверить своему счастью не могут?

Они не знали, что надо сперва лишить награды “разоблачительницу” и уж потом отпустить невинных на свободу.

– Ты прав, Саша, мы поверить сами себе не можем. Но я пойду домой, а то скоро час ночи.

– Я провожу тебя.

– Я постоянно здесь хожу одна. До Воротниковского переулка не так уж далеко.

– Нет уж, позволь проводить тебя, чтобы ничто не омрачило такой радостный день.

– Конечно, Валюша, он проводит тебя, – вмешалась Таня.

Пустынна была ночная Пушкинская улица. Гремевший трамвай давно сняли с нее, и редкая автомашина проезжала в этот поздний час. Только на площади Пушкина у его памятника виднелись прохожие или встречавшиеся здесь парочки.

Но Саша с Валей не присоединились к ним, а обойдя здание Радиокомитета, вышли на улицу Чехова. И скоро оказались на Воротниковском переулке, где находились кооперативные дома работников искусств.

– А ты знаешь, Валюша, что мы с Женей бывали здесь в полуподвале под вашей квартирой лет двадцать тому назад, задолго до нашего знакомства.

– Это когда там ютился Центральный дом работников искусств, а дом ЦДРИ на Пушечной еще не был построен?

– Здесь шахматной команде “Зенита”, где мы с Женей играли, вручал победный приз Всесоюзного первенства экс-чемпион мира Эммануил Ласкер, эмигрировавший из фашисткой Германии.

– Очень занятно. Вот мы и пришли. Надеюсь, следующую шахматную партию вы с Женей будете играть уже при папе. Спасибо, Сашенька, что проводил меня. Дай я тебя за это поцелую.

И они расстались. Званцев вышел на Воротниковский переулок и услышал за собой шаги. Ощущая преследователя, Званцев ускорил шаг. Но кто-то затопал за ним быстрее. Тогда Саша повернул по Пименовскому не налево к пустынной улице Чехова, а направо к людной улице Горького. Тогда за спиной его послышался свисток и топот бегущих ног.

Званцев выжидательно остановился.

– Стой! Стой! – кричал, поравнявшись с ним худощавый человек в холщовом переднике.

– В чем дело? – раздраженно спросил Званцев.

– А с энтим делом в отделении разберутся. Шагай назад наперед меня.

– Никуда я с тобой не пойду, – решительно заявил Званцев, выходя на улицу Горького и делая знак проезжавшему такси.

Но дворник не отставал и свистел в милицейский свисток.

Таксист остановился, открыв дверцу.

– Куда едем? – заинтересованно спросил он.

– Доставь задержанного мной в милицию. Он целовался с дочерью врага народа, врача-убивцы.

– А это что? Запрещается? – насмешливо спросил таксист.

– В милиции разберут запретно энто али нет.

– Разобраться надо, что это за тип со свистком гоняется с неизвестной целью за прохожими, – садясь в открытую таксистом дверцу, произнес Званцев.

– Стой! Стой! Попытка к бегству! Стрелять буду! – завопил и снова засвистел ночной страж.

– Да ты не шуми. Не знаю, кто кого задержал. Свезу обоих. А кто платить будет? Ты что ли?

– Пусть сядет. Я заплачу, – заверил Званцев.

– Кто заказывает музыку, тот и танцует, – глубокомысленно вымолвил таксист, открывая заднюю дверцу.

Страж взгромоздился на пассажирское сиденье. Всю дорогу до ближнего, десятого отделения милиции бормоча:

– Ладно задержан, не ушедши. Товарищ Сталин, отец наш, царствие ему небесное, учил. Враг нынче везде, как вошь, и кем хошь обернется. Севодни с ведьмой в поцелуйчики, а завтра с ейной помощью под власть подкоп.

Таксист остановился перед горящей вывеской “Милиция”. Званцев расплатился и попросил подождать.

– Подожду, – согласился таксист. – Мне самому интересно. Показания дать могу.

К дежурному, сидевшему за низкой перегородкой, вошли втроем. Дежурный, не глядя на них потребовал:

– Документы.

– Вон энтот гражданин в подъезде с дочкою врача-убивцы целовался, и потому мной задержан. Скрыться не удалось…

Дежурный поднял глаза на обвинителя и повторил:

– Документы.

Дворник полез под фартук, достал смятую бумажку, разгладил ее и протянул милиционеру. Званцев пошарил по карманам и нашел только красный пропуск на лобовое стекло машины с правом проезда полковника Званцева А.П. через все КП без предъявления документов.

– Вот в кармане залежалось, оставил на память о фронте. Писатель я, Званцев. Документы в кителе.

– А вы что? – спросил дежурный таксиста.

– А я их привез. Могу дать показания, как они друг дружку задержали.

– Можете ехать. И вы, товарищ полковник, тоже. Вам на дом пришлем извинение. А с тобой, – обратился он к дворнику, – разбираться будем. Административное взыскание за превышение обязанностей.

Уходя Званцев с таксистом, слышали:

– За что, гражданин начальник? Он же с Хвельманшей тискался. Верой и правдой служу…

Очень довольный таксист отвез Званцева домой.

Скоро на Танин адрес пришло уведомление, что гражданин такой-то за превышение служебных обязанностей подвергнут административному взысканию. Извинений за прошедший инцидент принесено не было.

А на следующий день, когда Александр Исидорович Фельдман был уже дома, раздался взволновавший Званцева звонок Ивана Михайловича Майского. Он благодарил за внимание во время его отсутствия к жене Агнии Александровне, рассчитывая пригласить Званцева к себе по важному делу.

И через несколько дней Званцев пришел к нему в академическую квартиру на улице Горького, напротив Моссовета, с окнами на памятник Юрию Долгорукову.

Майский сам открыл ему дверь и провел в небольшой кабинет рядом со столовой:

– Помните нашу беседу о том, как вы создавали ваш “Пылающий остров”, рассказывая его своей дочке в пути, и потом по памяти записали на машинке.

– Конечно, помню, Иван Михайлович.

– И это пришло мне на помощь в одиночной камере на Лубянке. Меня допрашивали следователи в две смены, а в третью надзиратели не давали спать, не позволяя ни сесть, ни лечь, – Майский встал, невысокий, лысеющий. Твердым шагом прошелся по кабинету, вернулся к столу и стоя продолжал:

– Они представить себе не могли, что я, отказываясь подписать вздорные показания, стремился обратно в камеру, чтобы стоя уноситься в мир фантазии, сочиняя и запоминая наизусть, как и вы, главы задуманной повести о путешествии из Москвы в Лондон вокруг Африки. Это привелось мне сделать самому во время войны, чтобы добраться, минуя фронты, до своего посольства. Вернувшись на свободу за отсутствием какой-либо вины, я позвонил вам, одновременно вызвав стенографистку, и продиктовал ей повесть, которую помнил наизусть. В ее создании я черпал силы, чтобы выстоять на Лубянке в неравной борьбе.

– Запомнить всю повесть наизусть? Я знаю только один случай, когда заместитель директора металлургического комбината, где я работал, Чанышев Садык Митхатович, в юности запомнил наизусть весь Коран, не зная арабского языка.

– Вы забываете свой пример с “Пылающим островом”. Вот почему я считаю вас крестным отцом этой рукописи и прошу, ознакомившись с ней, передать ее в издательство.

Спустя годы заслуженный писатель Званцев, разбирая книжный шкаф подаренных ему авторами книг, вынул одну из них: И. Майский “БЛИЗКО – ДАЛЕКО”, повесть. Государственное издательство “Детская литература”, 1958 год, с надписью: “А. П. Званцеву, крестному отцу этой книги от благодарного автора. И. Майский.”

Так хранил он память о последней жертве репрессий Великого параноика, о Майском, сумевшем силой характера выстоять в неравной борьбе. Он вышел на свободу одновременно с оправданными “врачами-убийцами”, последним задержанным по делу которых оказался Званцев…

Глава четвертая. Реки вспять

Текли не только реки вспять,

Повернута сама История.

За обычной шахматной партией Званцев и Загорянский обсуждали глобальные события, потрясавшие страну.

Женя был умнейшим, начитаннейшим человеком. Он обладал, как Сталин, даром молниеносного фотографического чтения, и Саша не раз проверял друга, поражаясь, что тот может цитировать незнакомую страницу, лишь мельком взглянув на нее. Он прочитал до последней книги свою личную библиотеку, а также и Валину, и ее отца. Но насколько щедро наделила его способностями Природа, настолько расточителен он был в жизни, не в силах отказаться от острых ощущений, которые получал, проигрывая на скачках и бегах или в ночных бдениях за карточной игрой, внушив себе, что он якобы выигрывает.

Женя был аристократически красив. В свое время успешно боксировал, но нездоровый сидячий и лежачий образ жизни с превращением дня в ночь и ночи в день, а также прекращение тренировок боксера, способствовали его чрезмерной полноте, что не мешало ему пользоваться успехом у дам. Он свободно владел французским языком и удачно переводил французских авторов. Так в его переводе познакомились советские читатели с таким писателем, как Жорж Сименон. Женя чутко следил за политическими событиями и делал всегда трезвые выводы.

– Как ты, Саша, смотришь на проект инженера Давыдова с поворотом Великих Сибирских рек через Тургайский перевал в Среднюю Азию?

– Размах не уступает Арктическому мосту или Молу Северному. А потому мне по душе. Давыдов выступает по радио и аргументирует цифрами.

– И они-то больше всего меня смущают, – продолжал Женя. – Одно дело – фантастический роман. Там с тебя взятки гладки. Другое дело – практическое воплощение. В погоне за хлопком, для орошения полей воду Аму-Дарьи расходуют без меры, и она не попадает в Аральское море и, помяни мое слово, высохнет Арал, поскольку с другими морями не соединен. И цифры не помогут.

– Во всем нужна мера, но это не значит, что следует отказаться от мечты.

– Манилов у Гоголя тоже был мечтателем.

– Мечта мечте рознь. Я имею в виду не маниловщину, а способность человека видеть то, чего еще нет, но что способно изменить условия жизни, стать новой ступенью прогресса. Такая мечта – первый этап проектирования. Без фантазии нет наук. И долг фантаста не только заглядывать, но и забегать вперед, звать за собой читателя, которому и воплотить завтра сегодняшнюю мечту.

– А вот что будет завтра никто не знает. Ты был на американской выставке “Мир завтра”. Похоже ли наше с тобой сегодня на вчерашнее представление о нем?

– Пожалуй, нет. Смелые архитектурные проекты не воплощены. А технические достижения в полной мере в Нью-Йорке не предвиделись, и дальше рекламы новых марок автомобилей и бытовой техники там не шли. А наш ХХ век в равной степени может считаться и веком автомобиля, и радио, и телевидения, и авиации, и грядущего завоевания космоса, и автоматики, и электронно-вычислительных машин, и веком атома. Все это ступени цивилизации, у которой по Виктору Гюго две стороны: добродетельная – это мир, торжество справедливости и прогресса. И другая преступная – война. И потому ХХ век можно назвать “веком достижений и преступлений”.

– Преступлений, прежде всего, от политики? Казалось, страшнее зверя нет, чем Лаврентий Павлович Берия. А после смерти отца всех народов, ему не дали взять бразды правления, а хитрый русский мужичок, если не сказать хохол, Никита Сергеевич Хрущев – у власти. А Берия наступал ему на пятки с заготовленными стандартными обвинениями в измене Родине и партии, чего страшились все члены Политбюро. И смотри, что получилось. Берия решил сыграть на деле “врачей-убийц”. Сам же начал его в угоду “папе”. А после смерти вождя решил приписать себе торжество справедливости и освобождение невинных профессоров. А Хрущев понимал, что Берия метит в диктаторы, и объединился с подлинным героем Победы, с маршалом Жуковым, и с его помощью арестовал Берию. Здесь версии расходятся. Один из моих преферансистов близок с сыном Берии и утверждает, с его слов, что Берию застали в его особняке, огороженном высокой стеной, выходящей на Садовое кольцо. Ему привозили туда захваченных на улице хорошеньких женщин, до которых был он охоч. И когда к нему явились с обыском, оказал вооруженное сопротивление. И по окончании обыска из дома вынесли носилки. И на них якобы был труп Берии. А все остальное будто бы – спектакль с подставной куклой: и содержание Берии в бункере Штаба Московского военного округа, и суд над ним с предъявлением нелепых обвинений, взятых из его собственного арсенала для политических противников. Не верю я, что он был провокатором царской охранки и шпионом иностранных государств. Его били собственными оружием, не дав исполнителям труда чем-либо обновить расправу. Наш народ приучен, что вчерашний бог или архангел оказывался наймитом исконных наших врагов. Берию вполне можно было бы засудить за его собственные деяния и расстрелять в бункере, предварительно распяв там на стене, как это и произошло. Но требовалось тронуть священное имя, – и здесь Женя Загорянский даже в задушевной беседе с Сашей Званцевым умолк.

– А я не верю версии картежника. Она нужна сыну Берии, чтобы обелить отца романтикой борьбы. Суд над Берией был судом не над куклой, а над периодом террора, бросающего тень и на священное имя Сталина, – парировал Загорянского Званцев, невольно предсказав величайшее событие на ХХ съезде партии, когда осудили все же не Сталина, а только культ его.

– Да, – глубокомысленно заключил Загорянский, когда у них с Сашей зашел разговор о культе личности Сталина. – Сначала надо было убрать Берию, а уже потом выпускать джина из бутылки.

– Думаешь, джина из бутылки?

– Уверен, что Хрущев не представлял себе, какую цепную реакцию вызовет своим благородным и дерзким поступком. Сейчас поднимут голову многие мыслящие люди. Ведь на этом культе держалась Советская власть. Он был вроде цемента, скрепляющего отдельные кирпичи или блоки.

– Цементом был не столько Сталин, сколько воплощенная в нем идеология. Она не исчезла вместе с ним, и я решил вступить в партию.

– Что? Хочешь наверх ринуться, занять освободившиеся места правителей после отставки Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова?

– Ты упрощенно и даже цинично смотришь на вещи. Я не претендую ни на какие посты, не сую нос в Большую политику. Ты холодно отрицаешь идейность?

– Ты сын купеческой семьи по отцовской и шляхтич по материнской линии! Зачем это тебе нужно? Ты никаких должностей после ухода из института не занимаешь. В руководство не лезешь. Не пойму тебя.

– Именно поэтому я и хочу сделать этот шаг. Он не сулит мне никаких выгод. Я не партийцем хочу стать, а коммунистом, поскольку уверовал в этот общественный строй.

– Есть русская поговорка “Не в свои сани не садись”. Хорошо бы она к тебе отношения не имела.

– Мои это сани, мои! Это сани каждого честного человека.

– Желаю тебе эту нешахматную партию не проиграть.

– Я не проиграю, начиная “дебют с чистой совестью и открытым сердцем”.

– Не знаю чего больше: изумляешь или восхищаешь ты меня, Саша. Дебютная позиция твоя обещающая. Впереди и позиционная борьба, и комбинационный шторм. Дерзай. И не попадай в цейтнот”.

В парткоме Союза писателей, куда Званцев подал заявление о вступлении в партию, он заполнил анкету, сразу вызвавшую недоуменные вопросы.

Выяснить существо нового претендента стать кандидатом в члены КПСС поручили детскому писателю детективного жанра с фантастическим уклоном Томану. Он побывал не только в институте электромеханики, где получил высокую оценку первого главного инженера, но и в районных отделениях МВД и Госбезопасности.

– Мы проверяли деятельность товарища Званцева за рубежом. Будучи уполномоченным ГКО в звании полковника, он, обладая огромными возможностями, в отличие от своих коллег на других фронтах, никак не использовал свое высокое положение в личных целях. Ничего ценного для себя не привез, справившись с порученной работой инициативно и успешно. В конце войны получил тяжелые ранения, что не помешало ему привести в Москву колонну автомашин с трофейным грузом, – сообщали Начальники силовых ведомств посланцу писательской партийной организации.

Последний недоуменный вопрос к вступающему в ряды партии возник уже на партийном собрании.

Былая комсомолка ехидно спросила:

– Как понять заполненную вами анкету, где вы пишете, что работали сперва машинистом, а потом вдруг масленщиком? Это вызывает недоверие ко всей анкете.

– Машинистом, если не сказать “машинисткой”, я работал тринадцатилетним мальчишкой в Омском Губздраве, окончив курсы машинописи и стенографии в 1919 году, а масленщиком в 1922 году, как слушатель Омского механико-строительного техникума, у паровой машины парохода, плававшего по Иртышу.

– Небось девичьим голоском свиданья мужикам назначал по телефону, – раздался голос места.

– Бывало, – признался Званцев, вызвав общий смех.

– Теперь мне все ясно, – постучал карандашом о стол председательствующий, – и даже забавно. О вашем семейном положении с вами будет говорить секретарь райкома, который после нашего партийного собрания пригласит вас к себе.

Партийное собрание состоялось из-за ремонта не в помещении Союза писателей, а в столовой Литературного института имени Герцена на Страстном бульваре рядом с Камерным театром.

Это было серое полуподвальное помещение, собравшее членов партии, прозаиков. Почти никто из них произведений Званцева не читал, и знакомились они с ним по анкетным данным. Томан дал справку о проведенной им проверке соискателя.

Затем начались вопросы к самому претенденту:

– Вы не состояли ни в пионерской, ни в комсомольской организации из-за непролетарского происхождения, – задавал вопрос Лазарь Лагин. – Что же способствовало вашему становлению, приведшему теперь вас без благотворного влияния коллектива в 48-милетнем возрасте в партию?

– В пионерские годы я был уже совслужащим и в детском кругу не вращался. Кроме того, имел не рабоче-крестьянских родителей, что мало способствовало бы моему вступлению в комсомол. Но коллективизм был привит мне, пусть это никого не удивит, командными соревнованиями шахматистов, в которых я участвовал. Академическая успеваемость в институте способствовала прохождению мною классовой чистки, когда из института изгонялись чуждые элементы. Ну, а после окончания института, я всегда равнялся по передовым коммунистам, стремясь быть непартийным большевиком. И сейчас стою перед вами не как сын своих родителей, ставших в наше время рядовыми трудящимися, а как самостоятельный человек, не стремясь получить от этого какую-либо выгоду. Я пришел со своим литературным багажом. Мой “Пылающий остров”, печатался не только у нас в “Пионерской правде”, но и в органе французских коммунистов “Юманите”, по словам Главного редактора газеты Анри Стилла, как острое идеологическое оружие. Я хотел бы, чтобы эти слова французского коммуниста прозвучали рекомендацией меня в ряды нашей партии.

Партийное собрание единогласно приняло Званцева в кандидаты партии. Но предстояло пройти еще собеседование с секретарем Краснопресненского райкома партии.

Вечером за обычной шахматной партией Женя Загорянский спросил:

– Ну, каково было свидание с партбоссом?

– Главный вопрос касался моральной чистоты члена партии и моих семейных дел.

– На путь истинный наставлял?

– Он сказал, что это единственное, что меня не украшает, и для члена партии нетерпимо. Это ведь великое дело, Женя, прозрачность каждого члена партии перед нею.

– Что ж он тебе предложил? Вернуться в старые семьи, где твое место уже занято? Или гарем завести?

– Нет. Можешь посмеяться надо мной, но дело до религии дошло.

– Но вы же оба атеисты!

– Тем не менее, его устроило только мое заверение, что у меня жена, как у попа, последняя.

Загорянский расхохотался:

– Ну, я Тане принесу поздравление с вечным мужем. Оказывается, нерушимые браки заключаются не на небесах, а в райкоме партии.

– Это не так смешно, как серьезно. Членство в партии накладывает нелегкие обязательства.

– Хорошо бы все материалисты были такими идеалистами, как ты.

Глава пятая. Дети

Пройдя судов суровый круг

Он начал снова все сначала.

Лето 1950-го года Саша с Таней и полуторагодовалым сынишкой Андрюшей проводили в Дуболтах на Рижском взморье, в Доме творчества писателей, а потом сняли комнату у его завхоза.

И вдруг в самый разгар сезона, Саша объявил, что должен немедленно съездить в Москву, вызывает киностудия Центрнаучфильм. Идет озвучивание его текста к картине режиссера Разумного о плане ГОЭЛРО. Таня взгрустнула, но безропотно осталась с Андрюшей в гостеприимной семье дяди Типы, как называл Андрюша.

А через неделю получила загадочную телеграмму: “ГОЛОСТ ТЧК ПЬЕМ ГУЛЯЕМ КОЛЕЙ ТЧК САША”.

Ни Таня, ни оборотистый дядя Типа с женой, ни премудрый директор Дома творчества Бауман расшифровать загадочное послание не могли, пока сам Званцев не приехал за семьей.

– Что за странную телеграмму ты прислал? У нас никто понять ее не мог, – спросила Таня после радостной встречи.

– Что ж в ней непонятного? – удивился Саша.

– Вот посмотри и объясни, – Таня протянула телеграфный бланк.

Саша взглянул и расхохотался:

– Так здесь только одна буква ошибочна. Не ГОЛОСТ, а ХОЛОСТ.

– А это как понять? – с улыбкой спросила Таня.

– В Москву через Дом творчества меня вызвал Коля Поддьяков. Слушалось дело в суде о моем разводе с Инной Александровной.

– Так ведь тебе в последней инстанции, в Верховном суде отказали, несмотря на то, что Инна Александровна уже во второй и в третий раз состоит в гражданском браке “де факто”, как мы с тобой, а развода тебе не дает.

– И наш Андрюша, мне в укор, носит нелепую фамилию Малама-Гладких. – отозвался Саша.

– Это в ЗАГСе неверно прочитали мои документы. Моя мама Гладкая, а папа Малама.

– Вот этого я допустить не мог. Напрасно судьи думали и Иннин адвокат, былой наш друг Танчук, считал, что я теперь навек закабален. А в законах наших нет запрета, проиграв дело во всех инстанциях, не начать его снова, что я и сделал. И суд, как бы на свежую голову, признал бессмысленной попытку склеить прежнюю семью, а новые две разрушить. И вот впервые в совершеннолетнем возрасте я холостой и предлагаю тебе руку и сердце. И вместе с Андрюшей мы все трое будем носить одну фамилию Званцевых.

На скромной свадьбе Тани с Сашей были двое примечательных гостей: Коля Поддьяков и маленький Андрюша, поздравивший поженившихся родителей.

Но тяжким грузом для Званцева оставались оставленные им дети. Материального их обеспечения с его стороны для него было недостаточно. Он потерял нечто невосполнимое.

В Аленушке души не чаял дед. Из Лося приезжал к малышке каждый день, и мать, поступившая на работу в институт Иосифьяна, не боялась оставлять ее на попечении старика, умевшего делать все по дому, любящего, заботливого. Он более, чем заменял девочке отца. И с дедом Петей вместе, как подросла, по отцовским путевкам ездила на Рижское взморье, в Дуболты, в Дом творчества, и подружилась там с младшим братиком Андрюшей.

В послевоенное “бдительное время” Инну Александровну, немку по рождению, из института электромеханики уволили, и она поступила заведующей лабораторией испытания электрических машин в МЭИ, а вскоре сошлась там с механиком этой лаборатории Александром Ивановичем, что не мешало ей требовать возвращения Саши Званцева в семью.

Но у него уже окрепла новая семья с маленьким Андрюшей, залогом обретенного с Таней счастья.

Судьбина ж злая выбирает для ударов самое болезненное место.

В предмайские дни 1955-го года погода баловала москвичей, и Андрюша гулял в группе малышей у Большого театра. Там в сквере у фонтана на скамеечках сидели ветераны, назначая здесь место годового сбора. И командиры, поседевшие за десять лет, радостно узнавали и обнимали своих солдат. А те по-прежнему во фронт тянулись, огонь противника и выполнение команды вспоминали. И тут же ребятишки под Анны Ивановны ласковым присмотром свои игры затевали, и если слышалось “Пиф-паф”, вставал тут старый генерал и говорил:

– Ребятки, не надо повторять войну. Хочу, чтобы вы ее не знали и чтоб никто из вас от пуль не погибал.

Но есть беда и кроме пули…

Пришел тогда из скверика Андрюша, и вскоре слег, занемог. Температура вдруг вскочила, и озноб бьет его.

– И где мог мальчик простудиться? Придется доктора позвать.

Из Поликлиники Литфонда обычно к детям вызывали Нину Васильевну, чуткого врача.

Званцев встретил ее словами:

– У нас Андрюша что-то заболел, должно быть простыл. Быть может грипп?

– Сейчас проверим, – пообещала Нина Васильевна, и прошла через проходную в комнату Таниной мамы и ее мужа Сергея Павловича, обожавших мальчика. Андрюша лежал на кровати. Нина Васильевна присела на ее краешек:

– Ты мне скажи, какие это у тебя рыбки в аквариуме?

Андрюша улыбнулся и тихо-тихо ответил:

– Мои рыбки…

– Ляг на спину, родной. Теперь я просуну руку тебе под затылочек. На хвостиках у рыбок вуальки, как у важных дам. Это так красиво!

– Это хвостики у них такие. Вуалехвостки.

– Я детям расскажу, какие рыбки у тебя. Ну, поправляйся, милый. Я маму научу, как сделать так, чтоб ты скорей гулять пошел.

– И папу, – попросил мальчик.

– Конечно же, и папу тоже, – пообещала врач, и прошла в соседнюю комнату, за ширму, где ее ждали обеспокоенные родители.

Они не хотели мешать доктору в общении с пациентом, но чутьем и по выражению лица врача, предчувствовали недоброе…

– Увы, друзья мои, не грипп, боюсь, что дошла до нашего Андрюши эпидемия полиомиелита… Грозит бедняжке паралич… или летальный исход. В Америке получили вакцину против этой страшной болезни, но они вместо вакцины грозят нам атомной бомбой.

– Но что нам делать, Нина Васильевна?

– Дай Бог, чтоб я ошиблась. И это все пока, что я могу сказать. Я завтра снова к вам приду.

Званцев, едва владея собой, проводил до дверей Нину Васильевну, и позвонил в квартиру Фельдмана, рассказал все Вале. Она тотчас же примчалась, чтоб поддержать друзей. Но как медик, была бессильна.

– Могу одно сказать, что Нина Васильевна распознала полиомиелит, когда симптомы не ясны. Недаром она говорит о возможной своей ошибке. Хотелось бы надеяться на это…

Но надежда оказалась напрасной.

30-го апреля мальчику стало хуже, а первого мая он стал задыхаться. Надо было во что бы то ни стало достать как можно скорее кислородные подушки.

Званцев побежал на Площадь революции, выходившую на Красную площадь, где прошел парад, и шла теперь первомайская демонстрация трудящихся.

У Музея Ленина стояла легковая машина.

Званцев бросился к ней.

На заднем сидении скучала нарядная дама.

– Умоляю вас, вы женщина, чуткая, поймете. У меня умирает сынишка, нужны кислородные подушки. Позвольте воспользоваться вашей машиной. Это здесь недалеко, – сбивчиво говорил Званцев.

– Это машина генерала… – важно заявила дама, назвав фамилию. – Он сейчас на трибуне в числе почетных гостей. И в любую минуту может вернуться. Его машина не может уехать без него. Это надо понимать.

Званцев покраснел от стыда за генеральшу. Он не стал пререкаться с ней и побежал через площадь к Метрополю, где увидел автомашину. Шофер ее откликнулся на исступленную просьбу Званцева и доехал с ним до аптеки № 1 на улице 25 Октября, где он приобрел несколько кислородных подушек.

Обратно на Пушкинскую ехали по Кузнецкому мосту и регулировщик, сидя в “стакане”, перекрыл красным светофором путь. Званцев высунулся из опущенного окна и показал милиционеру кислородную подушку. Тот понял и махнул рукой, чтоб проезжали.

Мужичок-шофер близко к сердцу принял горе Званцева.

– Ты отнеси подушки-то, а я подожду. Может еще что привезти надобно.

– Спасибо, друг! Я мигом.

“Да, дама в машине была на генеральском уровне, а этот – на солдатском”, – подумал Званцев.

Около Андрюши суетились мама, бабушка и Валюша Фельдман. Кислородные подушки были ко времени. Но и кислород не помогал.

– Надо везти мальчика в Русаковскую больницу. Они получили аппарат для искусственного дыхания. Сашенька, ты отпустил машину?

– Нет. Шофер сам вызвался подождать.

– Тогда бери Андрюшу на руки и спускайся вниз, – распоряжалась Валя. – Мы с Таней поедем вместе с тобой. Я устрою, чтобы Андрюшу приняли.

Званцев снес сына в ожидавшую машину. Таня и Валя, сев на заднее сидение, положили мальчика себе на колени.

– Русаковская больница. Это за Сокольниками, – объяснила Валя.

Шофер осторожно вел машину. Андрюша дышал только через кислородную маску. В больнице его сразу приняли и повезли на каталке в процедурную. Званцев и Валя шли рядом.

Дежурная женщина-врач и процедурная сестра встретили их смущенно.

– Мы только что получили и еще не опробовали этот аппарат, – указали они на устройство, похожее на египетский саркофаг или футляр контрабаса.

– Давайте, испробуем его на мне, – предложил Званцев. – А потам положим в него Андрюшу.

– А ты не боишься, Сашенька? Живым в гроб ложится? – спросила Валя.

– Ну, что ты, Валя. Это ведь для Андрюши нужно. Я для него и в могилу бы лег.

– Там от тебя мало пользы было бы. А сюда залезай. Вот так. Теперь, давай, я на тебе корсет затяну, который сжимать и отпускать твою грудную клетку будет. Все, Сашенька, вылезай. Аппарат больше не понадобится.

– Как так? Как же Андрюша?

– Ему-то уже и не нужно искусственное дыхание, – сказала Валя и заплакала.

Званцев понял все и похолодел. Слезы потекли по его окаменевшему лицу. Он выбрался из аппарата и подошел к кушетке, где лежал еще теплый его любимый сын. У изголовья сидела Таня и молча рыдала. Плечи ее вздрагивали.

Это был самый страшный удар, который испытал Саша Званцев за свои неполные пятьдесят лет жизни.

Обращение ленинградского кинорежиссера Клушанцева поставить по их совместному сценарию научно-фантастическую картину в киностудии “Леннаучфильм” привело Званцева в Ленинград, и он поселился в “Европейской гостинице”. В старинный номер постучали. Званцев ждал кинорежиссера Клушанцева для работы над сценарием, но в дверях стоял статный молодой человек в форме курсанта Высшего военно-морского училища инженеров оружия.

– Здравствуй, папа. Я пришел к тебе.

– Более радостного сюрприза и придумать для меня нельзя. Как же ты решился?

– Да вот вырос и поставил себя на твое место.

– И что же? Осудил?

– Понял, что сам поступил бы точно так же.

– Хочешь сказать, что дурные примеры заразительны?

– Как раз этого я и не скажу, раз к тебе пришел. Я хочу разделить твое горе потери сына. Убедить тебя, что другой сын с тобой.

– Спасибо, Олешек. Я храню твои снимки Андрюши. И благодарен, что ты приходил к нам за ширму и считал Андрюшу своим братиком.

– Я был в Ленинграде в те горькие дни. У нас с Аленушкой нет никаких оснований отказываться от отца.

– Тогда давай дружить. Рассказывай все о себе.