Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

– Вот они… – указал в поле Яшка.

– Так это же люди!.. – улыбнулась вдруг Фиса.

С горки, по направлению к лесничеству, спускалось несколько человек. Почти у каждого из них был за спиной набитый рюкзак, в руках – по охапке дров.

– Это мои дрова… – прошептал Митроха.

Фиса вздрогнула. Ей показались знакомыми эти люди. Да, совершенно верно, она видела их сегодня в электричке, и они, кажется, тоже вышли на станции Картузы.

– Черт знает что, нелепость какая-то… – нарушил тишину Яшка.

– Каким образом все это случилось?.. – строго спросила Фиса.

– Сейчас у меня нет слов все объяснять, – прошептал, краснея, Яшка. – Если можно, я потом вам расскажу…

Фиса присела за стол. Голова ее гудела. Фисе казалось, что тысячи поленьев сыпятся прямо с неба.

– Извините, – очень тихо обратился к ней Яшка. – Но вам, видно, нелегко видеть все это…

– Нет, нет, – торопливо прошептала она…

Морозы усиливались. И «темноте» несколько ночей подряд пришлось пробыть на станции.

Засыпали горемыки обычно за полночь. Укладывались на скамейках, подложив под голову рюкзаки. Гудки электричек и поездов пенсионерам не мешали.

Но прежде чем уснуть, они беседовали. О жизни. О счастье. Короче, обо всем. Их эти разговоры грели и объединяли…

– Я свободу люблю. Что может со свободой сравниться… Да ничто… Эх, если бы не свобода, то русский человек давным-давно бы пропал… – И кто-нибудь начинал креститься.

– Никакой крестной силы нет… Бог давным-давно умер, вначале сын его умер, ну а потом и он.

– Ну, нет, нет… Он жив, жив… Он скоро явится…

– Говорю, нет…

– Ну, извини… Ну ничего, вот еще с десяточек лет поживем, тогда и увидим, кто прав был…

– Ладно, проживем…

– С молодых нечего строго спрашивать… Придет время, и они тоже поймут… Совесть-то, она у каждого человека есть, только вот надо, чтобы она истосковалась. Хорошее дело, когда душа от нее заноет. И тело, и ты сам, и все, все остальное вдруг точно пожаром займется. Весь срам твой и вся твоя ложь наяву предстанут. Ох и мерзко же будет, ох и нехорошо…

– Скажи, а почему раньше эта совесть, когда ты еще молод и есть много времени на исправление, не приходит. Где она бродит?..

– Да не в этом все дело, не в этом… Просто все мы крохи по отношению к вселенной. В любой момент дунь на нас, и мы подохнем… И совесть, как я считаю, не надо ждать, ее, наоборот, надо по крупицам собирать.

– И много ты ее собрал?..

– Ну, да много… Чтобы ее обрести, надо обязательно что-нибудь пережить… Человек должен быть душевно ранимый. Его должно все трогать и волновать… Нет, не театр должен быть, а все на самом деле… Ну, как бы поточнее сказать… Совесть как бы освящает человека, делает его добрым и придает ему особенное значение и звучание…

– И тогда кроха делается глыбой…

– Совершенно верно…

Вздрагивал плафон под потолком. И горели дрова в станционной кочегарке, раскаляя кирпич докрасна.

– Я не пропаду, я брод в любой реке найду, а вот народ, если ему вовремя не помочь, забарахтается… Ну и воронье! Из-за вас света белого видно не стало. Сколько раз я говорил, не о себе думайте… Первым долгом сжальтесь и побеспокойтесь о товарищах. Ведь еще столько людей в обиде прозябает… И люди они нужные, славные, не обманывайте их, а наоборот, добрым делом подзаряжайте… Неужели они оглохли? Чего они ждут?.. Не болтать надо, а дело делать… Ну когда же появится на свет настоящее начальство. Долго ли его еще ждать?.. Ладно, буду ждать и терпеть…

– Чудной ты…

– Это ты чудной… Многие без совести сейчас живут. Потому что с совестью жить одна дребода… Совесть мучит. А тут себе живи припеваючи и в ус не дуй…

– Почему я не с теми, кто привык воровать?.. Может, сбился с пути? Ведь жизнь так коротка и так хочется пожить сладко…

Трепещет пламя, и от этого в станционной кочегарке потолок, покрытый сажей и копотью, кажется живым.

Вода в чайнике давным-давно выкипела. Дрова прогорели. Сердито шипит раскаленный кирпич, когда его осыпают снежинки, залетающие в печь сквозь щелястую дверь. И от этого красный кирпич становится вишневым. Фиса, Яшка, Митроха и прочая лесниковая братия так забила кочегарку, что в ней не повернуться. Вентиляционная решетка снята, и теперь превосходно слышны все звуки из станционного зала. Для этого Яшка как следует протер влажной тряпкой покрытое копотью и паутиной окно, находящееся чуть выше старого расписания поездов, и теперь если забраться на деревянные ящики, то можно увидеть зал.

Человек десять, включая Фису, Яшку и Митроху, стоят на ящиках, наблюдают за преспокойненько похрапывающей «темнотой».

– Кто сказал, что они буянят? – прошептала Фиса. – Смех и грех… Мне кажется, не разобравшись, вы просто ввели меня в заблуждение… – Фиса нахмурилась, топнула ножкой. – Это нормальные люди. Я не нахожу в них ничего плохого, немножко странные, конечно. Но, извините, у каждого из нас свой норов, и угомонить нас порой тоже бывает ох как трудно… – пальчики у Фисы дрожали. В кочегарке было страсть как жарко. Тело Фисы распарилось. Глубоко оскорбленной она вдруг себя почувствовала. И зачем только поехала она в это Дятловское лесничество. И зачем поплелась в столь поздний час на станцию. Чуть левее от нее из деревянных покоробленных досок был сбит топчан, на котором в засаленном халатике, потный и черный, сидел старик-кочегар. Он смотрел то на Фису, то на ее ножки и ничего толком не понимал.

Как ошпаренный прыгал паук по черной полуразорванной паутине в самом углу кочегарки. Булькала в батареях и котлах вода. А Фиса с напором говорила:

– Здесь вам можно было разобраться и самим. Я думала, что эта «темнота» все дома в поселке перевернула. А она, оказывается, ни в чем не виновата.

– Но они ведь позорят не только лесничество, но и лесхоз-техникум… – перебил ее Яшка. Он был весь мокрый и стоял в одной рубашке.

– Воровать надо меньше, и тогда будет все в порядке… – огрызнулась Фиса. Лицо ее напряглось. И взгляд стал властным.

– А мы не воруем… – пробурчал нервно Яшка, он не любил, если его обвиняли в чем-нибудь. – Мы просто выполняем распоряжение вышестоящих организаций. Что они прикажут, то и выполняем. Сами ведь нынешней осенью десять человек по записочке присылали… Разве им откажешь…

– Да, да, совершенно верно… – поддакнул Митроха. – Я их в первую очередь обслужил. Им такое огромное количество леса нужно было, что не до «темноты» стало.

А кто-то сказал:

– Эта «темнота» просто от злости бегает. Им ни машин, ни тракторов для привозки дров не дают, вот они и злобствуют. А заодно и будоражат всех, некоторых лиц разжалобить хотят… Мне-то что, я в тепле, а вот они пусть помучаются, почки или легкие застудят, вот тогда и узнают, что такое честность и с чем ее едят…

Это был лесник Филофей, он не только говорить умел, но и трудиться. Никакой цели в жизни не имел, мало чем интересовался, а только знай себе день и ночь рубил дрова, а кому и для чего рубил, он не знал и не интересовался. Платили б только деньги… Страшно рисковый он был человек. Фиса хотела ему возразить, но он одернул ее:

– Тише, дамочка, говорить буду я… – и обратился ко всем: – Души свои пенсионеры наизнанку выворачивают. Может, я Яшкой недоволен или кем-нибудь из вас, но я ведь молчу, виду не показываю… Да и зачем показывать, не тот возраст… Платят мне хорошо, а если и еще боле заплатят, то я на все глаза закрою…

– А если вдруг не заплатят… – гаркнул вдруг лесник-медведь. – Как ты тогда запляшешь?

– Об этом не задумывался, – с деланной беспечностью произнес Филофей, и хотя он снял с себя рубаху, у раскаленной печи все равно дышалось ему трудно. Он стоял в стороне, у стены. Полумрак не мог скрыть его глаз. Они не то чтобы светились, они горели. Это были глаза животного. Грудь его то и дело вздрагивала. Ему было плевать на «темноту». И сегодня он вместе со всеми потому пошел на станцию, что ему захотелось приятно провести время в веселой лесниковской компании. Ну, а еще с часу на час должна была появиться двухметрового роста уборщица Ася. Он любил высоких женщин. Почти все высокие женщины района знали коротышку Филофея. Наконец появилась Ася.

– Это что у вас за летучка в такое позднее время?..

– У нас не летучка…– – пролепетал Филофей. – Мы просто вместе проводим приятный вечер.

– Га-га-га… – протяжно загоготала Ася и, покрутив пальцем в носу, чихнула. А затем, поправив на голове пуховый платок, негромко сказала: – Короче, как знаешь, если через пять минут не придешь, пеняй на себя… Чаек давным-давно готов. А ты тут… Я просто не понимаю, что ты тут делаешь…

– Мы на «темноту» пришли посмотреть. – И Филофей показал пальцем на окошко. – На скамейках копошатся…

– Ничего не понимаю… – фыркнула Ася и, подойдя к Филофею, громко приказала: – А ну, дыхни!

Филофей дыхнул. Она, почесав затылок, усмехнулась:

– Ишь ты, а ты, оказывается, трезв… – и тут же приказала: – А ну, давай кончай, нечего зря прозябать… – и с грохотом выкарабкалась из кочегарки.

– Не уходи, красавица, я сейчас… – прокричал Филофей, на ходу натягивая пальто. Седой он был весь. Зато одевался очень модно. Особенно любил носить толстые свитера и пушистые мохеровые шарфики.

– Простите, простите… – раскланялся он перед Фисой. – Как видите, зазнобушка моя оказалась тут рядом. Ну такая, такая проныра. Это надо же, в кочегарке меня отыскала.

Он поклонился лесникам. Но тем было совсем не до него. Лишь лесник-медведь, вдруг замахнувшись на него, сердито сказал:

– А ну пшел отсюда, стервец огульный.

– Ну ты, знаешь… – взорвался Филофей. – У меня жена есть.

– Стерва и жена твоя, она гуляет… – вновь крикнул на него лесник-медведь.

– Ну ничего… – обиженно произнес Филофей. – Я сейчас скажу Аське, она тебя свяжет.

– Чего?.. – взорвался лесник-медведь и, тяжело задышав, пошел на Филофея с кулаками.

– Я тебе дам чего… – раздался вдруг грубый голос за дверью, а затем на пороге со шваброй возникла Ася. – Это тебе не дома командовать.

Лесник-медведь приутих. Не ожидал он такого поворота дела.

– Идем, – приказывает она Филофею, и они уходят из кочегарки.

– Вот так любовница… – в страхе прошептал кто-то из лесников.

– Ничего страшного… – вздохнул Яшка. – Он закален… У него этих двухметровых баб хоть пруд пруди.

– Ха-ха-ха… Так он по сравнению с ними кролик… – улыбнулся лесник-медведь.

– Нам он, может быть, кажется и кроликом, а им королем… – хмыкнул Яшка. И все снова засмеялись, представив особенные Филофеевы способности в любви. Ибо он был крайне необуздан в своих мужских ласках. И силой обладал такой необыкновенной, что только двухметровые бабы и понимали в ней толк, а мелкие даже от одного его поцелуя, словно произведенного машиной-компрессором, падали в обморок…

– Любить так любить… – часто говорил он. – Время нечего зря убивать..

Закоптелый фонарь под потолком слабо светил.

– Боже мой! – воскликнула вдруг Фиса. – Во что превратилось мое платье… – и она поспешно начала ощупывать его и поправлять. – Я ничего не вижу.

За то время, пока она находилась в кочегарке, платье ее, да и сама она покрылись сажей.

– Не волнуйтесь, дамочка… – успокоил ее кочегар. – Это уголь такой… Минут через пять гарь осядет, и вы рассмотрите друг друга.

– Вы с ума сошли… – и кое-как с трудом сдернув с огромного гвоздя свое пальто и платок, она на ощупь выбралась на улицу.

– С этой «темнотой» сама темнотой станешь, – пробурчала она, вытирая снегом лицо. – Или чокнешься… – а потом вдруг усмехнулась.

Ее догнал Яшка, и они пошли вместе к лесничеству. А следом, метрах в ста, гуськом шагали чумазые лесники.

– Какой вдруг доброй стала ночь, – восклицала Фиса, то и дело выглядывая в окошко. – Ой-е-е!.. – смеялась она, легонько стряхивая с лица пену. И яркий месяц казался ей прозрачным. А звезды – детскими глазами.

Лесники во главе с лесничим Яшкой сварганили для нее баньку. Ибо они все же надеялись, что Фиса, отмякнув от пара, разберется с «темнотой». Их похвалит, а «темноту», наоборот, накажет.

Яшка ждал в предбаннике. Изредка подбросив несколько поленьев в печь, тут же кричал:

– Ну как там? Добро…

– Добро… Добро… – смеялась Фиса. – Был бы ты бабой, ох как бы мне спинку потер.

– Ну насчет этого прости… – с грустью отвечал Яшка и, присев на край скамейки, вздыхал. Он устал. Голова его была переполнена мыслями о «темноте». Ему вспоминался станционный зал и эти люди, которых он осенью не обеспечил дровами.

«Такая чепуха – дрова, а так мучают…» – сумрачный вид был у Яшки, ох и сумрачный. Подперев голову кулаками, воспаленными глазами смотрел он в пол. Яшка думал, все уважают и понимают его… А оказывается…

«Надо попросить Фису… – вдруг решил он, – чтобы она рано утром, часов так в шесть или пять, когда «темнота» еще на станции, выступила там с речью… И хоть немножко защитила бы нас и особенно меня… Надо им попенять на то, что, мол, лесники загружены. Но, мол, в свое время все получат дрова… Пришли бы и открыто сказали, мол, товарищ Яков…»

Мысли в Яшкиной голове путались, комкались. Он смотрел скучающе то на печь, то на дверь, то на эмалированный бак, в котором грелась вода.

– Ох, как жарко… – это, обмотанная тремя полотенцами, вышла из парилки Фиса. Он взглянул на нее с надеждой и, встав и протянув навстречу руку, каким-то не своим, хриплым голосом произнес:

– Понимаешь, дело срочное есть…

– Потом, потом… – засмеялась она и обняла его нежно.

– Я прошу меня выслушать, – начал он с раздражением.

По она, приложив указательный палец к его губам, улыбнулась:

– Я хочу, чтобы ты исполнил последнее желание.

– Какое?.. – нервно спросил он ее.

– Ты говорил, что на крыше баньки есть сеновал… Побывать там, это все равно, что пробежаться по лугу…

Рано утром, часов примерно в пять, лесники, ночевавшие в лесничестве, вместе с Яшкой и Фисой понеслись к станции.

От Фисы пахло сеном. Она потеряла сережку, и когда ей сказали об этом, она неожиданно кротко прошептала:

– Мне теперь все равно… В эту ночь я заново родилась!..

И она засмеялась, точно девочка, весело и звонко.

– Здесь нет ничего страшного… – уговаривал ее дорогой на станцию Яшка. – Самое главное, убедите их, что они по отношению к нам были малотребовательны…

– Хорошо, хорошо, – с улыбкой успокаивала она его. – Я выступлю перед ними, как ты велел… Я скажу взволнованную речь, и они поверят мне… Ведь они все же люди… и не плохие…

А вот и станционная дверь. Первым открыл ее Яшка, пропустив Фису вперед. Но когда все вбежали в станционный зал, то тут же все замерли. «Темноты» там не было. Были лавки. Было окошко кассы и зимнее расписание электричек, а «темноты» не было. Лишь на одной из скамеек они увидели оторванную от рюкзака лямку и две старомодные ножки от рояля. Яшка подошел к ним, а затем, посмотрев на Фису и лесников, сказал:

– Откройте окна, мне жарко… – Не выдержав, закричал: – Ну что же вы стоите как истуканы, откройте окна, вам говорят…

Открыли окна. А он, вдруг упав на кафельный пол, стал бить его кулаками.

И как ни успокаивали его лесники и Фиса, успокоить его не могли.

Две ножки рояля, прижавшись друг к дружке, лежали на скамейке.

(Автор считает необходимым довести до сведения читателей, что кое-что изменилось в тех местах, о которых он рассказал эту грустную, может, кому показавшуюся фантастической, историю. Многих районных хапуг, чинуш, блатняков поснимали. Яшка больше не руководит Дятловским лесничеством. «Дровяная» проблема уже оперативно решена. А еще… Впрочем, это другая история…)

СВАРНОЙ

У Максима Максимыча зеленая роба, местами прожженная, местами продымленная, с пятнами масла, сажи и гари. Что и говорить, работенка у него не из легких; гараж большой, машины старые, и почти каждый день приходится железо варить то электросваркой, то автогеном. Редко бывает Максим Максимыч мрачным, почти всегда радостен.

Он живет метрах в ста от железной дороги. Дом бревенчатый, старый, доставшийся в наследство от матери.

Без сварного, как говорится, на автопредприятии не обойтись. Да и машины машинам рознь, были бы одни «газончики», а то ведь в основном КамАЗы и КрАЗы, кроме самосвалов, есть «фуры» с прицепом. Кирпичный завод рядом, и гараж, точнее филиальчик областного комбината, где работает Максим, в основном кирпичников и обслуживает. День и ночь шоферы возят глину, песок, щебень, опилки да прочий груз, без которого невозможно изготовить кирпич. И все же основной продукт для кирпича красная глина, а ее в поселке полно. Глину возят самосвалы. А готовую продукцию, то есть кирпич, доставляют на объекты «фуры» с прицепом; это те же КрАЗы и КамАЗы, только борта у них удлиненные, и нагружают или разгружают их вручную или же с помощью крана. Короче, груз филиальные машины возят чувствительный. Дорога в карьере ужасная, весной и осенью грязь по колено, и от буксовки у машин рвутся коробки и горят сцепления, а зимой и летом на кочках и ямах лопаются рамы и околомостовые балки, выходят из строя подъемные шкивы, напополам рвутся болты-скрепки с рессорных опор, а они ведь не спички, с руку толщиной. Так что работы у Максима в любое время года хватает. По нескольку часов кряду не высовываясь на белый свет, он все варит и варит. Сосредоточенные шоферы стоят рядом, но помочь Максиму ничем не могут: сварное дело – не гайку закрутить. Здесь, кроме учения, опыт нужен, чуть горелку передержал – и насквозь металл проварил, или же у шва поспешишь, металл как следует не прогреешь, и вроде бы внешне все получается чин чинарем, гладенько, прихвачено как следует, а стоит водиле (так называет Максим шоферов) чуточку приопустить кузов, как рама от тяжести в месте сварного шва трескается напополам, и тогда сварочные сопли и размазанная окалина ногтем запросто отковырнутся.

– Прогревать, братцы, металл надо, прогревать, – любит говорить Максим пэтэушникам, которых летом присылают ему на практику. – Да как следует, покраснел металл – это ничего не значит, а побелел, словно солнышко нежный стал – вот тогда вари.

Неинтересно пэтэушникам КрАЗы и МАЗы варить, им легковушки подавай. Стоят они, салаги скуластые, рядом с Максимом, и точно кони запаленные курят цигарку одну за другой. Коченеют от скуки. Думают, скорее бы практика кончилась. И скорее бы Максим им практические журналы-задания подписал. К собачьим чертям катись этот гараж. Машины им кажутся страшно грязными, несуразными, грубыми. Прежде чем до поломки доберешься, тонну засолярившейся грязи надо отколупнуть. Ну а потом целый час металлической щеткой очищай от окислов металл. Вымажешься с ног до головы, да в придачу пропахнешь соляркой.

У ребят каждый вечер танцы, в голове предстоящая свиданка с девкой. Жалеет их Максим. На словах все объясняет. Да и как не жалеть, сам когда-то был молодым.

– Горелочку всегда держите сбоку, под углом, чтобы видно было, где и как варишь… – поучает Максим. Никогда он в жизни ни перед кем не гордился, а тем более перед малышней. – И в конце всегда уши обрезайте, – ушами он называет послесварочные неровности, дефекты, спекшуюся окалину, проржавевший, корявый металл. Он срезает «уши» нежно. Сварная работа должна быть красивой, точно шов хирургический. Поэтому и работает Максим всегда по-настоящему, точно не аварийная треснутая рама КамАЗа перед ним, а живой человек.

– Хирург рану зашивает, а я заливаю, вот и вся разница, – шутя говорит он, и улыбка сверкает на его лице. Ибо никакой он там сварной шестого разряда, а хирург по металлу, спаситель машин, их сохранитель.

Однако кратковременны эти мысли. Весь грязный, пропахший дымом и гарью, Максим вырезает из очередной лопнувшей рамы прогнивший кусок. Резак работает на всю ивановскую. Гудит, свистит, жарко пыхает, с захлебом, точно соску, сосет кислород. Лицо заливает пот. Он проворно стирает его тылом ладони. Но с ресниц и с бровей не стереть, на глазах черные очки. Иногда, чуть-чуть приотняв от металла резак, Максим пережидает, когда пот с глаз скатится к носу.

Волосы у пэтэушников на лбу подмокли. Им нравится, как сосет кислород резак, со свистом, кудрявя и разбрасывая пламя.

– Максим Максимыч, а можно попробовать? – спрашивает пэтэушник Вася, парень бравый, бицепсы так и выпирают, одна цепь у него на шее, другая с медной пластинкой на левой руке.

– Пожалуйста… – оттянув на лоб очки, радуется Максим. Наконец-то ребята решили в практику окунуться. Свистит в свое удовольствие резак, и растрепанное пламя не знает, куда деться. Максим отнял от металла резак, поэтому пламя так вольно и треплется. Васька быстро натягивает очки. Для солидности поправив резинку за ушами и оттянув ее, чуть шлепнув по затылку, прижал длинные кудри. Водилы разинули рты. Вот мастак, так мастак, небось там, в ПТУ, по последнему слову техники варят, не то что Максим по старинке. Больше всех удивленно замер Юшка Екшин, водила КамАЗа, по раме которого резак соскучился. Пэтэушник Вася, хотя и лицом прыщав, но в два раза шире Максима и намного выше. Короче, громила.

– Ексель-моксель, – прошептал Юшка. – Ну берегись теперь рама. Не хотела подобру-поздорову, теперь наломают тебе бока.

Он смотрит на пэтэушника оживленно и очень серьезно. А тот, поправив на глазах очки и с беззаботной удалью фыркнув, взял из Максимовых рук резак и, ногой отшвырнув шланги, сказал:

– Огоньку, батя, поддать хочется…

И тут же второй пэтэушник, в широких клетчатых шароварах, не вынимая рук из карманов, попросил:

– Отец, подскажи, пожалуйста, где и как, а то уж больно горелка у тебя старая. Такие на Диком Западе только в музеях лежат… Доисторический, алабамный период…

И пэтэушники, на лету подхватив фразу, хором захохотали:

– Доисторический, алабамный период!..

Максим, не обращая на смех внимания, с любезностью объяснил Ваське:

– Левая – ацетилен, правая – кислород, – и посоветовал: – Кислородник не грех и на всю приоткрыть, но только, сам знаешь, может унести.

На что Васька хладнокровно махнул рукой:

– Меня не унесет, – и до отказа приоткрыл кислородный вентиль. Резак замер. И пламя, вырываясь из дырочки плотным фонтаном, завизжало.

– Любода, кислород горит, – спокойно произнес Васька. – Всегда вот так вот надо. Одновременно с подогревом производить разбивку металлической структуры.

Огненное жало резака приближается к раме. Столпились, сгрудились пэтэушники за Васькиной спиной, отодвинув Максима в сторону. Точно щенята напряглись. «Емболь, емболь… Хипендэнд, металлфолк, пикен… дел…» – шепчут они, причмокивая языками. Васька чуть тронул огнем металлическую не вытравленную щеткой ржу, и она, задрыгавшиеь, рванулась к огню. Все так и замерли. Тишина наступила неимоверная. Слабо хлюпала в кране вода, скрипела дверь, и тихо скребла войлок кошка, предвещая ветер и дождь.

Васька потер рукой тупой вздернутый нос. Хихикнув, а потом засопев, прицелился к раме, отступив от трещины на десять сантиметров, и, небрежно опустив резак, начал рассекать металл. Все закопошились за его спиной. «Ну как там, Вась?.. Заалабамилась брешь?..»

Васька, поощренный духовной поддержкой своих болельщиков, снисходительно улыбнулся. Ексель-моксель, Светланочку бы сюда, чтобы она, курочка-дурочка, чуточку посмотрела, как ее друг-бучила лечит раму.

Кто-то из старших пэтэушников тут же послал самого маленького, младшего пэтэушника, за Светой. Она тоже пэтэушница, но только не на сварщика учится, а на крановщицу. Красивая. И Васька любит ее без ума.

Огонь рассверлил в раме дырку, и закипевший металл стал растекаться по сторонам. Приятно запахло гарью, и пошел жар. Злится металл, сопротивляется. Только резак приподнимается, как он тут же своей жидко-вязкой оправкой заливает дырочку. От жары притомился Васька. А потом вдруг растерялся. Дырку он прожечь смог, а вот что дальше делать, не знает. Прикрыв глаза, задумывается, стремится вспомнить теорию и объяснения учителей. Спросить совета у Максима Максимыча стесняется. Вдруг самый высокий пэтэушник посоветовал:

– Вась, чтобы металл по сторонам разлетался, подкинь огоньку.

И, обрадовавшись совету, Васька удлинил жало вдвое. За пару секунд дырочка превратилась в огромную дырищу, мало того, расширяться стала не поперек, как надо было, а вдоль. Юшка, побелев, крикнул:

– Туда нельзя, там бензопровод…

– Знаю, – успокоил его Васька и, уважительно кивнув ему, вместо того чтобы убавить пламя, наоборот, добавил. Зашевелившийся по краям дыры металл опал, и в дыру уже можно было просунуть кулак. Как назло, металл таял не поперек, а продольно. Чтобы предупредить трагедию, Юшка крикнул:

– Так ты попортишь мне раму, – и обратился к Максимычу: – Ты куда смотришь?..

– Не трусь, водила, – успокоил его Васька. – Есть такая новая метода, называется она яйцевой. В раме быстренько выжигаешь пустоту в форме гусиного яйца, ну а потом истончившийся по краям металл дорезаешь спецпилой или же отфигачиваешь треугольным напильником.

– Чего? – возмутился Юшка. И вдруг стал похож на боевого петуха. Водители захохотали.

– Разрешите посмотреть, – сквозь плотное кольцо пэтэушников протолкался к раме Максим Максимыч, в удивлении то и дело, хмыкая. – Первый раз в жизни слышу про яйцевую методу.

Васька решил напильником не пользоваться, а резаком отсечь истончившиеся ребристые края рамы. Опустив на раму резак, распушил пламя по сторонам. Резак засвистел, задрожал. Васька сжал его обеими руками. Бицепсы под рубахой напряглись. Резак начинал дергаться в его руках все сильнее и сильнее. Вдруг белое пламя стало синим. Ваську затрясло, замотало. Огненный резак в любую минуту мог вырваться из рук. Пэтэушники трухнули, пропустив Максимыча, отступили назад. Трухнула и подошедшая Света. «Мама-а!» – закричала она.

– Скорее закрывай редукторы и краники на рукоятке, – закричал Максим. – В шлангах газ загорелся, в любой момент может получиться взрыв-обратка… Закрой кислород, тебе говорят, срочно сбавь пламя.

– Знаю, – горделиво прокричал Васька и от страха посинел. Вместо того, чтобы сбавить пламя, он то ли из-за своей неопытности, то ли еще от чего, наоборот, прибавил его. Огонь заклокотал. Сил у Васьки уже не было удерживать резак, да и никто его уже не мог удержать. Выпустив резак, Васька от страха упал, затем, придя в себя, под смех и улюлюканье шоферов полез под раму, где и свалился в заполненную соляркой ремонтную яму. Однако шутки были плохи. Огненный, пышущий столбом пламени резак начало вместе со шлангами кидать из стороны в сторону. У троих пэтэушников прогорели джинсы, у одного вспыхнул ботинок. Неприятность нарастала, шипя и дергаясь, резак приближался к ремонтной яме, заполненной соляркой, в которой сидел Васька. Ему надо срочно выкарабкиваться из этой ямы и бежать от огня куда глаза глядят. А он, вытаращив глаза, сидит и зубами цокает. Если даже Васька и выпрыгнет из горячей ямы, неприятности для гаража все равно будут. Сгорят два почти новых полуразобранных КрАЗа: они стоят над этой самой ямой, и их невозможно будет быстро выкатить.

– Максимыч! – заорал благим голосом Юшка и, сорвав с кабины огнетушитель, стал заливать пеной резак. Однако пламя, наоборот, только прибавилось. Пластмассовая рукоятка резака давным-давно сгорела, и теперь уже горели шланги.

– Максимыч, обратка… обратка… – и, откинув огнетушитель в сторону, Юшка отбежал от баллонов в безопасное место. В любую минуту мог последовать взрыв. Газ загорелся в шлангах, и теперь огню до баллонов добраться сущий пустяк.

Как всегда, неизменно спокоен Максимыч. Найдя кувалду, он прижал ею бившийся в отчаянии резак и, обжигая руки, перекрыл на рукоятке кислородный краник. А затем, попросив всех отойти подальше, перочинным ножом, который всегда у него за поясом, в метре от ацетиленового баллона отсек шланг. Запахло тухлыми яйцами. Максим пальцами ощупал газовую струю и лишь после того, как он убедился, что вылетающий из баллона ацетилен не охвачен пламенем, с небрежной солидностью гаечным ключом закрыл вентиль, и газ, успокоившись, перестал выходить.

– Вот это да! – в восхищении произнес Юшка и, подойдя к Максимычу, то ли от прошедшего страха, то ли еще от чего, прошептал:

– Тебя, дурака, могло разорвать на куски. А ты без всякой боязни. Ты уж извини, конечно, но ты в рубашке родился.

Максим, поеживаясь от Юшкиных слов, хлопнул его по плечу и, увидев барахтающегося в солярке Ваську, сказал:

– Только без слез. Спокойненько вылазь и не переживай. С кем не бывает. Я ведь тоже один раз в юности глупость сделал… – и, замкнувшись на секунду, усмехнулся. – Раз меняли мы на заводе потолочные балки, как следует ребята меня с бригадиром подвесили к одной из них, и начали мы старье обрезать. Бригадир режет, и я режу. И вот от радости, что мне доверили такую работу, дорезался я до того, что перерезал основную балку, на которой мы с бригадиром висели. Грохнулись мы оба с ним на пол, а рядом, в полметре от нас, шлепнулась шестиметровая полурельсовая балка. Короче, чудом живы остались. Ох и ругали же меня все тогда, целый месяц дураком, обзывали. Обидно мне, конечно, было, но возражать не имел права, сам был во всем виноват. Видно, как и сейчас, тогда мне тоже повезло. – И, взглянув на догорающий резак, Максимыч, подув на чуть обожженные пальцы правой руки, сказал столпившимся вокруг него шоферам и пэтэушникам: – Главное – не пужаться…

– Да как там не пужаться, – не унимался Юшка. – Ведь обратка была, мог быть взрыв.

– Баллоны взорвались бы, и вместе с ними унесло бы нас, – поддержали Юшку шоферы. А старик слесарь Поликарп по кличке Дюма, его прозвали так потому, что он постоянно носил тоненькие, на французский манер завитые усики, вечно чумазый, с черными от переработанного масла-мазута и солярки пальцами-корягами, пристально, точно судебный исполнитель, посмотрел на Максима и спросил:

– А отвечать, если бы ты, конечно, жив остался, пришлось бы тебе. Какое ты имел право доверять резак практиканту-профану? Ему палку, гаечный ключ нельзя доверять, а ты резак сунул. Мало того, что он раму всю испохабил, так он чуть нас на тот свет не отправил. Юшка правильно говорит, я с ним согласен. Ты, Максим, им потакаешь. Жалеешь, как же, мол, им не доверяют, их затирают. А я, наоборот, считаю, что их избаловали. Третий год в ПТУ, а резаком не знают как пользоваться, не говоря уже о сварке. Их вообще не надо подпускать к шлангам, иначе они к черту спалят весь гараж. Ничего, ничегошеньки из себя не представляют, а рисуются. Им бы голод сейчас, да на сушняк посадить, хлеб из лебеды с годок полопали бы да окопы по двадцать часов в сутки порыли бы, вот тогда знали бы, как играться. К любой работе, к любому делу стремились бы. А то сопли под носом не просохли, а они так раскобелились, что не подступишься к ним, они, мол, ученые… – От волнения побронзовело у слесаря Дюмы лицо. Хотел он еще что-то сказать, но на выходе споткнулся и тут же закашлялся, словно подбитый, согнулся, обхватив живот руками. Ленинградскую блокаду перенес он, а затем концлагерь, и от этого так много нахватал болячек, что еле живет, даже ходит он по земле с трудом, кое-как скребется, ползает: ему под семьдесят, но работает, боится оторваться от коллектива. Живет он один, никого у него нет, а без людей человек не человек. В коллективе его любят, лучше его никто мотор не переберет. По звуку, цоканью, клацанью, скрежету он может на слух сказать причину поломки. В диагностике редко когда ошибается, не считая, конечно, брак заводской.