Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Жену кормить,

Чтоб детей родить,

А им пашню пахать,

Переложки ломать!

После этого окружающая нас толпа подбежала к первому попавшемуся дому и три раза прокричала:

– Люди добрые, подайте пирога!

И в ту же секунду окна, двери в доме распахнулись, и в руки веселой толпы полетели конфеты, пряники, бублики, теплые румяные пироги, завернутые в промасленную бумагу, и поджаристые беляши и ватрушки. Над толпой взлетали ракеты, стреляли хлопушки, осыпая всех разноцветными конфетти. Разнаряженный Гришка, стоя во весь рост в своих санях, держал в руках красный щит, на котором белыми буквами было выведено: «Кто подаст колядующим, тот будет и в этом, и в будущем году самым счастливым!» Рядом с ним стояла маленькая, точно гном, с длинным носом старушка. На груди у нее висел барабан, и она ловко в такт распеваемым колядкам самодельными дубовыми палочками выбивала дробь. Никита, то и дело подбегая к ней, становился в смешную позу и, указывая пальцем на старушку, кричал колядующим:

– Братцы, вы только посмотрите, вы только посмотрите, какой у нее нос!

Старушка не сердилась. Наоборот, она, слегка улыбнувшись всем, отвечала:

– Нос как нос… Бог дал, Бог и взял… – и с такой вдруг прыткой лихостью колотила в свой барабан, что Никита, отступая назад, падал в сугроб:

– Ой, не дай Бог, еще долбанет…

А в это время к Никите подошли два мужика, один огромный, другой вдвое меньше, оба ряженые, оба держали в руках по два мешка сена. Высокий, нахлобучив на мохнатые глаза шапку и прижав к груди рыжую бороду, поклонился ей в пояс и спросил:

– Пойдешь за меня?

И только он это произнес, как маленький тут же, но в отличие от первого, юрко сняв с головы обшитую узором шапку, упал на колени перед ней и произнес:

– Я ведь тебя, Нин, еще на пруду просил… выйди за меня, выйди за меня… Ниночка, дорогая, милая…

Два мешка его, упав набок, развязались, и ветерок, выдувая пахучее сено, закружил вместе с ним, постепенно застилая им дорогу. Совхозные мужички прикатили телегу. На ней был сооружен вертеп, детали которого были взяты из Виолеттиных картин. Здесь были и деревянные куклы, и фарфоровые коровки, разукрашенные полевыми цветами маленькие ясельки, и даже был сам Бог, умело слепленный из пластилина и воска.

В телегу впрягли огромного медведя: кто-то из колядующих уже успел нарядиться. Грудь медведя была украшена блестящими металлическими снежинками, они звенели в такт песням. Гришка, опустив щит, взял в руки бубен. И пуще прежнего зазвенел, заплясал хоровод колядующих.

До чего ж хороша была Нинка в эти минуты! Глаза ее были добрые-добрые, милые-милые. Как-то случайно она посмотрела мне в глаза. О чем она думала?.. Мужички дожидались от нее ответа.

– Выйду, обязательно выйду… – засмеялась вдруг Нинка и, отдав звезду Никите, у которого на плечах уже сидели два карапуза, взяла обоих мужичков за руки и, искусно притопывая, потащила их в круг бешеной пляски. Все плясало вокруг: и дома, и печные трубы на крышах, и медведь, и телега, и даже Бог, он как-то по-смешному тряс ватной бородою и, то и дело опуская вниз нижнюю челюсть, что-то приказывал и доказывал собравшемуся на праздник люду. Разгоряченный от людского дыхания воздух оказывал действие на него. И пластилин, чуть-чуть подтаяв под его носом, бисером скатывался на губы.

Я пригубил компот.

– Э-э, доктор, да разве такое добро так долго пробуют, – подбежал к нам Никита и, взяв кувшин из моих рук, тут же его осушил. И, осушив, лихо закружился на одном месте. – Эй, давай, давай, подливай, добавляй, – зазвенел его голос. Неизвестно откуда с огромным бидоном, на котором было написано: «Пищевые соки», примчался Корнюха, вытерев свое потное лицо, он как-то странно посмотрел на Никиту и сказал:

– Пятый кувшин проглатывает, и хоть бы что…

Мы шли по улице вместе с колядовщиками. Два ряженых мужика, отталкивая друг друга, то и дело забегали поперед Нинки и посыпали дорогу душистым сеном и соломой. Грузчик Никита, передав кому-то свой кувшин, кричал:

– Братцы, пусть к вам в дом только счастье приходит!

И тут же после его слов разнаряженный Ероха, на нем был председателев обшитый индийским бархатом халат, поклонившись всем сразу, ударял по струнам и запевал:

Уж ты, дядя Доброхот!

Выдай денег на проход!

Выдашь – не выдашь,

Будем ждать,

У ворот стоять!..

Обнимая его за плечи, охотник Сенька, подыгрывая себе на разукрашенной бабы Клариными цветами гармошке, подхватывал:

Сто бы тебе коров,

Полтораста быков!

По ведру бы те доили,

Все сметаною!

Председатель, сопровождаемый двумя почтальонами, у которых сумки были больше их самих, и от этого они еле успевали ползти за начальником, раздавал всем колядующим разноцветные конверты с настоящим и самым что ни на есть фирменным штемпелем нашего почтового отделения, в которых, кроме новогоднего поздравления, были и его личные творческие планы не только на будущий год, но и на пять лет вперед.

– И где он столько электричек возьмет, чтобы вывезти такое количество снега?.. – вздыхал Никифоров, читая Предовы планы и крутя носом и чихая от летающего в воздухе сена.

Хмуря мохнатые брови, он пристально смотрел на Преда, решая, то ли тот шутит, то ли все серьезно говорит. Никифоров угощал всех жареными семечками. Рядом был Витька Лукашов. Торопливо идя за колядовщиками с ватагой шумливой детворы, он аппетитно щелкал семечки.

Верка-продавщица, в руках которой был поднос с сушеными фруктами, толкая в бок Преда да подмигивая тому, пела:

А ты сшей мне шубу,

Шубу новую,

Мне не долгую,

Не короткую.

Мне не по полу ходить,

Мне по лавочкам ступать,

Мне калачики скупать,

Красных девок оделять.

Совхозные мужички, бойко пританцовывая вокруг бабы Клары, которая везла за собой огромную бутыль снежного кваса, пели:

А ты, бабушка, подай,

Ты, Варварушка, подай,

Подавай, не ломай,

Будет сын Николай,

Обломи немножко,

Будет Ермошка.

– Ладно, так и быть, ради праздника пожертвую, – вздыхала та и, как бы стыдясь своей щедрости, добавляла: – В магазине его век не сыщешь. А у меня он, худо-бедно, всегда есть, – и наливала мужичкам, да и всему остальному колядующему люду не один бокал, а сразу два. И все пили снежный квас, и все от удовольствия пофыркивали.

– А это кто? – спросила меня мама.

Это была Виолетта. Лицо ее было торжественно.

– Доктор, быть вместе с колядующими – добрая примета! – ласково прокричала она.

Нет, она не шла по снегу, она неслась по нему. Точно не снег, а лед был под ее ногами. Эх, как здорово она скользила по снегу, то и дело поднимая за собою огромный столб неуемно кружащихся в воздухе снежинок. В вытянутых руках она держала две восковые свечи. Пламя их сияло как никогда ярко. И ветер не мог его погасить. Это удивило меня. Один раз Виолетта, поскользнувшись, упала, потом вновь поднялась. Но свечи как горели, так и продолжали гореть.

Грузчик Никита наколядовал мешок пряников. Таща его за собою на веревке, он приговаривал:

– Все… теперь все… с завтрашнего дня запишусь к Верке в помощники…

А Корнюхе столько надавали пирогов, что он позвал на помощь совхозных мужичков и те, набив ими свои мешки, все равно не знали, куда деть остальные.

– Братцы, я сейчас вам подсоблю, – подкатила к ним баба Клара со своей теперь уже пустой бутылью. Мужички лихо, по самое горло набили бутыль пирожками. Не поместившиеся в бутыль пирожки мужички сунули бабе Кларе в карманы. А потом ее вместе с бутылью погрузили на огромные сани и с гиканьем, свистом и криками толкнули с горки.

Коляда, коляда,

Где ты раньше была? —

вдруг громко, почти в один голос запел народ. Это навстречу ему, откинув на затылок заячью шапку, пританцовывая, шагал с работы Колька Киреев. Ударив два раза в ладоши, он тут же пропел в ответ:

Я у поле ночевала,

Теперь к вам пришла.

Вдруг Пред в удивлении почесал лоб.

– Ба, что это такое? – прошептал он своим почтальонам. – Кажется, поп к нам бежит…

Толпа, заприметив скатывающегося к ним с церковной горки смеющегося попика, заиграла и запела:

У Кирея-то у Митрича

Золотая борода,

Золотая борода да

Позолоченный усок,

Позолоченный усок,

По рублю-то волосок.

И все закричали:

– Батюшка, батюшка, где ж ты раньше был… Мы тут без тебя чуть-чуть было твою церковь не проколядовали.

Ну а на самом повороте, там, где нам уже надо было выходить к главной улице, Виолетта, опустив свечи, вдруг крикнула:

– Люди, смотрите, смотрите, лебеди!..

Мы все, подняв кверху головы, так и замерли. Вначале из далека-далека, а потом все ближе и ближе к нам стали доноситься крики птиц. Но, увы, как мы ни смотрели во все глаза, так ничего и не увидели. И тогда Никифоров вдруг ляпнул:

– Небось набрехала все это Ветка, привидение это…

И, сказав, он присел. А мы же, наоборот, от необыкновенной радости захлопали в ладоши. Над нашими головами, ну буквально в метре или в двух, пролетела огромная стая белоснежных птиц.

– Лебеди, лебеди! Да здравствуют лебеди! – закричали мы все.

Да, это были настоящие белые лебеди. Только не такие, каких порой видишь в фильмах, а раз в пять, в шесть больше. Я даже увидел их перламутрово-розовые клювы и желтенькую перепоночку на лапках. Я отчетливо слышал свист их крыльев по воздуху. Кто-то из нас, кажется Корнюха, подпрыгнул, и вот уже в его руке засияло перышко. Сказочные, белоснежные птицы подарили всем нам по перышку. Мы долго махали птицам вослед и просили их вновь прилететь.

Вечерело. Звезды вспыхивали, подрагивая. Ветерок был, видать, крепкой породы. Он все кружил и кружил, заметая в поселке все неровности. И лишь только улица Мира, к нашему удивлению, в этот день оказалась расчищенной. Мы впервые за столько зим стояли на крепком земляном грунте. Ох как быстро наполнилась она народом. Из домов повыходили старые и малые. Совхозные мужички, подойдя ко мне, поздравили с праздником. А потом спросили:

– Доктор, а ты помнишь, как нас лечил?

– Помню… помню… – отвечал я им.

– Да не беспокойтесь вы, доктор от нас не уедет, он с нами жить останется! – звонко прокричала Нинка. Она была в белом платке и в белом пальто, точно белая курочка. Ну а потом, чтобы лишь только я слышал, она добавила: – Извините, но если вы уедете, то уеду и я. – И опустила глаза.

Нет, она не казалась мне теперь, как раньше, загадочной. Наоборот, она была мне так понятна и близка. Мало того, я полюбил ее и был несказанно счастлив, когда заметил, что она понравилась и моей маме.

Председатель коммунхоза, прохаживаясь с Веркой по расчищенной дороге, с пониманием дела отвечал на вопросы жителей примерно так: «Нет, товарищи, сегодняшняя расчистка улицы не случайность… С этого дня я обещаю вам, что случай этот станет определенной закономерностью…»

И Верка, подбежав к Никифорову, которого привезли из больницы, чтобы и он смог посмотреть на такое событие, страстно прошептала:

– А я ведь вам и раньше говорила, и сейчас говорю, что мой котик, если захочет, то и на уровне областного масштаба все сможет…

На что Никифоров чесал затылок:

– С первого раза иногда замысел удается. Но вот посмотрим, как со второго захода сработает случайность.

– Доктор, доктор! – радовался грузчик расчищенной дороге. – Вот что значит взаимодействие общих сил… Да здравствует Рождество!

Передергивая плечами и вытягивая вперед руки, пробежала Виолетта. Поравнявшись со мной, она, закрыв глаза, прошептала:

– Доктор, ну как, я сегодня красивая?

– Красивая… – крикнул я. – Очень и очень красивая…

Ванькин трактор стоял у поликлиники. Ванька сидел в кабине и, посматривая на всех нас, улыбался. Он сегодня расчистил дорогу, не взяв и копейки. Вдруг трактор его замолк. А сам Ванька, ловко вскарабкавшись на кабину и привстав на ней, торопливо окинув всех нас счастливым взглядом, прокричал:

– Братцы-ы-ы! С очищением вас… с очищением!

– Да здравствует наше очищение! – гаркнул охотник Сенька и, радостно подпрыгнув, стал палить из ружья в небо.

Баба Клара, то и дело поправляя свой хорьковый воротник, почти каждый Сенькин выстрел сопровождала словами: «Порох сейчас шибко худой стали делать, добавляют туда всякой всячины. Раньше, бывало, я от одного выстрела глохла, а сейчас после пяти».

– Братцы-ы-ы!.. С очищением вас… с очищением!.. – разгоряченно кричал Ванька, переполненный весь каким-то необыкновенным счастьем. И руки его, разметнувшиеся по сторонам, казались крыльями.

А у самой поликлиники, там, где калиточка, к удивлению всех, искорками ярче яркого блеснули знакомые всем пуговицы… Да-да… Это был Васька-чирик, весь какой-то новый, аккуратно подстриженный и гладко выбрит. Нет-нет, и без всякой там прежней задиристости. Наоборот, он был застенчив и даже молчалив. Его щеки ярко пылали. В левой руке он держал жезл, в правой свисток. Ну а валенки, если бы вы только видели, на нем были до того новые, что были они не только еще не подшиты, но даже еще не утоптаны.

Мы все поначалу подумали, что это Виолеттин манекен. Но когда Васька-чирик, поднеся к губам свисток, присвистнул, а потом прокричал:

– Ну, теперь держитесь у меня! Васька-чирик в обиде вас не оставит. – Все стало на свои места…

Однако Никита-грузчик, все еще находясь в каком-то полуиспуге, раза два торопливо вытер с губы слюну и обеими руками ощупал свою голову, точно проверяя, на месте она или не на месте.

А Ванька все кричал и кричал:

– Братцы-ы-ы!.. С очищением вас… с очищением!..

– Если он сегодня первого не ел, то он долго так не простоит. Свалится… – заключил Никифоров, стряхивая с плеч снежок.

– Опомнись… Че болтаешь-то? Че болтаешь-то? Неужели не понимаешь, что без очищения нам кранты? – весело прокричали доярки и, взяв его под руки, стали любовно кружиться с ним в хороводе. Корнюха-лесник, держа в руках гладиолус, выделывал с женой в танце такие виражи, что лошади, пятясь назад, залезали в снег.

Ероха, откинув назад голову, играл, по-солдатски притопывая, «Прощание славянки».

– Сынок, ты всю свою жизнь будешь с этим народом? – вдруг спросила меня молчавшая до этого мать.

– Да, мама… наверное, всю жизнь…

Снег, дивный снег, такой даже во сне не приснится, тихо, бесшумно падал. И мы, кроме Витьки Лукашова, который, смеясь, подставлял ему голову, не замечали уже его, потому что привыкли к нему. Я осмотрелся. Совхозные мужички катали детишек на санках, а снег, похожий на светящиеся искорки, сказочно кружил над ними, осыпая их земной радостью.

Старушка с мальчиком идут к храму, который сияет всеми огнями и из которого слышны церковные песнопения. Увидев памятник Сергию Радонежскому, мальчик восклицает:

– Бабушка, бабушка, посмотри, как красиво.

Снег под ногами искрится, и скатертью кажется он. Старушка несколько раз крестится, не вытирая с глаз радостных слез.

– Здесь Сергий порешил стать монахом, – сказала она и тут же спросила мальчонку: – А ты, сынок, крещеный?

– Крещеный, – тихо ответил он.

ВЫЗОВ

Повесть-фантасмагория

На двадцать втором перегоне, когда пустые товарняки, чуть пыхтя, поднимаются в гору, по правую сторону от рабочего поселка к северу, жмутся друг к другу три деревянных домика. Может, из-за своей какой-то угловатой незавершенности крыши этих строений походят на кепки-аэродромы южан; да, да, вот словно кто-то из пассажиров, мчащихся в поездах дальнего следования или даже сами машинисты, захмелевшие от летней парной жары, сдернули свои кепки с головы и запулили их навстречу теплому южному ветру просто так, как и все в жизни своей они порой делают просто так, играючи, ибо научены они труду с детства, любят они труд как ничто на свете, и в силу этого чувствуют себя свободными и смелыми. Короче, напоминают избушки головные уборы – вот и прозвали Дятловское лесничество, как и саму станцию, Картузами. Картузы так картузы, славное имя. Машинисты электричек, товарняков, тепловозов-толкачей, путейных кранов любят по какой-то непонятной даже для них самих причине чуть-чуть притормозить на горке и с любопытством оглядеть Картузы. Ну что в них особенного, скажет кто-нибудь. Домики как домики: старые, пузатые, бревна снаружи кое-как покрашены, вместо телевизионной антенны на крыше одного из них торчит какая-то несуразная, огромная, похожая на сухую куриную ногу, проволочная метла. Ну а трубы, да таких сейчас, наверное, и не делают, широченные, высоченные, зимой столь крепко дымят, словно отапливают крохотные соседние деревеньки. Эти три домика представляют собой не что иное, как административные здания Дятловского лесничества. А кругом раскинулся лес. Он величаво, медлительно-торжественно шумит; и ветер-бурун его не гнет, да что там ветер-бурун, даже самая сильная буря-ливень и та ему не страшна. Точно горох от стенки, отлетает она от кряхтящих дубов и елей. Так что не простой лес окружает Картузы, а лес богатырь-великан. Кто посадил этот лес – царь или какой-нибудь крепостной крестьянин, трудно теперь сказать…

– Гляди, Картузы… как красиво светятся! – говорит пожилой машинист зеленому помощнику.

И тот, потревожив рукой зачесавшийся нос, сдвинет на затылок кепку и заржет.

– Есть… есть маненько!..

– Сколько лет езжу, а они все как стояли, так и стоят… – вздохнет машинист. – Вроде я не отсюда, а все равно Картузы напоминают мне родину…

– Есть маненько, – заржет опять помощник и с удовольствием расправит в улыбке щеки. – Есть… есть маненько… дорогая моя, хорошая… Родина!

И тут же, перестав улыбаться, на какой-то миг замрет, точно вот вдруг и он неожиданно прозрел, осознав какую-то новую, невидимую им раньше правду. Молча вытрет он мозолистой рукой мокрый лоб, и этой же, теперь уже мокрой от пота рукой прикоснется к губам.

– Даже глазам не верится… – тихо произнесет он. – Родина… Святая… – И вдруг как подпрыгнет. – Ой, смотрите, смотрите, Иван Иванович… Голубые кони в розовом тумане точно рыбки плывут… Храни их, храни… А вон старуха с лукошком… Господи, Боже! Голуби в небе не шелохнутся… Мостик зеленый, и тропочка к нему… Иван Иваныч, слышите, а это что звенит?.. Что это?.. Колокольчик?.. Дзинь, дзинь, дзинь… Небось косы косари отбивают… А может, пастух коров на обед созывает…

Мир в эти минуты казался парню чудесным. Все было в нем: и мечты, и счастье, и необыкновенная сила. До этого вроде утомившийся и собиравшийся на полчасика вздремнуть, теперь он был возбужден, и настигающий его сон как рукой сняло. Он разыскивал в плывущем перед его глазами пространстве родное и сокровенное ему, и найдя его, благосклонно удивлялся.

– Ишь, петух заливается, поет… – точно опять разбуженный каким-то внутренним толчком, встрепенувшись, произнес он. – Молочка бы сейчас парного, хоть капельку… взял бы шмелик и принес. А то папиросы. Все кури да кури… – и он посмотрел на молчавшего машиниста, державшего руку на рычаге скорости. – Жуть как хорошо. Печеным хлебом запахло… Или же небось потчуют кого-то варениками с красной смородиной… Ох, представишь, и ноги от волнения слабеют, был бы пташкой, то улетел бы навеки в детство… с теперешним умом в детство вернуться – словно в рай…

Машинист посмотрел на помощника. У того на глазах блеснула слеза. А может, и не слеза это была, а крохотный солнечный блик.

– Эй, чудак, ты опять, что ли, задурил?.. А может быть, даже ты и прав. Ведь не зря говорят, что русская земля самая благодатная. Не молчит она. Слышишь, ты слышишь? Как она говорит… Музыка. Заслушаешься. Глаз оторвать нельзя. Даже душу готов отдать…

Помощник вздохнул.

– А вот, батя, посуди сам. Кому скажешь об этом, засмеют.

– Ну нет, нет… не засмеют… – успокоил его машинист. – в душе каждый поймет, что ты прав. Русская земля как на ладони вся… Слышишь, ты слышишь, как она говорит…

– Слышу, слышу…

Но время идет. И время берет свое. Пройден товарняком подъем. И вот уже исчезают Картузы. Лишь лес помахивает им на прощанье ветвями, да летит вослед им, звонко шумя и дырявя воздух, стая птиц. Скорость нарастает.

– Эге-ге-гей!.. – вдруг заголосит из окна машинист.

И из другого окна, подставив ветерку ладошку, прокричит помощник:

– Еще видать маненько!..

Жизнь в Дятловском лесничестве крепка и бойка. Работы невпроворот. Весной надо сажать саженцы, летом проводить таксацию, осенью вязать веники и метлы, зимой под Новый год рубить, а точнее, «косить» елочки. И конечно, круглый год необходимо заготовлять дрова. Однако, не взирая на всю эту катавасию, Дятловское лесничество из года в год план перевыполняло. Рубились и пилились ели, сосенки, ясени и осины. Бензопилы гудели день и ночь. И в такт им звенели топоры да с натугой попыхивали трактора…

Яшка-лесничий был малый ушлый. Десять раз его накрывала ревизия и никак не могла накрыть. Из всех перетасовок выходил он сухим. А тут вот на тебе, приехал из газеты корреспондент. Гномик не гномик, но что-то наподобие этого – хилый, щупленький. И сразу начал он качать права, раскинув веером перед Яшкиным длинным носом целую кипу писем.

Читает Яшка обратные адреса и глазам не верит. Пишут ведь, гады, все свои.

– Ладно, читайте… – горько усмехнулся лесничий. И помолчав, он тут же добавил: – Сюрпризики небось с фактами. Накатали, верно, для того, чтобы панихидочку по мне отслужить.

– Да, вы правы, факты есть… – вежливо произнес корреспондент и принялся читать.

«…Пишет Вам пожилая женщина. Мне семьдесят один год. Проработала более сорока лет, теперь нахожусь на заслуженном отдыхе. Живу в деревне. А в деревне, как понимаете, необходимо топить печку. Но чтобы топить печку, разумеется, нужны дрова.

В июне сего года пошла я в наше Дятловское лесничество, прозванное Картузами, от нашей деревни оно находится в десяти километрах, лесничит в нем товарищ Яков Маляров. Пришла я, значит, к нему. Он любезно выписал мне счет на шесть кубометров березовых дров. Этот счет я оплатила в сберкассе и отнесла обратно ему. Товарищ Яков Маляров выписал мне накладную и сказал, что в течение десяти дней ждите дрова.

Я терпеливо ждала месяц, но дрова никто не привез. И тут начались мои мытарства. Я была вынуждена каждую неделю ходить в лесничество и просить, чтобы ускорили доставку дров. Мне отвечали, что сейчас сенокос – некогда, потом выбраковка леса и так далее и тому подобное.

И вот наконец на третий месяц товарищ Яков твердо пообещал, что на следующей неделе дрова будут. Я не могла отойти от дома, вдруг дрова привезут, а меня нет. Но дрова не везли.

Наконец в следующий понедельник – о, радость. Часа в три подъезжает лесовоз, на нем пять крепких мужичков с лесником Кошкиным и долгожданные дрова. Разгрузили машину они очень быстро, ибо даже непосвященному человеку (а тут с завистью подошли соседи) было ясно, что дров не шесть кубов, а гораздо меньше.

На следующее утро я опять пошла к Якову. Он любезно выслушал меня и дал согласие поехать со мной, посмотреть, что привезли мужички.

Он был неприятно удивлен, когда произвел замер привезенных дров. Вместо шести их оказалось всего лишь полтора кубометра! Он очень расстроился и сказал, что разберется и дрова на следующей неделе довезут. Он также попросил меня отдать ему накладную. Но, увы, ее у меня забрали мужички, видимо для того, чтобы по ней удобнее было продавать дрова «налево». Оказывается, остальные мои кубометры они в этот же день продали, я даже знаю кому, потому что деревня есть деревня – в ней ничего не скроешь.

И вот я жду, жду, а положенные мои кубометры все так и не везут. За окном уже снег, и на дворе очень холодно.

Помогите, пожалуйста, помогите…»

Прочитав письмо, корреспондент внимательно посмотрел на Яшку.

– Подумаешь, Бог знает грех какой!.. – взорвался тот, беспокойно зашевелив ногами. – Главное, мы ей не отказали. А довезти остатки, довезем… – и тут же, сощурив глаза, он с каким-то необыкновенным облегчением вздохнул. – Минуточку, минуточку, одно, так сказать, для пользы дела замечание. Значит, я вам вот что скажу… Эта Матрена вот уже как второй месяц в больнице лежит. Так что ей дрова не к спеху. Да и ее болезням не видно конца. Дрова привезем, а они под снегом сопреют… Поймите, разве это не расточительство. В Японии из веток-отходов деньги делают. А мы, что же выходит, дрова на ветер будем бросать.

Гномик, взяв другое письмо, сказал:

– Ладно, продолжим.

Яшка, хмыкнув, про себя подумал: «Этого, видно, не прошибешь».

«…В декабре этого года мне скоро будет семьдесят, имею медаль «Ветеран труда», а вот только не пойму, почему ко мне в Дятловском лесничестве отнеслись с какой-то насмешкой. Купила я дрова в лесничестве по блату за двойную цену, для видимости даже квитанцию дали, где мои дрова назвали «дрова-швырок». И вот мне, семидесятилетней женщине, и привезли эти дрова-швырок. Привезти-то они привезли их, а в печь они не лезут, потому что все, точно черти полосатые, суковатые, вокруг каждого сука еще по пять, а то и более подсучников, а уж сученят даже и не сосчитать. Короче, полено на полено не похоже, бомба не бомба, ежик не ежик. Я к Яшке-лесничему. А он, мол, у нас больше дров нет и не будет и, мол, ты, бабка, и такому добру радуйся, потому что тебе повезло. Ну а чтобы я не маялась, он советует мне, покуда сильные морозы не наступили, перестроить печь под дрова-швырок… Тогда я кинулась к его помощнице бухгалтерше Почкиной Зине, думаю, все же баба она, поймет. А та мне прямо так и ответила, что, мол, мне давным-давно надо помирать. А я ей говорю, что, мол, наоборот, тебе туда надо. Тут она на меня как фыркнет, да как закричит и ну давай доказывать, что, мол, мне дрова привезли самые что ни на есть нормальные, и что я просто от нечего делать хожу и всем нервы треплю.

Я первый раз обратилась к вам, может быть, что и не так написала, прошу извинить меня…»

Яшка тут же со злостью и обидой ткнул пальцем в письмо, словно придавил какое-то назойливое насекомое.

– Господи, да неужели вы можете верить ей… – голос его задрожал, обида и даже какая-то боль была в нем. – Да стоит вам только ее увидеть, как вы со страху помрете… Ведь она такое может нагородить, лично я только и слышу, что она всех бранит… Да если за правду принимать каждое ее слово, то она абсолютно всех начальников по миру пустит. Ну, ведьма… – И Яшка вытер платком потный лоб. – Руками дрыгает, с ней здороваешься, а она тебя уже не узнает, а посмотри, написала… Ну нет, лично я не верю, это все неправда… Это не она писала. Это ее заставили. Усадили, сунули ручку, ведь эти наши пенсионеры что угодно, кого угодно и как угодно могут…

Корреспондент растерянно оглядел Яшку.

– Да, да, это верно, на вас почему-то одни пенсионеры жалуются…

– Какое их дело?.. Что им надо от меня?.. – завопил Яшка.

– Пожалуйста, не горячитесь, давайте лучше продолжим. Итак:

«…Обращаюсь к вам по просьбе своих товарищей, обитаем мы недалеко от Дятловского лесничества. Порой зима у нас бывает суровая, так как живем мы в низине и поэтому приходится топить печи день и ночь. Кроме этого, кое у кого есть баньки. Короче, нужны дрова.

Обращались к нашему лесничему Яшке насчет транспорта, дрова привезти, а он говорит, что никакого нам транспорта не даст. И, мол, жаловаться на него тоже бесполезно, потому что ему не до нас, у него план…»

– Эти живодеры кого угодно готовы освистать… – пуще прежнего озлился Яшка. – Скажите, где это видано? Где? И кто им дал право. – Он встал из-за стола. – Ведь в других районах, да и по стране, послушаешь, в таком возрасте все умирают, а нашим хоть бы что, живут и все дров требуют. Ух, кровопийцы. Пока вас похоронишь, самого быстрей схоронят.

Но гость, не обращая внимания на Яшку, продолжал читать дальше.

«…Я уже писал директору лесхоз-техникума и замминистру, и они, видимо, дали указание нашему лесничему Якову обеспечить нас, пенсионеров и инвалидов, топливом. Но он говорит, что нет тракторов и рабочих. И вот мы сидим без дров…»

– Это неправда… Неправда это… Все это ложь, ложь, лепет птичий… Я всегда им все давал, пусть не врут. – Яшка вспыхнул. А въедливый корреспондент, как назло, все читал и читал…

Наконец он отодвинул от себя письма. «Сосунок, а какое дело против меня закрутил», – подумал Яшка и как можно добродушнее улыбнулся.

– Славно, очень славно. Осквернили. Будто закона на них самих нету. – Яшка так повернул голову, словно у него болела шея. – Вы даже не представляете, какой это для меня позор. Ну просто жуть. Свои ведь люди и вот тебе на, отчебучили. Хочешь не хочешь, а проглатывай. Ух, твари неблагодарные, все равно попадетесь вы мне когда-нибудь. Не постеснялись даже фамилии свои указать. Тут день и ночь работаешь. А они пишут…

– Скажите, все это правда?.. – спросил его вдруг натянуто корреспондент, кивнув на письма.

– Никогда, никогда я такого не сделаю… – жалостливо ответил Яшка и тотчас в умилении затараторил: – Я всегда и всем только угождал. Спросите любого, и вам скажут. Сколько лет угождаю. Я даже не припомню случая, чтобы я за последние пять лет работы в этом лесничестве хоть кому-нибудь отказал. Безусловно, иногда случались недоразумения, но мы их тут же на месте и разрешали. Но чтобы вот так, столько жалоб на меня накатать… Я бы на месте этих пенсионеров был ниже травы и тише воды, сопел бы себе в две дырочки и дожидался, когда я отдам нужные распоряжения насчет их дров. А то ведь лезут точно танки. Ох и народ.

И, помолчав, Яшка неожиданно и для себя, и для гостя пояснил:

– Ну что вы грустите… Да мало ли что там в письмах напишут. – Хмыкнул он и закурил. Вдохнув дымок, он свободной рукой пощупал письма. Лисья шуба, толстенные валенки, ватные штаны, все это пекло и жгло его тело. Скинув шубу, он расстегнул суконную рубаху и жадно-бессмысленно стал чесать грудь.

– Как тебя… – после некоторого молчания произнес Яшка и тут же поправился: – Ой, извините, как вас… Ну чтоб не ошибиться, по имени-отчеству как вас прозывают…

– Иван Федорович Школьников… – стеснительно прокудахтал корреспондент.

Но словно от какого-то удара он вдруг вскочил с лавки, ткнул в Яшкино лицо свое редакционное удостоверение. И так ловок и убедителен был этот выпад, что лесничий чуть было от страха не вскрикнул.

– Хорошо… – прошептал Яшка и побледнел. – Быть по-твоему… Пока ты на сегодня выиграл… – и он кивнул на стол. – Оставляй мне все эти письма, разберемся…

Яшка проводил Школьникова до самой калитки. Был мороз. И снег скрипел ужасно грустно, точно крахмал. Но раздетому Яшке не было холодно. Маленький, скромно одетый гномик в эти последние минуты чем-то подействовал на него. А вот чем – он не мог понять.

…Честностью, стойкостью, напором, эх, да разве поймешь и уловишь все сразу. И полностью отключившись от всего на белом свете, лесничий побрел в избушку.

– И кто же это у вас был? – спросила его бухгалтерша, упитанная, плотно-низенькая Почкина Зина. Муж у ней служил когда-то прапорщиком, и она всегда любила выпытывать военные тайны, а может, у нее просто привычка была такая, все и всегда у мужчин выпытывать.