Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Нет, я не желал зла этим молодым людям, которые решили подшутить над «Скорой». Мне жалко было медсестричку. Мне стыдно было смотреть ей в глаза. Первый раз она выехала со мной на вызов. Так спешила, торопилась, старалась. А оказалось, что ехала на ложь. Она медленно, даже как-то заторможенно-вяло спускалась по лестнице вниз.

– Доктор, доктор. Что же вы им так ничего и не сказали? – вдруг у самого выхода, загородив мне дорогу, спросила она, с трудом сдерживая слезы. И как ни облизывала она губы, они все равно казались высохшими.

Я попытался прошептать ей несколько слов. И не смог. Горло мое пылало огнем. Какой-то кляп в нем не давал выхода ни чувствам, ни словам.

– Эх, доктор, доктор, – вспыхнула она опять. – Ну что же вы молчите? Ведь я вижу, вижу, не бедный вы на слова.

До сих пор не могу я забыть этот день. И ее глаза, и худенькие пальчики, прижатые к груди.

Поздняя ночь. И уже обслужено двадцать вызовов. Но выдалась свободная пауза. Я в радости, точно волейболист, падающий под волейбольный мяч, падаю на кушетку. Хочется отдохнуть, набраться сил. Тело понемногу отмякает, но в голове шумит, шумит, и кажется, не будет моим тревожным мыслям ни конца ни краю.

Рядом – черная всклокоченная голова. Это спит фельдшер Пушков. Огромный, круглолицый, теперь, наверное, из уходящей той древней былинной породы русских мужиков. Позабыв все на свете, он храпит со свистом на всю комнату. Видно, его ничто не трогает. Почему? Наверное, характер такой… Хотя вспоминается случай, когда он, никогда не обидевший ни одного человека, так на одном вызове раскипятился, что пришлось чуть ли не связывать его. Прошлым годом это было… И собрался он на вызов живехонько, побыстрее меня. И мы выехали. Вызов был примерно такого содержания: «При смерти беременная женщина». Короче, трагедия. Минуту-другую проворочаешься, и можешь опоздать. Тем более сообщили, что лежит она на улице… Дело было осенью… Дул ветер. Мы спешили, и в толчее машин раза два чудом не попали в аварию. Машину качало, и у нас самопроизвольно открывалась дверь. Пушкову раза два пришлось поддать головой крышу. Но он, пересиливая боль, кричал водителю:

– Коля, Коленька, побыстрей!..

Наконец мы у дома, где должна, по идее, лежать беременная женщина. Я вглядываюсь в тротуар… Пушков первым выпрыгнул из машины. И заметался, закрутился по улочке, прислушиваясь к любому ее шороху и писку. Но ничего не было слышно. Улица была пустынной, единственный прохожий, встретившийся нам, с удивлением сообщил:

– Никого и ничего здесь не было… Я здесь целый час прогуливаюсь…

Пушков, поначалу не поверив ему, быстро осмотрел все закоулки вокруг указанного дома. Женщины нигде не было.

И в этот момент, когда он потерянно, ссутулившись, шел к машине, к нам вдруг на всем лету под шум сирен и всполохи спецсигналов вначале подъехала пожарная, а за ней и милицейская автомашины.

Пушков, обхватив руками голову, так и присел.

– Значит, ложь все это… Ложь… ложь… ложь… – прохрипел он и повернулся к дому, к которому какой-то подлец ради насмешки одновременно вызвал три скорых городских службы, и прокричал: – Что же ты, гад, не выходишь?.. Что же ты?.. Коли вызвал, выходи… Не бойся, я тебя бить не буду, я на тебя только посмотрю… Только секундочку посмотрю…

Вокруг Пушка столпился народ. Он угрожающе посмотрел на молчаливо окружившую его толпу.

– Что же вы, люди, делаете? – мрачно проговорил он и, сгорбившись, точно раненый, стиснул зубы.

Поначалу слезы на его глазах были чуть заметны, а потом так полились, что милиционер, подошедший было к нему, чтобы хоть чуть-чуть остепенить его, растерялся.

Сегодня рано утром диктор местного радио разбудил меня своим хорошо поставленным голосом: «В городе и по области ожидается сильная метель, температура воздуха до минус тридцати…»

«Да, – подумал я, натягивая старенькое осеннее пальто. – В такой морозец в холодной кабине «уазика» долго не накатаешься – мигом что-нибудь отморозишь или же непременно станешь жертвой невидимого гриппа…»

Врачи те же люди. Они так же, как и все, болеют, кашляют, пьют таблетки, парят ноги, опять кашляют. Болезнь – штука зубастая, с характером…

Нет, нет, врач не создан для болезней… Врач создан для того, чтобы лечить, а не болеть… Сами посудите, если все врачи заболеют, что тогда будет. Куда ни сунешься, везде будут эпидемии…

Я медленно спускаюсь по лестничной клетке. Еще вчера мне позвонил главврач. Опять просит выйти на поддежурство. На «Скорой» уйма вызовов. Началась зима. И вот уже, кроме сердечно-сосудистых и прочих заболеваний, на «Скорую помощь» накинулась простуда. Выехав утром, возвращаешься на подстанцию только к вечеру. За одним вызовом тут же следует второй, за ним третий… десятый… двадцатый.

И вот уже перед глазами вспыхивают неубранные комнаты больных, их длинные жалобы, грелки с горячей водой у ног, стоны, просьбы, разбросанные мокрые горчичники, кашель, протянутые руки с градусниками… десятки синих больничных листков, в которых я делал продление, отсрочивая явку в поликлинику на более поздний срок…

Почему я пошел на «Скорую» работать? Трудно сказать. Да и не растолкуешь всего этого сразу. Как моя бабка говорит, стоит ей слова услышать: «Скорая» мчится» – и ей уже полегчало. А когда «Скорая» приезжает, то она уже почти выздоравливает. Смешно? Оказывается, нет. Если слово подкрепляется верой и делом.

На трамвайной остановке все стояли, повернувшись спиной к ветру. Заскочив под мой воротник, он безбожно начал резать шею, ну а затем, приподняв у моих ног сухой снежок, погнался за ним неизвестно куда.

Поеживаясь, ко мне подошел малыш.

– Дядя доктор, – произнес он чуть не плача.

– Ой, как же это ты? – вздрогнул я. И снегом начал растирать ему щеку. Проклятый ветер чуть было не отморозил ее.

В своем микрорайоне я знаю почти всех. Вот женщина с ребенком, торопливо переходящая шоссе, поприветствовала меня.

– Павел Васильевич… Павел Васильевич… – радостно прокричал мне ее сынишка. На его голове два пуховых платка. Вскоре они исчезли в подоспевшем пригородном автобусе.

Господи, как я рад, что он жив… А ведь было время, когда он, чем-то отравившись, был почти безнадежен. Он лежал на кровати согнувшись и все покусывал, покусывал свои шершавые, воспаленные губы. У него не было сил не то чтоб выпить воды, но даже сглотнуть слюну. Тогда он казался мне маленьким-маленьким, уходящим…

– Доктор, помогите, – шептала мать. – Он единственный у меня. Если что случится, больше не будет.

Я ненавидел тогда себя, свое врачевание, медицину. Я не верил в свои уколы, растолченные таблетки, которые добавлял в жидкость, предназначенную для промывания желудка. Ибо при таком состоянии ребенка даже дураку ясно, исход один – смерть. Как мне хотелось куда-нибудь скрыться или убежать. Ведь доктор и смерть не должны быть рядом. Доктор должен быть всегда над смертью, побеждать ее. А тут…

Автоматически, как говорится, для проформы делал я уколы.

– Миленький! Не бойся! – шепчу я.

Но он уже не то что не слышит, он, мне кажется, уже и не чувствует. Лицо сделалось бледным, носик заострился, дремотно сжались пальчики.

– Наверное, все.

А «Скорая» неслась по темным улицам, скользя на поворотах, и при виде приближавшихся автомашин завывала сиреной.

– Зачем вы безнадежных привозите? – спросил меня врач в приемном отделении.

Я поначалу промолчал. А потом, когда вышла его мать, тихонько сказал ему:

– Понимаете, он единственный у нее… Если что случится, больше не будет…

– Вот те раз, – хмыкнул тот и, словно что-то почувствовав, взял ребеночка на руки и побежал в реанимацию…

Утром я позвонил в стационар. И чудо – мне вдруг ответили, что ребенок жив. Большей радости в жизни не знал я. Хотелось плакать, кричать, прыгать на стены. «Это надо же, смерть отступила там, где дело ее было почти в шляпе…»

А потом мальчишка прислал мне письмо. Не знаю, может, мама помогала ему его написать. Но я все равно очень часто его перечитываю. Оно мне кажется самым сердечным и самым теплым из всех писем, которые я получал.

«Мой дорогой доктор! Здравствуйте! С большим приветом к Вам Миша. Я давно все собирался Вам написать, да все каникулы, да все дела. Три дня каникул пробыл с мамочкой, она болела, у нее то с сердцем было плохо, то с головой. Сейчас я стал кушать хорошо, ем почти все подряд, и живот не болит. Мамуля от радости, что я так хорошо кушаю, все плачет и Вас благодарит. Если бы Вы знали, как я часто видел Вас во сне, но только проснусь, а Вас уже нет. Я очень хочу Вас видеть. Мне бы хотя бы фотокарточку, я бы смотрел на Вас каждый день. Обязательно приезжайте к нам в гости. Вот, правда, погода у нас сейчас ужасная, кругом грязь. За водой и дровами я хожу в резиновых сапогах. Вчера ходил в магазин за продуктами. Купил несколько брикетов горохового супа, мяса, вермишели. Это все для мамы. Так все хорошо, но вот только сумку испачкал, и мама немного ворчала.

А еще я купил себе перчатки боксерские, занимаюсь боксом, но только дома. Мамочка на меня ругается. У нее при виде перчаток с сердцем становится плохо.

Я уже давно добрых слов Ваших не слышал. Приезжайте к нам обязательно. Мне так хочется посмотреть на Вас.

Не хочу заканчивать письмо, все-все хочу рассказать.

Передавайте привет от меня всем ребятам, которых Вы лечите и спасаете.

До свидания, мой самый дорогой и добрый доктор. Ой, чуть-чуть не забыл. Вы сами-то, глядите, не болейте, ведь погода сейчас очень плохая, можно простудиться.

Миша».

Трамвай, в котором я еду, то гудит, а то утихает, и тогда кажется, что риск опоздать на работу неизбежен. Но вот он опять засипел, засвистел, под моими ногами что-то забилось, потом раз-другой гукнуло. И он полетел, полетел вперед…

Перечитывая пожелтевшее от времени письмецо, я подолгу вглядываюсь в круглые буквы. И желание жить, работать становится все сильнее и сильнее.

Во время пауз между вызовами, когда отдыхаешь, слышно, как работает диспетчерская. Короткие, отрывистые слова наших диспетчеров звучат торопливо.

«Алло… Алло… Говорите… Сколько лет?.. Кто вызывает?.. Что болит? Алло, алло, что болит?.. Улица… Дом… Хорошо, хорошо… Встречайте…».

Кажется, пока у диспетчеров все спокойно. Но вот вызовы начинают следовать друг за другом, и врачебные бригады мигом разъезжаются.

«Алло… Алло… Скорее говорите адрес… Фамилия? Как не знаете? Ну хотя бы сколько ей лет?.. Роды первые?.. Подождите, одну секундочку… Алло… Сколько лет больному? Где упал? Подъезд какой? Этаж… Подождите, пожалуйста… Двадцать шестая, я «Планета»… Примите вызов… Центральная пожарная. Плохо с сердцем. Алло… По пути, улица Строительная, пять, квартира шесть, у ребенка оспа…»

Один вызов следует за другим. Диспетчеры не успевают отвечать. «Скорая» задыхается от вызовов. Давным-давно разъехались все бригады, и во дворе нет ни одной машины. Что теперь делать больному?.. Ждать? Ждать и страдать… Но ведь ожидание «Скорой» явление ненормальное.

Растерявшись от многочисленных необслуженных вызовов, наша самая молоденькая диспетчерша Иринка вдруг взяла из сумочной врачебную сумку и помчалась по ближайшим адресам обслуживать вызовы. Многие скажут: как же так, у нее, мол, нет образования? А долг? А опыт? Наверное, в тот день ее опыт помог больным. Она многим оказала первую помощь. И можно сказать, оказала ее грамотно, так как на те адреса, где побывала Иринка, второй раз «Скорую» не вызывали.

Главный врач, поутру узнав об этом, вызвал Ирину:

– Послушайте, мне себя не жалко. Мне вас жалко. За это вас можно по шапке и под суд. Ну что же вы молчите?

– Извините, – наконец тихо сказала она. – Извините… Мне ведь тоже, как вам, себя не жалко. Мне больных жалко.

Женщины на «Скорой» удивительно беспокойны. Почувствовав боль, беду, они часто спешат на помощь, ни о чем не думая.

Не успела Мария Антоновна доесть бутерброд, как поступил вызов: тракторист попал в аварию и в итоге получил тяжелейшую черепно-мозговую травму.

На улице мороз. А Марья Антоновна как была в халатике и в шапочке, так и уехала на вызов. Никто не напомнил ей про пальто, оставшееся на табуретке. И водитель тоже не обратил внимания на ее внешний вид. Когда такой вызов, разве об этом думаешь. Да и еще он был занят своим делом, знал, что Марья Антоновна медленной езды не любит.

Ветер свистел, стучал кулаками в кабину. И казалось, что от такого юркого морозца не уйти. Даже сугробы на улице не спали, они дрожали и съеживались от холода, точно старухи.

Марья Антоновна не думала о морозе: у нее было единственное желание – поскорее примчаться к больному. Впереди засветился красный огонек переезда. Шлагбаум опущен.

– Ну что же ты насупился? – сказала она водителю и тут же решительно добавила: – А ну давай дуй.

– А поезд?

– Он нас пропустит, – улыбнулась она и приказала тронуться.

«Уазик» под самым носом поезда счастливо юркнул и, поднимая за собой снежную пыль, вновь понесся как чумной.

Через час водитель вместе с больным привез на «Скорую» и Марью Антоновну. Он был в одном свитере, свою верхнюю одежду надел на доктора. Ее ноги еле ступали. А бесчувственные руки падали. Озноб тряс ее. Когда мы завели ее во врачебную комнату и чуть отогрели, она, возвратившись к своим мыслям, счастливо прошептала:

– А вы знаете, ребятки, я, кажется, его спасла… – и добавила: – Вы представляете… Нет, вы представляете… Ох, и дурачок же он, жена ему сына родила, а он напился…

Затем голос ее задрожал, заблуждал. В каком-то недоумении оглядев нас, она улыбнулась и, припав к кушетке, потеряла сознание.

Время тянуть нельзя. Общее переохлаждение организма, тем более длительное, штука опасная. Вместе с трактористом я повез ее в больницу.

Вдруг тракторист перестал стонать. Я испугался. Голова его была в крови. Измерил давление, сосчитал пульс, осмотрел зрачки. Как будто все хорошо. Эх, ну и дела…

В приемном покое врачи-терапевты занялись Марьей Антоновной. А мы со старым врачом-травматологом понесли больного в перевязочную. Переложили на стол. И тут он ожил. Да еще как ожил…

Я кинулся успокаивать его.

– Ничего страшного, – сказал доктор. – Ведь он просто пьяный: пошумит и перестанет. Может, даже алкоголь его и спас, – добавил доктор. – Обычно в таких случаях не всегда от травмы погибают, а большей частью от болевого шока. А в этом случае алкоголь притупил боль, то есть все это время как наркоз действовал. Ну а сейчас надо, сынок, спешить…

Как после выяснилось, парень действительно, узнав о рождении сына, прилично выпив, сел на трактор и поехал в чисто поле песни петь. И до тех пор он ездил по полю и песни пел, покуда его трактор в овраг не перевернулся.

– Да замолчи ты! – закричал доктор на больного. – Ишь, ноги у него окаменели. А у меня, черт ты этакий, думаешь, ноги не каменеют, столько с тобой вожусь? Каменеют, да еще как.

Я тихонько вышел, оставив их одних. Мне жаль было и парня, мне жаль было и Марью Антоновну.

Сейчас, когда прошло много лет, я не могу сдержать улыбки. После окончания института, как и все молодые, я был с превеликим гонором, ведь в голове знания самые что ни на есть современнейшие. Да, я действительно наизусть помнил описание многих болезней в учебниках, и мало того, по памяти мог назвать номера страниц с наиболее ценными и важными выкладками их причин.

– Вы уж на меня не обижайтесь, – часто говорил я врачам, старше меня возрастом. – Но дибазол с папаверином при гипертоническом кризе давно не колют, по последним научным данным, в таких случаях помогает лишь клофелин, да и то в сочетании с седуксеном.

– Вот оно что, – вздыхали врачи. – А мы по старинке все дибазол да папаверин, – и смотрели на меня так, словно я был гений.

– Никто из нас про это сочетание не знает, а вот он знает, – растроганно бормотал и старший врач бригады.

Но вскоре на одном из вызовов моя институтская заумь за полчаса превратилась в светлую печаль. Я получил крещение.

Вызов был примерно такого содержания: «Болит горло». Я ехал на него абсолютно спокойным. Болтал с шофером о новейших достижениях медицины. Водитель с полудетским простодушием удивлялся моим выкладкам. А когда мы подъехали к вызову, он восторженно пробасил: «Да, ну ты, браток, и учен…»

Я начал осматривать горло у парня. Его мать, держа лампу над головой и направляя свет в лицо сыну, немного настороженно спросил меня:

– Вы лор-врач?

– Нет, терапевт, – пробурчал я и, чтобы ее успокоить, добавил: – Но лор-болезни, учтите, проходил. Я только в этом году институт кончил, так что знания надежные.

Но она все равно как-то неприятно вздохнула.

– Приподнимите электролампу чуть повыше.

Она приподняла. Свет в ту же минуту стал огромным, ярким. Шпателем как следует прижав парню язык, я увидел горло с миндалинами. Оно было ярко-красное. Миндалины были такие вспухшие, что походили на два куриных яйца.

– Какая температура? – спросил я пария.

– Тридцать восемь и восемь, – ответил он с трудом. И я уже замечаю, что щеки его из-за болезни тронулись желтизной.

– И который день болеешь?

– Второй день.

И тут мать его, опять неприятно вздохнув, добавляет:

– Ни есть, ни пить не может, словно кто ему кол в горло засадил.

На раздумье у меня уходит две-три секунды.

– У вашего сына паратонзиллярный абсцесс. Его срочно, понимаете, срочно надо госпитализировать. Быстренько собирайте вещички, и я повезу его в лор-отделение.

– Куда повезете?.. – переспрашивает она.

– Как куда?.. В лор-отделение, – объясняю я ей. – Это такое узкоспециализированное отделение, где лечат людей с заболеваниями уха, горла и носа.

Она быстро собирает вещи. Собрав их, с недоверием осмотрев сына, шепотом спрашивает у меня:

– Доктор, а может, и не надо?..

– Послушайте! – вдруг горячо воскликнул я. – Я тут доктор или вы?

Спокойно и уверенно вез я больного в больницу. Давно не было такого простого вызова. Да и шофер понимал меня. Удивленный моими познаниями, он то и дело с почтительностью произносил:

– Давно таких не видал…

У приемного покоя машин мало. Дежурный лор-врач стоял на улице и разговаривал с больными. Увидев его, я выскочил из «уазика» и замахал ему листком-направлением:

– Доктор, ваш больной…

Врач, очень приветливо поздоровавшись со мной, взял направление и, внимательно прочитав его, переспросил:

– Паратонзиллярный абсцесс?

– Да-да, – затараторил я и повел больного в его кабинет, где он, как специалист, должен был его осмотреть. Я же, как врач-коллега, начал открывать ему глаза: – Доктор, вы понимаете, парень весь горит, его жар так и съедает, а миндалины точно две картошины испеченные… Да вы в глаза его посмотрите. Не то что паратонзиллярный, у него, чего доброго, заглоточный абсцесс начинается, а, по последним данным, при заглоточных абсцессах гной может за каких-то два-три часа и до брюшины продвинуться.

Доктор не на шутку растерялся, помрачнел, хотел было даже закурить, но потом ворот халата расстегнул, больного усадил на стул и на голову зеркало-рефлектор натянул, дрожащими пальцами включил лампу и, сев с ним рядом, начал ему горло осматривать. Осматривал, осматривал, да как вылупит глаза на меня.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ну и ловкач же ты диагнозы ставить! Паратонзиллярный абсцесс… по последним данным науки… да притом отменный… А я говорю тебе, что нет никакого паратонзиллярного абсцесса. Тут просто классическая лакунарная ангина. – И давай мне в присутствии больного выговаривать, что я, прежде чем везти больного в стационар, не осмотрел его. Я доказываю, что осмотрел. Он снял с головы рефлектор, вставил в рот сигарету и, не прикурив ее, спрашивает меня:

– Ты хоть анамнез собирал?

– Собирал… – отвечаю я.

– Так запомни… – громче прежнего произносит он. – Уже по анамнезу здесь без всякого осмотра ясно, что паратонзиллярного абсцесса здесь и близко нету… Да разве на второй день он развивается? Худо-бедно лишь на десятый-пятнадцатый день проявляется, да и то порой махонький, – и вдруг, поправив на моей голове шапочку, он уже совсем мягко добавил: – Теперь понял?

Я растерялся. А он рассмеялся.

– Да брось ты грустить, с кем не бывает…

– Простите, но, по последним данным, в литературе описывались случаи, когда… – залепетал было я.

– Меня не интересует, что в литературе бывает, – остановил он меня. – Меня интересует, что в жизни бывает. Худо-бедно, но я этих паратонзиллярных абсцессов за свою жизнь вскрыл сотни три. Так что прежде чем балаболить, думай. Понял? – И он, сунув мне направление в карман, вышел из кабинета и пошагал по коридору к выходу.

Я стоял, и мне показалось, что и стены, и потолок, и даже медприборы – все смеются надо мной, что я спутал обычную лакунарную ангину с паратонзиллярный абсцессом, и все из-за того, что не учел сроки развития последнего.

Довел я больного до машины, а чтобы перед водителем не опростоволоситься, тихонько сказал ему, что нет мест в больнице.

И повез я больного обратно. Хорошо, спокойный он был, терпеливый, молча сидел в салоне, придерживая руками чемоданчик с вещами. И только одному мне понятна была в его глазах грусть.

Мать не удивилась, что он вернулся. Спокойно, посмотрев на меня, сказала:

– А я как чувствовала, что вы его обратно привезете.

Назначив амбулаторное лечение, я принялся успокаивать парня, говорить, что всякое случается у нашего брата врача. А он стал меня успокаивать, что после поездки стало ему лучше. Так мы мирно с ним и расстались.

Лор-врач, видно, крепко знал и понимал врачебную жизнь. Он не оставил в моем листке-направлении никакой записи, тем самым обезопасив меня на «Скорой» от неприятности, которая могла выйти из-за такого большого расхождения диагноза.

Зато после этого случая я больше не хвастался своими книжными познаниями, а слушал молча советы бывалых врачей.

Как опустошенно-горько бывает на душе, когда вдруг вызывают «Скорую» на смерть. Странная, конечно, ситуация, человек умирает, а требуется «Скорая помощь», и всего лишь для того, чтобы на вызывном бланке черкнуть причину смерти – необходимая формальность. Редко как угорелый мчишься на такой вызов.

Умер старичок, тихо, мирно, не жалуясь. И кажется, в доме все померкло. Из приоткрытого окна затаенно дует ветерок. И здесь же, у окна, на черной табуретке неподвижно сидит старушка. Больше в доме никого нет. Тишина в комнатах веселится. Все утихло, лишь ходики где-то тикают, напоминая, что жизнь все же теплится.

Осмотрев умершего и заполнив бумаги, я объясняю старушке, что теперь после моих записей следует обращаться к участковому врачу. А она в каком-то отчуждении вдруг говорит:

– Ох, и как же это он меня не пережил? Ведь я намного похуже его… Я и глухая, я и слепая… Да погляди ты, сыночек, сам на меня… Что я?.. Кожа да кости… – И, закрыв глаза рукою, она плачет. Нижняя ее губа, подрожав, опускается, и тогда из беззубого рта выбегает тоненькая, длинненькая слюнка.

Я успокаиваю ее. Говорю, что же, мол, теперь поделаешь, видно, такая судьба.

– Знаю, знаю, – шепчет она и, закусив губу, долго качает головой.

Мне пора уезжать. Но чтобы хоть как-нибудь облегчить ее страдание, я обещаю заехать в поликлинику и подослать врача, чтобы он поскорее оформил справку.

– Спасибо… спасибо… – благодарит она, и голова ее никнет.

И тогда вновь беспокойно стучат ходики. Но тишина безжалостно поедает и этот звук. В комнате становится еще темнее и еще холоднее.

Через час меня снова вызвали по этому же адресу. Я кинулся к диспетчерше:

– Может, вы ослышались?

– Нет, смерть, – ответила она. – Какая-то старушка.

Я приехал. Она сидела на стуле. Еще дышала… Но спасти ее не удалось. Ходики продолжали тикать, напоминая о моей предыдущей с ней встрече.

С помощью соседей мы положили ее рядом с мужем. Ее лицо, по-детски чему-то радуясь, было полно душевного покоя.

– Это надо же, взяли и вместе умерли, – произнес кто-то. – Видно, сильно друг друга любили.

Одиннадцатилетний мальчик проглотил большую рыбью кость. Он плачет, трясется. Даже при небольшом вдохе в четвертом межреберье возникает острая боль. Хоть самому плачь. Ведь рядом сердце. Срочно везу его и рентгенкабинет сделать снимок, чтобы уточнить позицию и расположение инородного тела. И вот снимок уже проявляется, и я, оставив мальчика в холле, бегу к рентгенолаборанту смотреть снимок. Пока я изучал снимок, мальчику кто-то дал хлебную корку. Он рад: ему свободно дышится и глотается. Кость освободила пищевод.

Мы стоим с рентгенолаборантом и смотрим на него.

– Черт возьми, кто дал тебе хлебную корку? А если бы порвался пищевод?.. А если бы сердце проткнулось?..

– Если… если… – хнычет мальчик. – Я ведь не лгу. Смотрите… – И он радостно стучит кулачками по четвертому межреберью.

Мы делаем контрольный снимок. Сердце не затронуто.

Привез в хирургическое отделение ребеночка с аппендицитом. Его мама, не обращая ни на кого внимания, Ласково поглаживает животик сына. А он, уже весь изревевшийся, задерживая дыхание, все всматривается и всматривается воспаленными глазками в потолок, изредко сипло попискивая и царапая остывшими ручонками клеенку на кушетке. Видно, боль сильная. И, наверное, поэтому он равнодушен и к вниманию матери, и ко всему на свете. Врача в приемном нет, и я поднимаюсь на второй этаж, где находится детская хирургия.

А вот и доктор. Он стоит, прислонившись боком к стенке. Почему так напряжен его взгляд и почему так бледны его губы?

Я тихонько вхожу в палату. Он молча кивает мне.

– Доктор, там у меня ребенок с аппендицитом…

– Знаю… – отвечает он, и мне кажется, что он не глядит в мою сторону.

В палате, кроме нас, у постели больного мальчика его мать. Я всматриваюсь в личико мальчика, и ужас охватывает меня. Да, это я привез его сюда месяц назад. И тогда у него только начинался заглоточный абсцесс. А теперь гнойное воспаление дошло до околосердечной сумки, и в такой степени, что у него изо рта тоненькой струйкой через микродренаж вытекает гной. Как он за это время посинел! Жиденький, постаревшей ручонкой берет с тумбочки, точно сигаретку, красный карандаш и, едва касаясь бумаги, что-то рисует… Детский хирург стоит как каменный, и мне трудно разобраться, что с ним происходит. Мне кажется, что его кто-то против его воли отшвырнул к стене.

«Тоже мне, врачи называются, долечили, – думаю я. А потом себя же осадил. – А может, и я, врач «Скорой», тоже виноват, долго разбирался на месте с диагнозом, рассуждая о том о сем… медленно вез, помню, была ночь, и я, и водитель, мы оба клевали носом».

Все, а теперь, видно, поздно… Даже мальчишка, наверное, сейчас понимает, что ничем мы, врачи, ему больше не поможем… А может, опасности болезни он и не осознает… Но ему, наверное, кажется, что его за какое-то зло взяли и засадили в эту палату. Мать выхватывает записку из его рук. И на ней почерком, улетающим куда-то ввысь, выведено: «Мама, если ты не возьмешь меня отсюдова обратно, – то я умру». А потом послышалось:

– Мама, мне девочка из соседней палаты сказала, что я могу скоро умереть… Она у врачей подслушала разговор… Но только ты, мама, не думай ничего…

Солнце заглянуло в палату. И яркий свет его, кажется, начал было отгонять грусть. Мальчик закрыл глаза ладошкой и продолжил:

– А ведь я, мама, не хочу умирать, пожить хочется. А еще я две книжки те, которые взял в библиотеке, так и не прочел. В больнице плохо читается…

Наконец, замолкнув, он смотрит на нас. В глазах ни сожаления, ни страха.

И солнце, выпорхнув из окна, куда-то умчалось, унеся с собой и крохотную веру.

В палате грустно. Каждая деталь и предмет ее постепенно окропляются темнотой.

– Доктор, – обращается вдруг мать к хирургу. – А можно, я его домой возьму?..

– Нет-нет, – решительно произнес тот. – Может, даже что-то и получится. Хотя, сами понимаете, болезнь особенная. – В его голосе нет надежды, одна забота. Больше он ничего ей не сказал. Покусал губы. Подошел к мальчику, пощупал раскаленный его лобик, поправил капельницу и, услужливо разгладив на его груди простынку, с сочувствием вымолвил: – Поспи…

Тот протянул ему навстречу свободную ручку, быстренько настиг большую пуговицу на его халате и, не отпуская хирурга от себя, вдруг заплакал.

– Ты чего? – кинулась к нему мать.

– Ничего, мама, ничего, – протяжно вымолвил он и выпустил из рук пуговку. И в ту же секунду его лицо сделалось таким виноватым, словно он что-то увидел неведомое ему раньше.

Я молча спускался за доктором по лестнице, которая вела в приемный покой. Шаги мои были вязкими, вялыми и даже какими-то тягучими. Чувствовалось, что стоит мне вот сейчас войти в приемный покой, как все начнут сторониться меня. Ну почему я не врач, а всего лишь какой-то перевозчик? Не исцелитель, а фиксатор, «постановщик» диагнозов. Перед глазами рот мальчика, худенький носик, желтоватый лобик… И его глаза… огромные, серые… На груди простынка, как и на всех. Беленькая и такая легонькая. Вот он дрожащей ручонкой стягивает ее с себя… Если бы все зависело от меня…

На предпоследней ступеньке я чуть было не упал…

Приехал на вызов к доктору, только начавшему самостоятельно работать. Комнатка, которая, ему выделена больницей, маленькая, холодная. Стекла в окне покрыты изморозью, и от этого кажется, что они затянулись беспросветной дымкой. Щелястый пол скрипел, и из подпола дуло. Он сидел у печки и подбрасывал в огонь дрова. Лицо его было полно тонкой и необыкновенной по чистоте, какая только бывает у настоящих докторов, доброты. Увидев меня, он, поправив пальто, поднялся навстречу.

– Понимаете, я вызвал вас, чтобы вы осмотрели меня… Внутри что-то так хрипит… Не дай бог пневмония…

Прямо у печки, так как в комнатенке дуло, я прослушал его легкие. К счастью, его опасения не подтвердились, у него оказался бронхит.

Узнав, что я учился с ним в одном и том же городе, мы разговорились. Я начал расспрашивать его о планах, о житье-бытье.

Его пальтишко было старое, с проплешинами на рукавах. Такие пальто современная молодежь не носит.

Я спросил его:

– А что пальто такое, ты все же врач?

– Да еще беден, не купил…

– А родители?

– Родителей у меня нет…

– И куда направили?

– В село…

– И как же там больных лечите?

– Как нужно… – И он бросил на меня рассеянный взгляд. Лицо его вдруг нервно вытянулось.

– Вам надо отдохнуть. Вот вам больничный, – поспешно произнес я.

Точно изучая, он посмотрел на меня. И все та же доверчивость была на его лице. «Как жалок и беден этот доктор, – подумал я, – разве может он внушить к себе доверие больных?»

Больной доктор сидел на чурке, погруженный в свои мысли.

– Извините, но мне больничный не нужен. Если можно, конечно, дайте справку, да и то так, на всякий случай.

– Ведь вам по больничному заплатят… – пролепетал было я. Но он оборвал меня.

– Не знаю, как вы, – тихо произнес он, – но я, вы извините, конечно, может быть, я не прав, но самое сложное для меня сейчас – это получать зарплату за врачевание. Не могу. Третий месяц не могу эти деньги брать. Мне кажется, если брать деньги за врачевание, то это не врачевание.