Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

И начал наш фельдшер Цветков рассказывать о своей телеге, на которой он обслуживал вызова, и о том, что не было тогда особо много больниц и многих больных приходилось оставлять дома. Не было тогда и антибиотиков, но зато к больным относился он внимательнее и душевнее, чем сейчас мы в век техники к ним относимся. Короче, дал он нам разгон.

Ну а потом, когда мы попили чайку, вдруг спрашивает его одна сестричка:

– Иван Иванович, а вот скажите, сколько вы за свою жизнь сделали уколов?

Он с полминуты думал-думал, а потом ответил:

– Два моря уколов, детка, я сделал.

Все засмеялись.

А он вдруг прикусил намокшие в чае усы и заплакал. Кулаками, точно малец, растирал глаза, и чувствовалось, что был он глубоко опечален.

Мы стали его успокаивать:

– Ну будет вам, Иван Иванович! Из-за какого-то пустяка, уколов, расплакались…

– Детки мои, да все-то дело в том, что я хоть и два моря уколов сделал, а вот мне-то за всю мою жизнь так никто и пол-укола не сделал…

И он опять заплакал. Ну мы, конечно, разобрались в диагнозе и, чтобы его успокоить, сделали укол глюкозы. После укола он крякнул:

– А ведь вы, братцы, делаете не хуже моего.

– Как же, – ответили мы, – стараемся, Иван Иванович, походить на вас.

А он, подкрутив усы, многозначительно изрек:

– На меня не надо, надо лучше меня.

Работала в нашей бригаде фельдшерица Галя. Трудно ей было в жизни. Она рано потеряла мать, рано вышла замуж. Неожиданно запил ее муж. А у нее трое детей. И всех их надо прокормить да одеть. А у фельдшера ставка, чего там, раз, два и обчелся.

Неожиданно узнаю я, что Галя, бросив медицину, ушла на завод: зарплату ей там посулили хорошую, детей сразу же в детсад пристроили. Но через месяц Галя вернулась к нам, оставив на заводе совместительство.

А вышло все так. Раз во время работы потеряла сознание женщина. Падая, голову разбила. Рабочие позвонили в «Скорую». «Скорая» пообещала приехать минут через десять, а больной хуже и хуже.

– Надо позвать Галю из ОТК. Она раньше на «Скорой» работала.

Прибежала Галя, ловко остановила у больной кровь, перевязала, таблеток каких-то дала, она всегда с собой, «по старой привычке», сумочку с медикаментами носила. К приезду «Скорой» больная ожила. Прибывший врач руками развел: «Тут все путем. Тут ваша Галя и без нас все сделала…»

– Вот так Галя из ОТК! – удивились все. А кто-то сказал:

– А скольким бы людям она помогла за то время, что у нас…

Побледнела Галя. А потом вдруг как зарыдает.

– Что с тобой? – окружили ее все.

А она:

– Да так… так… – и на проходную.

На этом заводская карьера у Гали и кончилась: не в деньгах счастье для нее оказалось, а в долге. Хоть и горек он для нее, этот долг, был. Ох и горек…

Вызов к художнице. Картины ее я не раз видел в выставочных залах. Уж очень нравились они мне.

– Вызывали? – спросил я, когда она чуть-чуть приоткрыла дверь.

– Да… – ответила она и, вздохнув, провела меня в чуланчик.

– Вот…

– Кем она вам доводится?

– Моя мать…

– И вы…

– А что и «вы»? – вспыхнула она и, вынув платок из халатика, прижала его к глазам. – Утром уходила – жила, а на обед пришла – не дышит. Как-никак ей скоро девяносто, так что все, что угодно, ожидать можно. Я соседку позвала, и мы ее сюда принесли.

Только тут я заметил, что волосы у художницы были мокрые, а на шее и кое-где шевелилась мыльная пена.

– Простите, что из душа, – сказала она и, сняв с плеча полотенце, добавила: – Я на минутку. Пока вы смерть оформлять будете, я душ доприму.

– Дайте зеркало, – попросил я ее, понимая, что заниматься умершей мне придется одному.

Под шорох воды, доносившейся из ванной комнаты, я перенес ее мать из чуланчика и положил на диван в комнате. Белое лицо старушки, усеянное морщинками, было потное. А кончик носа сухой и теплый. Мигом протерев зеркало, подставил его ко рту, потом к носу – и замер. Зеркало запотело.

– Ой, да она ведь живая? – нащупав ее пульс, прошептал я и сам кинулся к ванной комнате и забарабанил в дверь.

– Вы ошиблись, ваша мама жива, она дышит…

Я, сделав старушке искусственное дыхание, позвал шофера, он помогал мне держать и сжимать кислородную подушку. После третьего внутривенного старушка открыла глаза.

– Пить… пить… – застонала она.

Я дал ей теплой воды. Повторно прослушав работу сердца, послал шофера за носилками. Старушка нуждалась в срочной госпитализации, иначе в любую минуту могла наступить блокада.

В машине я еще раз проверил работу ее сердца.

– Должны успеть, – прошептал я шоферу и тихонько прихлопнул заднюю дверь. Оглянулся и замер. Художница, на ходу расчесывая мокрые волосы, шла к машине.

– И в какой морг вы ее повезете?

– Что вы? – прошептал я.

– Я ничего… Я просто у вас спрашиваю, в какой морг вы ее повезете…

Я не знал, что и сказать. И лишь когда она приоткрыла заднюю дверь автомашины, и, пристально посмотрев в темноту, вдруг насторожилась – это мать ее, застонав, зашевелилась, я тихо сказал:

– Я же вам говорил, что вы ошиблись. Ваша мама оказалась живой. Мы привели ее в чувство, и теперь она нуждается в срочной госпитализации.

– В больницу? – переспросила она.

– Да, в больницу.

– Нет… нет! – вдруг прокричала она и вцепилась в мои плечи. – Я прошу… Я приказываю оставить ее, – и, отстранившись от меня, она запричитала: – Ну что же, ну что же мне делать?.. – Наши взгляды встретились. – И зачем… и зачем я только вызвала вас – И вдруг, отшатнувшись от машины, проговорила: – Ну и что, ну и что из того, что она жива, доктор, ну хотя бы вы поймите, к чему и ей и мне такая жизнь. Ведь она уже три года как парализованная, почти не ходит, почти не ест и не пьет. Если бы вы знали, как я устала… у меня нет уже сил… я не живу, я мучаюсь…

Она еще что-то говорила, то и дело протягивая вперед руки. Но я не слушал ее…

На улице было темно, высокие фонари молча светили на асфальт, и он местами серебрился. Я вспоминал ее вечерние пейзажи, которые раньше мне так нравились и которые теперь, какими бы они ни были прекрасными, не будут мне больше интересны.

Шофер яростно сжимал баранку.

– Надо же, родная мать ей надоела, – заоткровенничал он вдруг. – Надо же. А я вот, доктор, всю жизнь без матери. Даже и ничего не помню о ней. – Он вздохнул. – Вроде и не маленький, а без мамы, доктор, тяжело мне.

Когда машина вышла на прямую, ведущую к больнице, он вдруг спросил меня:

– Доктор, а доктор? А у вас есть мама?

– Нет… – с горечью ответил я ему.

Мне обещали квартиру. Я старался, работал. Жалоб от больных не было.

И вот тут вдруг почти перед самым получением квартиры я ехал на вызов без шприцев. Так уж получилось, что медсестра процедурного кабинета Зоя, никогда раньше не подводившая, как назло, заговорившись с кем-то из посетителей, вместо комплекта шприцев сунула мне пустой стерилизатор. Я ехал на вызов, ничего об этом не зная.

«Скорую» вызвала известная всем бывшая судья Сосновская, которая может «накатать» жалобу, а то и три, стоит ей только не угодить.

– Полчаса жду, – заворчала она, когда я позвонил в ее квартиру на десятом этаже.

– Извините, лифт не работал.

– Для вас они вечно не работают, – зло отрезала она.

– Что беспокоит? – вежливо спросил я и быстро измерил давление (у Сосновской оно было нормальное).

– Голова, – и, видя, что я стал щупать ее пульс, на мгновение замолкла, а затем опять заговорила: – Кружится так, что встать не могу…

«Главное, не противоречь ей, – вспомнил я совет старших моих коллег. – Делай общеукрепляющее, то, что никому не вредно».

– Вот-вот, закружилась… закружилась…

– Успокойтесь, дело ваше поправимое, – сказал я и, быстро отыскав нужные ампулы, открыл укладку.

И тут как будто кто-то ударил меня под дых. Ни иголок, ни шприцев в укладке не было.

– Черт возьми, – прошептал я.

– Что вы там шепчете?

– Да это я так… Дозу подсчитываю…

– Не превышайте. Я вашего брата знаю, вы готовы сразу тройную всадить да еще снотворное прибавить, чтобы вас ночью не вызывали.

Чувствуя страшную усталость во всем теле и превозмогая ее, я еще раз перетряхнул и перепроверил сумку.

– Спирт мой возьмите, – приказала Сосновская. – В ваш я не верю, вы его разбавляете. После вашего спирта у меня всегда абсцессы.

Сосновская говорила, говорила, а я чувствовал, как вся моя голова, и все мое широкое лицо, и даже мои усы покрылись горячим, липким потом.

– Ну, чего замолчали? Собираетесь магнезию делать?

– Да-да, магнезию… – машинально ответил я, не зная даже зачем. Ибо знал, что судьба моя предрешена.

– Ни в коем случае. У меня от магнезии ознобы и скулы сводит.

– Эуфиллин можно? – спросил я.

– Нет, – отрезала Сосновская и добавила: – Да вы что, не знаете, от чего эуфиллин? Ох и быстро же вы медицину забываете. Эуфиллин подсовывает. Ишь, хитрец. Да его ж при астме колют, – она минуту-другую помолчала и, почувствовав, что от меня ждать нечего, махнула рукой. – Ладно, сделайте лучше дибазол с папаверином. Мне всегда их делают. Только уж если кричать буду, не трусьте, это от боли. Уколы ваши ужас как не переношу…

Со словом «боль» в голове моей промелькнула маленькая идея, я осмелел.

– Боль… боль… погодите, – неожиданно произнес я. – Знаете, есть новейшее средство от боли.

– Да что вы говорите! – замигала глазами Сосновская. И даже выпрямилась.

– Дают перед уколом – точнее, за полчаса до укола выпивается одна таблетка… и… – сбивчиво начал объяснять я, вспомнив, что на днях купил пачку глюкозы для своего сынишки, которая до сих пор лежала в моей сумке.

Прищурившись, она подозрительно посмотрела на меня.

– Врете небось.

– Нет, я сам эти таблетки пью, когда мне укол делают.

Я старался говорить твердо, смело, убедительно.

– Врете, одинаково все вы на «Скорой» врете.

– Нет, не вру, у меня у самого давление.

– Ишь ты, молодой, а уже того… – удивилась она. – Небось семь лет учебы подействовали. – И вдруг спросила: – А как они, эти таблетки, называются?

«Как же они называются? И как же их, черт возьми, назвать?» – Я понимал, что, если я тут же выпалю Сосновской название, жалоба на меня обеспечена. Уволить-то меня не уволят, но с квартирой, это как пить дать, повременят.

«Ну как? Ну как же их назвать?» – думал я, в растерянности вглядываясь во все окружающее. И вдруг взгляд мой остановился на картинках о современном спорте, которые были наклеены на книжном шкафе.

– Бесбол, – проглотив букву «й», радостно вскричал я. – Бесбол… бесбол!

– Чего-о?

– Бесбол, то есть без боли.

– Новокаин, промедол знаю, а бесбол… Чепуха какая-то. Бесбол – это игра… а не лекарство. Ты чего-то дуришь.

– Нет, ничего я не дурю, просто лекарство это не наше.

– А чье?

– Английское.

– Ишь ты, – удивилась Сосновская.

– Вот, попробуйте, оно у меня с собой.

– А не отравите? От заграницы ведь чего угодно можно ожидать…

– Да что вы… я вначале сам выпью, а потом дам вам, – и, проглотив таблетку, я другую дал ей. «Возьмет или не возьмет?»

Сосновская, взяв таблетку, подозрительно наклонилась над ней.

– Ладно, подайте запить, – и она медленно и с каким-то любопытством проглотила таблетку. – Через сколько теперь вашего укола ждать?

– Через полчаса.

– Вы не уезжайте, сидите здесь и дожидайтесь, пока ваше лекарство на меня подействует.

– Поймите, у нас здесь еще один вызов.

– Обманете, уедете и жди вас часа через три.

– Нет, разве я могу вас обмануть!

Пулей вылетел я из подъезда и уже в кабине, с трудом расстегнув ворот рубашки, произнес:

– Скорее на станцию.

Шофер, подумав, что со мной плохо, врубил сирену и понесся на красный свет.

Был у меня друг, философ. Звали мы его Архимандрит. Архи – он был старше меня, жил один, часто болел и хандрил… Я распределился в село на «Скорую», а он остался па кафедре. Через полтора месяца узнаю о его приеме в аспирантуру. Отпросившись у главврачихи, лечу на почту, чтобы отправить поздравительную телеграмму. Беру бланк и пишу: «Архимандрит, поздравляю тебя с приемом в аспирантуру. Грызи и славь науку. Быть тебе академиком и не ниже». В графе «куда» указываю кафедру. Так солиднее. Ведь телеграмму прочтет вся кафедра. Прочтут и скажут: «Ну и друг у тебя на «Скорой»! Самый первый поздравил. И как здорово, как здорово написал!»

Подаю бланк. Круглолицая тетенька начинает читать.

Минуту читает, вторую читает, а потом вдруг как фыркнет:

– Это что у тебя за слово такое? Ар-хи-ма… Ар-хи-ма… язык поломаешь.

– Архимандрит, – спокойно произнес я и добавил: – Это друг у меня. Он в институте на кафедре…

Но она откладывает бланк. Мол, неразборчиво написал, перепиши.

Я переписал.

– Ар-хи-ма… Ар-хи-ма… – начала она вновь, но, дойдя до букв «ндр», сбилась.

– Архимандрит, – подсказал я.

Она опять – фырк.

– Разве так пишут? Он что у тебя, корсиканец?

– Нет, русский. Просто прозвали так…

– Так бы сразу и сказал, – и она вновь откидывает бланк. – На нашем телеграфе в наших телеграммах клички запрещено передавать. Короче, ищи замену.

– Да вы понимаете, не могу, не могу я без клички. Если я его не по кличке назову, он может обидеться, потому что по имени мы его в институте никогда не звали. – И тут я не выдержал и тоже фыркнул: – В конце-то концов вы должны передавать те слова, которые не вам подойдут, а которые мне подойдут…

А она:

– Я вам еще раз говорю, на нашем телеграфе в наших телеграммах клички запрещено передавать. А во-вторых, я такая телеграфистка, как ты телефонист.

– Как это? – удивился я.

– А так. Уборщица я, а телеграфисткой просто так по совместиловке.

– Тогда что же вы мне прикажете делать?

– Слетай в город.

– Сегодня я дежурю на «Скорой».

– Ну а завтра…

– И завтра дежурю…

– Ну ладно, тогда дуй к заведующей, может, ее Люська здесь.

Толкаю войлоком обитую дверь и захожу в маленький кабинетик. За столом женщина, лет ей за сорок. Спрашивает:

– Ты чего?

– Да я вот насчет телеграммки. Повертела мой бланк и фыркнула:

– Ну и что?

– Да поймите. У меня ведь все дело не в бланке, у меня слово не пропускают…

– Какое?

– Да вот это…

– А по-русски написал?

– По-русски…

– А ну, давай читай. Я прочел:

– «Ар-хи-ма-ндрит».

А она:

– Чего?

Я вновь прочел:

– «Ар-хи-ман-дрит».

– Нет, не пройдет, – вдруг заключила она. – У нас село. У нас все всегда как в деревнях пишется просто, а ты выкаблучиваешься.

И вопросительно посмотрела на меня.

– У нас работаешь?

– У вас.

– А кем?

– Врачом… на «Скорой».

– Ого-го! – с восторгом произнесла она и подпрыгнула. – Ого-го! – а потом сказала: – Вот Люська придет, она все решит.

– А кто это Люська?

– Да так… одна из дочурочек моих. Когда-то раньше в Москве на телеграфе работала, один раз даже какого-то командующего телеграммой с подчиненными связала…

«Буду ей всегда и во всем помогать…» – радостно шагая по улице, думал я о заведующей.

Через пять минут в кожаном жилете пришла Люська. Сев рядом с мамкой, закурила. А та, показав ей телеграммку, стала убедительно о чем-то просить. Люська, бросив курить, нахмурила брови. Затем позвонила в школу какой-то учительнице. Наконец, кое-что выяснив у той, положила трубку и вновь закурила. Жадно затягиваясь, несколько раз потерла пальцем висок…

Через пять дней получаю от друга письмо. В конверте, кроме письма, вложена телеграмма. Читаю ее: «Товарищ монах… – Что за монах? Читаю дальше. – Поздравляю тебя приемом братию Быть тебе настоятелем и не ниже». Посмотрел на адрес. Да, так и есть, телеграммка моя.

Вот дела так дела! – удивился я и, еще ничего толком не понимая, принялся за письмо. – «Спасибо за телеграммку. Молодец, ну и здорово же ты придумал. Твоя телеграммка попала к ректору, от ректора к проректору, от проректора прямо на кафедру. Короче, в понедельник на кафедральном собрании, зачитав твою телеграмму, порешили меня оженить. И хотя внешне, для приличия, я сопротивлялся, но в душе понимал, твоя телеграмма кстати. Мне как-никак почти тридцатник, так что сам понимаешь. Наверное, вскоре судьба моя будет решена. Веришь ли, одна прелестная девушка сильно мною увлечена…»

– Что за ерунда? – И я вновь перечитал письмо. – Ему надо ругать меня, а он рад.

И я с грустью посмотрел на фото друга, стоявшее на моем столе.

Небось эту самую Люську, дочку заведующей, которая работала на телеграфе, и поперли-то за то, что не только подчиненные, но и сам командующий потом телеграммы понять не смог.

Был вечер. За окном синело. Из подполья пахло душистым сеном. За перегородкой с цыганами громко спорил сосед-лесник, они приехали покупать у него лошадь.

Я не мог успокоиться. Случай с телеграммой не выходил из головы.

Вдруг ко мне постучали.

– Кто? – спросил я, приоткрыв дверь.

Две старушки, одна дряхлей другой, стояли у порога.

– Доктор, помоги…

– Что случилось?..

– Отец помирает…

«Какой отец?» – удивился я, ибо по виду старушкам было за восемьдесят.

Но всякое бывает в жизни, и я спросил:

– Что с ним?

– Третий день не ест, не пьет…

Я быстро собрался. Старушки шли лихо, и я еле поспевал за ними. Наконец прошли пустынную улицу и вышли за село.

На небольшом бугорке появился маленький трехоконный домик с покосившейся крышей. Из трубы тоненькими ниточками бежал дымок. Открыв дверь, я попал в сени, затем, отодвинув на дверном проеме тоненькое одеяльце, вошел в чистую комнату. Слева в углу на красном плюшевом диване лежал седой и страшно изможденный старичок.

– Родной! – кинувшись к нему, прошептала одна из старушек. – Что же ты кашку не скушал? И компот…

Голова у старичка задрожала.

– Вот мы доктора привели, – поправляя под ним подушку, сказала вторая. – Доктор поможет.

Старичок был робок, беззащитен. Казалось, стоит дунуть, и он рассыплется. Я присел на поданный стул. Представился.

– Архимандрит Антоний! Точнее, бывший… – представился и он.

Я опешил. Вот те на! Передо мною настоящий архимандрит, хотя и бывший!..

Осмотрев и прослушав его, я понял, что у старичка ипохондрия. Успокоил его, прописал необходимые средства.

Старушки пригласили меня к чаю. И я решил немного посидеть. Долго я не решался переспросить старичка, а потом все же переспросил:

– Скажите, а вы правда архимандрит?

– Правда… а что?

И тут я не выдержал и начал:

– Вы знаете… У меня есть друг, и его тоже, как и вас, Архимандритом зовут, – и, весь подавшись к нему, я принялся рассказывать о случае с телеграммой.

Рассказываю. А сам гляжу, что упавший было духом старичок на руки привстал, потом ногами задвигал. Ну а потом и нос у него покраснел, да и глазки зачесались. И не успел я ему досказать свою историю, как он неожиданно стал хохотать.

– Почему вы смеетесь? Тут плакать надо… Вот читайте… – и подаю ему телеграмму.

Надев очки, он начал читать. Прочитав телеграмму, он спросил:

– Эту телеграмму Люська отправляла?

– Да, Люська.

– Так она же ведьма…

– Как?

– Так.

И замолк. Он смотрел в потолок, и взгляд его был такой особенный, как будто он что важное вспоминал. Потом вдруг, отвлекшись от своих мыслей, он опять с улыбкой посмотрел на меня.

– Эх, сынок, сынок, – с легкой усмешкой произнес он. – Да ежели хочешь знать… Эта Люська своими телеграммами стольким людям неприятностей принесла, ее вот за эти самые телеграммы «сосом» прозвали. Вот и я теперь тоже из-за нее стал архимандритом бывшим. Вместо: «Встречайте Антония Белкина» – она в монастырь отстучала: «Встречайте Антония с беременной».

– Да вы что?..

– Да-да! – повернувшись на бок, произнес старичок и, наверное, чтобы вывести меня из оцепенения, с шуткой спросил:

– И что ваш друг на кафедре преподает?

– Он на кафедре философии… курс атеизма читает, – ответил я.

И тут старичок так заржал, что чуть было не слетел с дивана.

– Ну и ведьма… Ну и ведьма…

Лицо его зарумянилось. Видно, прежние силы вновь вернулись к нему. А какой аппетит появился у старичка, если бы вы только знали. Он при мне тарелку каши съел и выпил ковш компота.

– Надо же вы какой, доктор, – хвалили меня старушки.

– Так это не я, – объяснял я им. – Друг у меня есть… Ну вот и он…

А через несколько дней получил я телеграмму. Друг и вся кафедра приглашали меня на свадьбу.

Поздним вечером вызвали «Скорую». Какая-то женщина из пригорода в испуге позвонила: «Скорее… скорее… Умирает соседка…»

Полчаса добирались. Снегом перемело почти все дороги. Но водитель мастерски крутил баранку, и мы ни разу не забуксовали, хотя машину на поворотах так заносило, что порой казалось, что мы вот-вот перевернемся.

Наконец сквозь непроглядную тьму вырисовывается двухэтажное здание. Крайний подъезд освещен. Видно, там уже дожидаются нас.

– Ну, доктор, давай действуй! – проворно остановив машину, кричит шофер и дует на пальцы.

Торопливо поднимаюсь за женщиной, одетой в длинное мужское пальто, на второй этаж.

– Я слышу, за стенкой что-то упало, а потом вдруг девочка как закричит, как закричит… – торопливо рассказывает она на ходу и касается дрожащими пальцами стен. – Дверь чуть-чуть приоткрыла, а она, гляжу, вся белая лежит.

Я тут же узнаю квартиру по доносящемуся из-за двери детскому плачу.

Опередив женщину, первым влетаю в комнату и вижу такую картину: на полу неподвижно лежит молоденькая пухленькая женщина в модном коротеньком сарафане, по ней, плача, ползает девочка. Ей около годика. Она не замечает нас. Сопровождавшая меня женщина берет ее на руки. Вот она в испуге вскинула глазки на нее, а затем, еще сильнее заплакав, вновь потянулась к неподвижному материнскому телу.

Быстро раскрыв медицинскую сумку, я начинаю прослушивать у матери пульс, сердце, давление. Проверяю реакцию зрачков на свет – реакция нормальная. Значит, жива. И тут же, отшатнувшись от нее, я замираю. Оказывается, молодая мать пьяна. Соседка, толком не разобравшись, в чем дело, в испуге вызвала «Скорую». Плачет, и не просто плачет, а простуженно плачет чужой ребенок на ее руках, и, видно, теперь все поняв, всхлипывает и она сама.

Я молча делаю уколы, чтобы снять алкогольную интоксикацию. Намочив полотенце в холодной воде, обкладываю им ее лоб. Капли падают ей на грудь… Наконец на безжизненном лице появились признаки жизни. Губы вздрогнули.

Ребенок посмотрел на мать… Сухонькая его ручка вдруг напряженно вытянулась, а потом повисла.

– Мама… мама… – шепнула ему женщина и стала старательно гладить по головке.

– Если можно, пусть ребенок побудет пока у вас, – попросил я ее. – Но только утром позвоните мне обязательно. Слышите? Обязательно.

– Хорошо, – проговорила она и вдруг, словно проснувшись, добавила: – Вот спасибо, вот спасибо, а то я было подумала, что она… умерла. – И тихонько, точно задувая невидимую свечку, она с ухмылочкой вздохнула. Ее длинные пальцы на левой руке, обхватившие ребенка, казалось, замерли, а на свободной, правой дрожали и прыгали. Со стороны казалось, они хотели пробежать по клавишам старого рояля, который стоял недалеко от нас, почти рядом в углу.

– Ну как, успели? – настороженно спросил водитель.

– Успели, – ответил я тихо и, усевшись, прикрыл глаза.

– Хорошо – значит, еще одна жизнь спасена, – и, замурлыкав песенку, тихо тронулся.

Я открыл глаза. Ярко освещенное окно на втором этаже, из-за которого доносился детский плач, печально и покорно закачалось, а потом и вовсе исчезло. Твердый, искристый снег блестел под светом фар. И телеграфные столбы, припорошенные снегом, походили на худеньких старушек, закутанных в белые лохмотья.

Я вновь закрыл глаза. Но мне не легчало.

«И неужели после всего этого, – думал я, – она имеет право называться матерью?..»

– Доктор, вас вызывают! – прокричал водитель.

– Спасибо, – прошептал я и взял холодную телефонную трубку.

Да, еще очень часто из-за взрослых страдают дети. Недалеко от нашей «Скорой» жили старик со старушкой. Такие ветхие-ветхие, совершенно седые, они редко улыбались, и часто в их лицах видел я странную грусть. Как врач, я объяснял ее повышенным давлением, которым они страдали. По утрам, когда на «Скорой» вызовов было мало, я заезжал к ним, чтобы измерить давление.

Что меня влекло к ним, что манило? Трудно сказать… Может, маленькая розовощекая девочка, которая постоянно находилась со стариками? Она носила на шее дешевые старухины бусы. Игрушек у нее почти не было, не считая клубочка разноцветных ниток, двух книжек да темного бинокля, на котором золотыми буквами было выгравировано «Санктъ-Петербургъ». Моему приходу она радовалась. Я давал ей конфет, а когда их не было, угощал сладкими витаминами. Порой она подолгу смотрела на меня, сжимая обеими руками фонендоскоп. Она, как и старички, почти не улыбалась, а все молчала и молчала. Иногда, прислонившись к стулу или к столу, погруженная в свои мечты, тихо сосала конфетку. Морщинки на носике и на руках да то и дело вздрагивающая худенькая грудь старили ее. Иногда она смеялась, когда я, вытаращив глаза и зарычав, топтался на одном месте, как медведь. И тогда морщинки на ее лице таяли, настроение ее поднималось, и она становилась удивительно красивой и счастливой. Старички, перебарывая недуг, тоже улыбались. Я ничего не понимал. Все думал и думал, почему девочка все время находится у них. И раз, развеселив ее, я ласково спросил: «Машенька, а ты чья дочка?»

Она умолкла. Но потом, сделав над собой усилие, тихо ответила: «Дядя доктор, я не дочка, я внучка».

Рано поутру получил странный вызов. Больной убежал из больницы домой, так как ему там не помогают. Надеется только на «Скорую». Да-да, так и заявляет диспетчеру его жена.

– Он что, у вас из психбольницы убежал? – спрашивает та ее. – Назовите адрес.

– Он из клиники для нормальных убежал, которая у вас под носом… Не приедете, буду жаловаться… – и со злостью бросила трубку.

Конечно, я не поверил ей.

«Как это так, – думаю, – убежать из образцовой, можно сказать, одной из лучших в Союзе клиник, в которую не так-то просто и попасть. Небось за нарушение больничного режима выписали его, а она нам мозги заливает, что сбежал».

– Ну и как же вы убежали? – спросил я больного.

– Да так вот и убежал, – нервно ответил он и, заморгав глазами, поджал под себя ноги. – Позвонил жене, она мне одежду принесла. Вот, думал, дома в ванне прогреюсь… Ну а оно… гляжу, вот не так-то было… Проклятье… точно кто иголки раскаленные в поясницу насовал. Чуть дохнешь, ужас как больно…

Продолжая расспрашивать больного, я осторожно осматриваю его. Выясняется, что у него опять, как и раньше в клинике, началась почечная колика. Я сделал уколы… И через двадцать минут вдруг пошел песок.

А потом он мне рассказал, как попал с коликой в клинику. В течение двух дней обследовали его и решили оперировать. К операции подготовили его, а оперировать не оперируют. День он так лежит впроголодь, два лежит, три. Ко всем больным подходят на обходе, а к нему нет, словно это и не он… Плюнул он тогда на операцию, стал питаться тем, что жена приносила или кто что даст. Обидно стало моему больному, что же, мол, такое приключилось, что не подходят к нему врачи. У медсестер спрашивает, а те ему – мол, не мы врачи, нам что прикажут, то мы и делаем. Набрался он смелости, тихонько заходит в ординаторскую и говорит: «Товарищи, я ведь уже несколько суток в предоперационниках числюсь, а вы и в ус не дуете… Если бы не женины передачки, то я бы, чего там грешить, и на тот свет переселился бы…»

Засуетились врачи было поначалу. Но потом, историю полистав, развели руками: извините, мол, что мы позабыли о вас.

А позабыли потому, что у них, мол, врачей ординаторских, неожиданно возникло расхождение во мнениях по моим снимкам и анализам с врачами кафедральными.

– Ну а когда же операция все же будет? – спрашиваю я.

– Не знаем, – разводят они руками.

– А кто ж знает? – взорвался тут я.

А они:

– Профессор… член-корр… Мы ждем его со дня на день. Вот приедет он, тогда все наше расхождение и разъяснится… оперировать вас или не оперировать…

Я чуть там было у них не заплакал. Думаю: «Человек я для них или всего лишь бумажный листок в истории болезни, ждущий записи профессора…»

– Раскланялся я тихо-мирно с врачами, – продолжал со вздохом мой больной. – Поблагодарил я за первый стол – диета такая есть, и за двойной гарнир, который они теперь мне для откорма назначили. А сам иду по коридору и пошатываюсь, пальцами в стену упираюсь. Нет, не от слабости, конечно, а от того, что в душе все изрыто, перепахано… И все из-за такого вот отношения ко мне. И тогда понял я, что в этой клинике никакая мне теперь операция не поможет.

А к вечеру тихонько позвонил я жене. Приехала она. И мы домой бежать.

С волнением слушал я рассказ больного, ибо никак не ожидал такого. Ну а еще через минуту-другую я удивился еще более, так как выяснилось, что больной оказался корреспондентом центральной газеты Минздрава. Однако обида обидой, а почечная колика шуток не любит. С трудом уговорил я его, чтобы он вновь лег, хотя бы в простенькую районную больничку.

А чтобы он вновь не сбежал, я рассказал стационарным врачам о случае, который произошел с ним.

Один раз приняли мы вызов: «Человек задыхается».

– Что с ним? – кратко спросила диспетчер, чтобы из этих кратких, торопливых слов понять, какой бригаде выезжать.

– Плохо с сердцем…

– «Скорая» выезжает, встречайте, – тут же ответила диспетчер.

В считанные секунды собрались, и с огромным риском (был гололед), пробившись сквозь толчею автомашин, мы на узеньком перекрестке выбрались на осевую и понеслись что есть мочи. Я в машине на ходу проверял реанимационную аппаратуру, и медсестра моя, худенькая, тоненькая, с крохотным бантиком в волосах, только в этом году распределившаяся к нам, всякий раз вздрагивала, когда, шикая, дергались шланги на кислородном баллоне. Сквозь стекло салона вижу лицо водителя. Мне кажется, мыслями он уже там, на вызове. Пот торопливо катится по его лицу. Губы сжаты.

А вот и нужная улица. Никто не встречает. Раза два объехав дом, наконец останавливаемся у подъезда. Оказывается, нам нужен двенадцатый этаж. Быстро взяв с собой аппаратуру, поднимаемся по лестнице на двенадцатый этаж: дом новый, и лифт еще не работает.

– Ничего, ничего, бывает, – утешаю я медсестру и на ходу забираю у нее тяжелый электрокардиограф.

– Ой, какой вы чудной, – вспыхивает она. – Слава богу, я не слабосильная. В институте в баскетбольной секции занималась, – и забирает электрокардиограф обратно.

«Ну и дуреха. Ведь еле на ногах держится. Ладно, пусть попробует, а там видно будет…» И в такт моим ботинкам звенят, стучат ее каблучки.

Двенадцатый этаж. Нумерация на дверях не проставлена. А нам известна лишь фамилия вызвавшей. Постучали в первую попавшуюся дверь. Не отвечают. Постучали в соседнюю. Не открывают. Постучали посильнее. Наконец раздался голос:

– Чего там?

– «Скорую» вызывали?

– А, «Скорую»? Вызывали, – дверь открылась, и молодой парень медленно и даже как-то вяло повел нас по коридору.

Моя медсестричка, обгоняя его, с жадностью заторопила:

– Чего же вы медлите? Ведь у вас человек умирает!

Пробежав одну комнату, другую, мы наконец попадаем в нужную комнату. Резкий запах ударил в нос. Куда, вы думаете, мы попали? А попали мы в комнату, в которой жил пес. И вызваны мы были не к задыхающемуся и умирающему человеку, а к псу, поранившему во время переезда в новый дом лапу. Люди, вызвавшие нас, спокойно сидели и, переговариваясь, курили.