Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Сено повезли тремя машинами. Две бабы сели в кабины первых двух машин. В третью сел Илья. Мария напросилась ехать сверху на сене, держась за натянутые веревки. Она каждый год так ездила. Возражать никто не стал. Правда, старый лесник вослед ей сказал:

– Ишь, бабу как любовь заплескала… – и, мутным взглядом проводив машину, улыбнулся.

Когда чуть отъехали от поля, Илья, выглянув из кабины, крикнул Марии:

– Давай поменяемся.

– Нет, здесь лучше, – ответила она и добавила: – Это ты не одиночничай, иди ко мне. А то, чего доброго, озябну я.

Илья собрался было перебраться к ней. Но затем передумал. Не дай Бог, придется проезжать мимо его дома, где жена его в это время всегда сидит у окна.

– В следующий раз, – чтобы не расстраивать ее, ответил он и махнул рукой.

– Пусть будет по-твоему, – засмеялась она. – Как-нибудь одна здесь побуду, ты только в зеркальце поглядывай.

Она ногами вытоптала ямку в сене, и вскоре оно затопило ее по самую грудь.

– Устроилась? – спросил ее выглянувший из кабины водитель.

– Устроилась, – прокричала она и сконфузилась. Илья, направив на нее боковое зеркальце, смотрел хотя и ласково, но с привычной властностью.

– Илюша, смотри, не важничай… – шутя прокричала она ему и, поправив на голове платок, любовно подставила ветерку лицо. Машина быстро набрала скорость и понеслась по пыльной дороге, рассекая воздух.

Какой-то жеребенок с километр бежал за ними, но затем, испугавшись пыли, остановился.

«Он должен вновь полюбить меня…» – не давала покоя Марии одна и та же мысль.

Синей скатертью небо висело над машиной. И пушистое сено вздрагивало и шелестело на ветру. Марии приятно сидеть на сене. Только почему-то затуманилось зеркальце. Илья не протирает его. Разве в такой пыли что увидишь? Да и не мальчик он, чтобы на ходу переглядываться с бабой.

Водитель, понимая интерес Марии к Илье, сказал:

– Ей можно все простить. Удивительная женщина, порой посмотришь на нее – и голова кружится. Всегда ладная, стройная, без грубости.

– Одна она, что ли, на свете? – засмеялся Илья. – Сотни их. Успевай только любить.

– Нет, Мария – одна, – не согласился водитель и замолчал.

Пыль растянулась по дороге, и видимость сразу же ухудшилась. Он высунулся из кабины и, чуть сбавив скорость, прокричал:

– Мария, у тебя порядок?

– Порядок, – прокричала она ему. Повеселев, он добавил газку, и машина, дернувшись, вновь понеслась навстречу ветру и пыли.

Почти у самого поселка на спуске он почувствовал наверху какой-то толчок, потом словно кто-то радостно вскрикнул. Но он не обратил на это особого внимания. Это Мария, наверное, кого-то поприветствовала.

– Настроение у нее что надо. Вот она и балуется… – решил он и, закашлявшись от пыли, прикрыл рукой глаза.

Но когда грунтовая дорога сменилась асфальтом и все вокруг разом посветлело, он протер рукою зеркальце, чтобы взглянуть на Марию. Но ее не было. Он вздрогнул, на ходу открыв дверцу, выглянул из кабины. Трепыхался заткнутый за веревку ее кружевной платок, а самой Марии не было. Вслед за водителем выглянул и Илья. Подбежали лесники с других машин. Стали звать и искать Марию, а затем вдруг, все разом умолкнув, понеслись обратно по дороге. Машина, груженная сеном, ползла за людьми, боясь их обогнать.

На спуске одной из горок ее нашли. Она лежала на траве в метре от дороги. Тело вжилось в траву. В ее лице не было ни на кого обиды.

Илья, еще толком ничего не понимая, прошептал:

– Что же ты легла здесь?..

И ветер, полоснув его, как-то разом сгорбатил.

Водитель оттолкнул Илью и, в ужасе обхватив голову, прошептал:

– Что же теперь?.. – и, повернувшись ко всем, заорал диким голосом: – Я был против… она сама села…

Над головами людей небо все так же синело. А ветер, приподнимая степную пыль, тут же ее уносил.

ОДИН

Я гость в этом поселке. Кратковременный гость. Внезапно появившись, внезапно исчезну. Я не знаю ни отца, ни матери. Я детдомовский.

Как долго будет тянуться моя такая жизнь? Я не знаю.

А так бы хотелось все узнать. Я ни разу никому не намекнул на свою горькую судьбу. Я стараюсь на людях больше смеяться, улыбаться. Хотя, кажется, они все равно меня понимают.

Я увлечен врачеванием и с каждым днем стараюсь его совершенствовать. Однако все равно что-то не то. В последнее время меня беспокоит мое будущее. Долго ли я буду пребывать на земле? И что ждет меня после смерти?

В поселке не с кем поделиться этими моими немножко странными и таинственными мыслями. Недалеко от меня живет бородач философ, вот только он мне и интересен. У него порок сердца, и он часто ко мне обращается за помощью. Я всегда стараюсь помочь ему. Но, увы, с каждым годом его состояние ухудшается, порок у него мало того, что врожденный, но и тяжелый. И, чувствуя все это и понимая, он спешит жить. Любознательности, образованности его можно позавидовать.

Кроме широкого кожаного ремня с массой заклепок, который отлично и надежно поддерживает его брюки, постоянно с ним пульт дистанционного управления. Эта коробочка с разноцветными кнопочками вечно в его руках. Она заменяет ему четки. Почти всегда в разговоре со мной, да и не только со мной, но и на людях, он любит нажимать кнопочки.

– Зачем тебе этот пульт? – спрашиваю я его.

– Как зачем?.. Лет через двадцать без дистанционного пульта и шага нельзя будет ступить.

Я удивляюсь. А он с трогательностью объясняет:

– Мир ороботизируется – кругом роботы будут. И без пульта с ними не справишься.

– Но ведь роботы бездушные… – утверждаю я.

– А разве людей мало бездушных?.. – спрашивает он, перебирая в руках пульт. – И что вы все время о душе говорите. Не забывайте и о теле.

Он смешон мне. С фарфоровыми бледно-розовыми щеками – признак сердечно-легочной недостаточности, и с тонкими, вечно вздрагивающими пальцами, с мелкими капиллярами у ногтей, тучными отечными ногами, – разве можно при таком здоровье храбриться или чем-то восторгаться. Я уж знаю из своей небольшой практики, что многие такие, как философ, тяжелобольные к концу дней своих становятся верующими. Даже теряя сознание, в бреду, кротко просят, чтобы их хоть какой-нибудь дух спас, защитил.

Философ сидит передо мной радостный, беззаботный. Настроение у него отличное, пульт дистанционного управления рядом с ним. Рассказав почти обо всех последних научных открытиях, он вдруг, заметив мою озабоченность, поспешно спрашивает:

– Как дела?

– Плохо, – отвечаю я.

– Неужели в нашем поселке опять кто умер?

– Да, – вздыхаю я. – Понимаешь, обидно. Был бы старик, а то ведь молодой. Сорока еще не было. Отравление.

– Наркотики?

– Да нет, инфекция.

Философ мнет кнопки на пульте, затирает их, все делая как-то наугад, без разбора. Затем он вдруг торопливо встает, ногой отодвигает стул.

– Выйду на воздух. А то от твоих смертей как бы опять голова не разболелась.

И выбегает из моей комнаты.

…Нет, я не пессимист. Просто в последнее время меня раздражают смерти. В медицине встречаешься с ними почти каждый день. Многие проходят бесследно, а многие стоят перед глазами, и не день, а годы.

Чтобы хоть как-нибудь успокоить себя, стараюсь убедить себя, что смерти как таковой нет. Воспринимая мир как вечную субстанцию, я пытаюсь воспринять в нем и человека как вечное существо.

Каким-то внутренним, не известным и не понятным мне чувством я начинаю понимать, что если я в короткое время своего существования не изменюсь, то попаду, а точнее, окажусь в состоянии какой-то ужасной ошибки.

Нет, мне не надо бежать от самого себя. Мне просто надо разобраться в самом себе.

По вечерам меня то и дело охватывает смертельный страх из-за того, что я в любой момент могу потерять душу. В последнее время она во мне и так еле-еле ощутима. А если она вдруг уменьшится до размеров пылинки?

И вот в один из вечеров я решил убежать от тела. Ибо только тело поедает и убивает душу.

Я ограничил себя в еде. Я стал пугаться своей фигуры. Я даже порвал все свои фотокарточки, ибо моя сытая морда на них стала вызывать во мне отвращение и брезгливость.

…По пути на работу я всегда прохожу мимо старинной церквушки. Она недействующая. Северная стена у нее вся разрушена. Какой-то стервец-тракторист, чтобы добыть кирпич, по чьему-то приказанию сверху пытался ее разрушить, но так и не смог.

По вечерам она красива, особенно купол, в котором поселились птицы и ветер.

Недалеко от церкви живет с дочкой мой друг Женька. У него нет одной ноги. Он лечит травами, даже делает из них таблетки. Ну а еще он, как и все, любя обольщаться суетными прелестями мира сего, обожает кататься на воздушном шаре, который он сам сделал. По ночам он браконьерствует, а днем сидит у церкви и латает и клеит парусину на шаре.

– Зачем тебе шар? – часто спрашиваю Женьку (все его зовут Женькой, и я его так зову, хотя он намного старше меня).

– Приблизится мое время, и мне надо же будет на чем-то улететь, – объясняет он.

Я успокаиваю его:

– Человек вечен. Если бы воздушный шар всем помогал бы, то у всех они были…

Улыбаясь, он смотрит на меня и ничего не говорит.

– Как турист несет рюкзак, так и душа несет тело. Без души человек животное. Страшное и злое. Нет-нет, мое тело не рюкзак… – вздыхаю я ночами и, накрыв голову одеялом, засыпаю. Но лишь на короткое время исчезают эти мысли. А затем опять появляется мысль о душе.

Рано утром встав, я удивляюсь нежным солнечным лучам. Быстро умывшись и еще быстрее собравшись, я, на ходу проглотив бутерброд, спешу в поликлинику.

На приеме я скучен. Благо что субботний день и больных мало. Сестра замечает:

– Опять вы, доктор, задумались?

– Опять, – отвечаю я ей и в который раз стараюсь разглядеть и в ней душу. Она есть у нее, но только очень маленькая. И это беспокоит меня. «Бедная! Как только может она носить такое тело. В сестре около ста килограммов».

– Доктор, здравствуй! – обращается ко мне больной хроник. Вот его тело несет не одна душа, а пять. Он мог бы дать взаймы душу тому, у кого ее нет.

– Здравствуй, – любезно отвечаю я ему и тут же спрашиваю: – Ну как дела?

– Закрывайте больничный.

Прослушав его сердце и удостоверившись, что ему полегчало, я закрываю больничный. Душа зорко выглядывает из его глаз.

Почти никто не знает моих мыслей. Это мой секрет.

– Доктор, а до пенсии я доживу? – спросил меня вдруг больной, аккуратно складывая и убирая в карман больничный.

«Это мне в пику…» – думаю я. Но, чтобы не упасть лицом в грязь, тут же отвечаю:

– Обязательно.

– У меня два инфаркта, да и зашибал я маненько.

– Дело не в этом. Все дело в душе.

Сестра презрительно смотрит на меня. Видно, понимает, что у нее по сравнению с больным почти нет души.

– А что она лечит, эта твоя душа? – спрашивает он.

– Да нет, она не то что лечит, она носит тело, – скороговоркой произношу я, выдавая тем самым свою мысль.

И вот уже и больной, и сестра, переглянувшись, улыбаются. А затем, не сдерживая себя, начинают смеяться.

– Вот так доктор! Вот так отчебучил!

Им весело. Весело и мне. Разве можно каждый день одними и теми же мыслями жить. Нужно разнообразие. Нужен поиск. До последней минуты, пока бьется сердце. Ибо в любой момент может наступить тот самый миг, когда душа по непонятным еще для меня причинам может перестать носить тело и земное мое «я» исчезнет. А душа? Куда денется душа?..

На днях мне философ сказал:

– Все очень просто, – и начал объяснять: – Твоя душа, побыв определенное время на земле, вначале взойдет к ангелам, затем к архангелам, а они передадут твою душу духам.

– И что моя душа там будет делать? – с интересом спрашиваю я.

– Испытывать глубины божии.

– А как испытывать?

Он с удивлением смотрит на меня. Затем улыбается. Видно, я чем-то развеселил его.

И чтобы я больше не расспрашивал его, он вежливо отвечает:

– А это нам не велено знать. Одно то, что всякая душа, и твоя, конечно, в обязательном порядке там, наверху, будет принята, есть наивеличайшая радость…

Философ не утешил меня. Я думал, он многое объяснит мне. А он, наоборот, еще более распалил мое беспокойство.

Пусть лучше будет, как и было, – душа носит тело. Пусть побудет она лучше подольше на земле. А то, что там с ней, наверху, будет, я уже, наверное, и не ощущу.

…После приема помогаю медсестре донести продукты домой. Она купила их в гастрономе, который находится напротив нашей поликлиники. Ее маленькой душе и так тяжело нести ее тело, а тут еще продукты, три сумки, каждая по десять кэгэ.

По пути к ее дому она несколько раз сказала мне:

– Доктор, вы фантазер. Сейчас время такое, что не фантазировать надо, а жить. Случится что, так завтра и не проснемся.

Мне грустно. Но я не показываю вида. Разве могли раньше на Руси так говорить: «Случится что, так завтра и не проснемся…» Наверное, нет. Жизнь была проще. Человек жил, сеял хлеб, набирался разума, изучал мир, сотворенный природой. Планировал на годы, на века, а не одним днем жил. А сейчас эта горькая фраза, которую любит произносить не только моя медсестра, возымела какую-то дурную силу и стала чуть ли не пророческой. Она убивает душу.

– А вы не думайте об этом, – пытаюсь я взбодрить медсестру, – Верьте в самое лучшее!

– Рада бы так жить, но не могу. Живу как все живут и от людей не хочу отставать. Только вы один не приведи Бог, как говорится… А может, даже от того все это происходит, что вы холостяк. А женитесь, не то что душу, а самого себя забудете.

– Вы ошибаетесь… – пытаюсь я ей возразить.

– Ну нет уж, за свою жизнь я еще ни разу не ошиблась, – с гордостью произносит она. – Куда люди, туда и вам надо, вот мой совет.

И, улыбнувшись, смотрит на меня точно мать на сына.

Я помогаю ей занести продукты в дом. Она предлагает попить чайку, но, сославшись на то, что мне некогда, я прощаюсь с ней и ухожу.

Удивительный случай. Ну почему ее не мучает душа, а меня мучает? Мы вместе работаем, вместе сидим за столом, живем в одном и том же поселке, едим один и тот же хлеб, а оказывается, такие разные.

За поселковой рощей есть озеро, которое переходит в линию горизонта. Летом закатное солнце часто купается в нем. Всеми красками радуги переливается вода. А когда вечерами по воде торопливо пробегает ветерок, то она так объемно дрожит, что кажется, закатное солнце рассыпается на мелкие осколки и вода покрывается жемчугом.

Я люблю смотреть на закат.

…Мое тело рюкзак. И моя душа с тихим повелением и кротостью носит его. Кто же заставляет меня вставать рано утром и ложиться поздно вечером, ходить на работу, принимать больных, уходить с работы? Конечно, не рюкзак, а душа.

Главврач, солидный на вид и всегда торжественный, часто, словно угадывая мои мысли, говорит:

– Я тоже таким в молодости был, а вот постарел и угомонился.

– И что вы на основании своего жизненного опыта посоветуете мне делать? – спрашиваю я.

– Каким ты есть, таким и оставайся. Мыслить не грех. Кроме плохих мыслей, есть мысли хорошие, вот они тебя на путь праведный и вынесут, – последние слова он говорит тихо, едва шевеля губами, словно испуская дух.

В эти минуты он казался мне полуживым. Отекший, тучный, он, захмелев под вечер от выпитого спирта (им он лечил свою язву), уверенной походкой выйдя за ворота поликлиники, виновато посмотрев на часы и раза три точно попугай повторив: «Кончать пора!..», а затем, сложив у рта ладони рупором, кричал на весь двор: «Коня мне!..» И, забравшись в подъехавший к нему «Москвичонок», махал мне рукой и уезжал.

А я, смотря ему вслед, думал: «Душа его отдыхает, а тело его не несут, а везут…»

А фельдшер Аверьян из рентгенкабинета говорит, что если меньше будешь думать, больше проживешь. И что вообще душу выдумали дуралеи. Когда-то давным-давно она жила в пятках. И существовала она лишь для того, чтобы человек не мог сказать ругательных слов.

– Ну а сейчас такие все матерщинники, – доказывал Аверьян. – А точнее, бездушники, плюй им в лицо, а они хоть бы что… А ты говоришь, душа. Нечего тебе, доктор, мыслить и потеть за душу. Жизнь одна на земле. А потом сам знаешь, если палец оторвет, Бог не поможет. На этой земле только тело человека и выручает. Оно его кормит и поит, оно его и прославляет. – И, замолчав, ой вдруг с хитрой ухмылкой смотрит на меня.

– А мысли? – пытался доказать я.

– А что мысли… Пока тело есть, они есть. А тело исчезнет, они тоже исчезнут. Когда человек умирает, умирает в нем все. Гол как сокол появился, гол как сокол отойдешь.

Мне хочется возразить:

– Нет, ты не прав, потому что почти всю жизнь ты, рентгенолог, провел в темноте…

Но мне жаль его. Он намного старше меня.

…Сотня мнений. И все противоречивы. Иногда ночью мне снится душа, покидающая тело, она, точно дым из раскуренной трубки, торопливо поднимается вверх и исчезает и тает, не оставляя следа.

В последнее время я приобрел трубку. И подолгу, в задумчивости сидя перед раскрытым окном, раскуриваю ее. Неужели душа, покидающая тело, тот же дым?

А может, она звук? И я пошел в магазин, купил гитару. В нетерпении трогаю я струны, и, появившись, звук тут же исчезает, словно какой-то изолированный миг.

Как сложно понять душу. Но еще сложнее найти и понять дух, питающий ее. По понятиям философа, многое называется духом. Ангел называется духом, великое добро называется духом; нечистое дело называется духом, и злой демон называется духом.

Усы у философа намного пышнее бороды, они дрожат у него при ходьбе. А при дуновении даже слабого ветерка, красиво приподнимаясь в воздухе, достают мочки ушей. Он носит жилет, галстук-бабочку.

– Нет, я не хочу говорить о смерти… – часто произносит он и, беспрестанно шевеля пальцами бороду и нажимая кнопки пульта дистанционного управления, добавляет: – Смерти нет и не должно быть…

«К чему он все это говорит? – думаю я. – Ага, все ясно, он опять попал под власть новых открытий».

– Это надо же!.. – в восторге произносит он. – Уже есть электробритва размером в зажигалку; часы – записная книжка, способная уложить в свою память полсотни телефонных номеров, два десятка адресов и расписание движения трехсот электричек; пепельница с вытяжкой, заглатывающей дым; робот, который может вычистить и вымыть 480 квадратных метров пола всего за час!.. Доктор, ты представляешь, как это здорово!..

Он с жадностью выпивает чай, моча в нем усы, и продолжает:

– Уже внедрен в практику каучуковый антисейсмический пояс при возведении многоэтажных зданий, который способен на 20—30 процентов гасить силу подземных толчков; запатентована новая технология получения бетона, в которой воду заменил дробленый лед; начал работать первый в мире завод по производству урана из морской воды; появились моторы, металл в которых заменила промышленная керамика; прошли испытания антиспазматические трубки, которые, будучи вживленными в кровеносные сосуды, при повышении давления расширяются, оберегая сердце человека от инфаркта.

– А конец этим открытиям будет? – перебил я его.

– Нет, никогда, – спокойно ответил он и с прежним возбуждением продолжал: – Уже появилась новая экспериментальная музыка… Звуки освобождаются от наших абстрактных представлений о них, и им предоставляется полная свобода. При исполнении такой музыки разрешается исполнителям переливать воду из одной кастрюли в другую, свистеть, опустив свисток в воду… Кроме этого, используются многотональные звучания: по клавиатуре ударяют локтями или доской; а наряду с ударными инструментами используются пианола, самолетный двигатель, сирены, гонги, тарелки, сосуды, сделанные из тыкв, китайские кубики, санные колокольчики, наковальни, тормозные барабаны от автомобилей, детские погремушки, полицейские свистки, ослиные вожжи…

– Хватит! – остановил я философа. Перед глазами у меня все закружилось. Чтобы не упасть, я вцепился руками в край стола. Борода у философа походила на конский хвост. Выпучив глаза, он взял мою гитару и торопливо заиграл.

«Совсем с ума спятил…» – сплюнул я. Он играл что-то холодное и скучное.

Кончив играть, он сказал:

– Так что, брат, будущее поколение такое наследство новых открытий получит, что просто уму непостижимо.

– Так это же не музыка, это разрушение музыки, – взорвался я.

– Нет, продолжение, – спокойно и повелительно произнес он. – Не мы, а потомки сами все это разберут, – и, посмотрев на баночку у окна, спросил: – Что это у вас?

– Варенье, – тихо ответил я.

– Можно попробовать?

– Пожалуйста, – разрешил я ему съесть всю банку.

А затем он ушел, очень тихо и осторожно, словно боясь кого-то разбудить.

…За день до моего летнего отпуска ко мне пришел Женька. Он фантазер похлестче меня. Он свыкся с полетами. И теперь жизни своей без них не представляет.

Он снял с головы шлем и с чувством собственного достоинства сказал:

– Доктор, все готово. Завтра утром в пять ноль-ноль воздушный шар будет наполнен дымом.

Затем он достал из кармана две большие таблетки, завернутые в белую тряпицу.

– За пять минут до взлета по приказу Любки вы должны выпить это снотворное средство. Когда шар поднимется над озером на высоту трех тысяч метров, вы освободитесь от тела. И тогда освобожденной вашей душе не будет уже никаких препятствий для дальнейшего полета.

Я слушал его, раскрыв от удивления рот. А он с благороднейшим выражением на лице продолжал:

– Тело ваше всплывет лишь на вторые сутки. А может, даже и вообще не всплывет, Любка постарается забросить его в труднодоступный болотистый участок рядом с камышами.

Затем он положил на стол сверток.

– А это что?.. – в испуге спросил я.

– А это я вам, доктор, букет полевых цветов собрал. Так сказать, последняя память о земле, – и, нахмурив брови, он снял шлем с головы.

Уставшие глаза его были грустны. Руки в мазуте. Нос в саже. Провозившись с шаром целые сутки, он прилично устал.

– Простите, доктор, что припоздал маненько, – вздохнул он. – С этим шаром хлопот столько было. Пока ткань клеили, бечева оторвалась. Да всего и не расскажешь. И дочка Любка, как узнала, что ради вас все это делается, запротивилась, говорит, кто же нас, смертных, теперь лечить будет. Но я успокоил ее, мол, нового через месячишко-другой пришлют.

На столе лежал железнодорожный билет на поезд в южном направлении. Все знали в поселке, что этой ночью я должен уехать на юг.

«Итак, завтра ровно в пять моя душа освободится от тела. Как странно все это звучит. Но, рано или поздно, это все же когда-нибудь произойдет. Так что нового я ничего не открываю. Просто ускоряю этот миг…»

Женька задумчиво смотрит на меня. Взяв цветы, я подношу их к лицу, словно пытаясь закрыть в себе какую-то тайную брешь. Их аромат освежает. Моим губам и носу щекотно, когда к ним прикасаются лепестки. В голове кружится.

– Смотри, Жень, только никому не разболтай…

Он молча кивает головой. Затем спрашивает:

– Вы что, даже и записки не оставите?

– Нет, – холодно отвечаю я.

В эти минуты у меня появилось новое решение. Железнодорожный билет я тут же сжигаю в пепельнице. Ставлю в вазу цветы, открываю окно. За окном летний вечер.

А затем позвонил философ. Он был рад как никогда. Опять что-нибудь вычитал. Да, так и есть. Он сообщил мне, что в мире появились видеодиски, на которых можно хранить до 54 000 фотоизображений, и каждое из них можно мгновенно вызвать одним нажатием клавиши на компьютере. А совсем на днях запущены в производство компактные диски вместо грампластинок. На один компактный диск можно записать полмиллиарда буквенных знаков, что соответствует четверти миллиона машинописных страниц. Восторгам его не было конца. Он все говорил и говорил. А в конце он пожелал мне приятного отдыха, сказав при этом, что если бы не я, то ему очень скучно было бы жить в поселке. И положил трубку. А я, наоборот, долго держал ее, прижав к щеке. «Прощай, мой друг. Рано или поздно нам все равно придется распрощаться. И кто раньше, а кто позже уйдет, один Бог знает. Зато завтра я буду точно знать, что я уйду раньше».

За окном трещали кузнечики. И дрожала запыленная листва. Кое-где возникали таинственные вечерние звуки, стайка птичек щебетала на карнизе крыши, звенела цепь на колодце, и изредка где-то далеко по железнодорожному полотну неторопливо пыхтел маневровый.

С распахнутым окном я и заснул.

…Ровно в полпятого утра с рюкзаком за спиною я прибыл к назначенному месту. Огромный воздушный шар с квадратной корзиной, сделанной из лозы, уже ждал меня. Три мешка с песком, висячий клапан для выпуска газа, компас, спасательные жилеты, резиновая надувная лодка, короче, все необходимые вещи для полета занимали в корзине строго необходимые места.

Женьки не было. Вместо него, как и было договорено, пришла его дочка Любка, мастерица по травам и браконьерша похлестче отца. Откозыряв мне и кинув рюкзак мой в корзину, она, ловко открыв зубами бутылку минералки, достала из кармана завернутые в целлофановую бумажку две большие таблетки и протянула их вместе с бутылкой мне.

– Это отец вам велел выпить. Он сказал, что вы знаете…

Я с жадностью проглотил их. И с еще большей жадностью осушил бутылку.

Любка рано осталась без матери. Десять классов заканчивать не стала, а решила отцу помогать.

– Что в рюкзаке? – спросила она, когда мы забрались в корзину.

– Зубная щетка, мыло.

– Ага, все ясно, – и выбросила рюкзак из корзины. Для нее это был ничего не значащий жест, а для меня благороднейший символ-предзнаменование: скоро, очень скоро моя душа перестанет носить тело, а может, уже даже и перестала…

Убрав тормозные веревки с привязанными к ним булыжниками, Любка быстро выпустила из самого большого мешка песок. Шар раза два покачнулся, а затем с ужасно страшным шумом и треском стал подниматься.

– Не бойтесь, это так и должно быть… – и, засмеявшись, она спросила: – Вы меня не помните? Я у вас на приеме была, и не один раз…

Я молча слушал ее. Настроение было паршивым. Хотелось как можно быстрее убраться с земли.

Мы пролетели лес, маленькую деревню. Ночью прошел мелкий дождик, и из-за тумана многого нельзя было разобрать.

– Высота две тысячи метров, – радуясь успешному подъему, произнесла Любка и ударила кулаком по компасу. Фосфорические циферки на шкале ожили, и стрелка бойко задвигалась.

– Озеро скоро будет? – спросил я.

– Минут через десять, – без всякого сожаления ответила она. Видно, и она была довольна, что скоро душа моя перестанет носить тело. Затем она спросила:

– Как самочувствие?..

– Нормально, – ответил я.

С обнаженной головой я стоял в корзине воздушного шара и всматривался в туман, стараясь первым увидеть водную гладь. Голову приятно кружило от высоты и облаков.

– Как, нормально? – насторожилась она. – А таблетки? Они ведь должны были подействовать. От них ведь многое зависит. Вы должны быть уже давным-давно сонным, – и она зашарила по карманам своих темно-фиолетовых брюк. – Ох, господи! – воскликнула она. – Я, кажись, перепутала.

Глаза ее округлились. И несметное количество мыслей появилось в ее взгляде. Однако она не растерялась. Найдя в своих карманах еще какие-то две таблетки, она вежливо протянула их мне, еще вежливее заставляя меня их выпить.

Но, увы, теперь уже, наверное, было поздно. Глаза мои округлились. Напряжение в теле сменилось блаженством. И тело мое, бывшее до этого немым, вдруг разом ожило. Меня уже не интересовали ни облака, ни корзина шара, ни будущая гладь озера. Любка, молодая, красивая, гладкокожая, с расстегнутой на груди кофточкой стояла передо мной.

Я с жадностью кинулся к ней. Она вырвалась.

– Ой, что вы делаете, ведь мы можем потерять равновесие.

И ловко перегнулась через край корзины, видимо, для того, чтобы завязать развязавшийся мешок с песком.

Тут уж я совсем потерялся. Брюки так плотно облегали ее бедра и ягодицы, что мне показалось, будто Любка обнажена. Я не мог оторвать взгляд. А она продолжала завязывать мешок.

Я вновь кинулся к ней. Но она оттолкнула меня.

– У вас что, никогда не было женщин?..

– Понимаете… – с трудом произнес я и прошептал несколько фраз по-латыни. О дальнейшей моей латыни не могло быть и речи. Зубы затарахтели. Тело затрясло.

Обняв меня, она прошептала:

– Прости, что я перепутала таблетки, – и сняла с себя платок. – Чудной ты. Да погоди ты, – и поцеловала меня.

Я был во власти тела. Я радовался силе тела. И зачем мне какая-то душа, если тело вдруг может приносить такую необыкновенную сладость.

Я барахтался, махал руками в воздухе, веселя ее. Ну а затем над самым озером мы начали танцевать в корзине.

– Скажи, скажи, а что бы было, если бы я не перепутала таблетки? – радостно прокричала она.

И тут вдруг клапан над головой раскрылся. Шар закружил на одном месте. Это начал выходить газ.

– Ну вот и отлично! – воскликнула Люба. – Мы приземляемся.

Покачнувшись, я упал на дно корзины. Сквозь щели я увидел не воду, а землю. Наша корзина неслась к земле словно пуля.

– Мы можем разбиться! – закричал я.

Люба нервно дернула клапанную веревку. Так и есть, клапан заклинило, он не закрывался. Каждую секунду газу становилось меньше и меньше.

– Не бросайте, не бросайте меня! – запричитал я.

Но Люба, решительная Люба, сиганула за борт. Ветер относил шар к камышам. И она, как все счастливчики, успела упасть в воду.

«А как же я!..» – в испуге подумал я. И в ту же минуту, ударившись о березу, стоявшую в центре камышовых зарослей, проломил дно корзины и по самый пояс провалился в ужасно вонючий ил.

С трудом выкарабкался я из тины к твердой почве. Голова ныла. Грудь и ноги были в ссадинах. Привстав, я осмотрелся. В нескольких метрах от меня трое рыбаков вылавливали из воды Любку.

Изгибаясь на солнце, точно могучая рыбина, она, переваливаясь через борт, кричала:

– Поклянитесь, что вы никому ничего не скажете!

– Клянемся! – хором гаркнули рыбаки и что есть мочи погребли к берегу.

Вдруг страшный озноб охватил меня. Из последних сил я закричал: «Спасите!» И потерял сознание…

…Когда пришел в себя, два охотинспектора волоком волокли меня к катеру.

– Нет, он не спал, его просто кто-то оглушил веслом, – разговаривали они между собой.

Я же чувствовал только тело свое и боль в нем. Я был без души. Ну а если она и была, то размером с пшенное зернышко. Я предал свою душу.

Таблетки перестали действовать. И сладость в теле, как и сама Любка, исчезла.

Я бос. Стараюсь держать ноги прямо, так охотинспекторам легче меня тащить. Вода под их сапогами чавкает. Вот она уже им по колено.

– Не кончился?.. – спрашивает один другого.

Они встряхивают меня. Я дергаюсь.

– Слава Богу, – успокаиваются они и осторожно кладут меня на дно катера. Грудь закрывают плащом. Ноги мешком. Под голову подкладывают резиновый сапог…

…Мотор взревел.

– Чалпан убрал?

– Убрал.

Катер рванул с места. Я смотрю в ярко-голубое небо, где, можно сказать, несколько минут назад был так близок к заветной цели, смотрю и схлебываю с губ залетающие через борт капли озерной воды.

Охотинспектора наводят порядок в задней части катера. Им не до меня. Я теперь как все, я никому не нужен.