Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

– Что за больная?

А я ему:

– Откуда я знаю?

А он:

– Как это так?

– А вот так… – и объясняю. – Больше часа ни пульса, ни давления… А вот буквально… ну вот несколько минут назад она вдруг начала задыхаться… – и подаю ему вызывную карточку, где указаны все мною сделанные инъекции и все прочие мероприятия, чтобы поднять у больной давление и тонус. Доктор, как-то с недоверием посмотрев на меня, хмыкнул, а потом взял тонометр и начал перепроверять меня, то есть измерять давление. Но, увы, стрелка даже и не шелохнулась, как стояла на нуле, так и стоит. Кинулся он к руке, пульс щупать, а пульса нету. Начали было санитарки больную перекладывать с носилок на кушетку, а она потеряла сознание. Я начал опять делать инъекции кофеина, кордиамина. Все в приемной испугались. «Можем потерять больную, а что делать с ней, и не знаем». Дежурный врач помчался за реаниматорами. Те тут же прибежали, подключили капельницу, одновременно начали делать искусственное дыхание и разные инъекции. Наконец больная раздышалась и пришла в сознание. Но все равно, хотя и дышит она, но ни пульса, ни давления нет. И тогда все мы начали собирать у больной анамнез, то есть в который раз спрашивать да переспрашивать: как?.. что?.. почему?.. отчего?.. чем раньше болели?.. чем лечились? Все вопросы под внутреннее кровотечение подгоняем, ибо все, и реаниматологи, и хирурги посчитали, что у больной все же есть какое-то кровотечение, только вот причина и характер его неясны. Хирурги уже было собрались оперировать больную, но тут кто-то посоветовал вызвать специалиста по крови – врача-гематолога. Пока она придет, решили сделать больной анализ крови.

Я не уезжаю. Жду, что мне скажут, может быть, больную прикажут куда еще везти. Пришла врач-гематолог. Внимательно просмотрела анализы и говорит: «Нет здесь ничего моего. Анализы у нее нормальные».

Тут и хирурги засомневались, по анализам кровопотери нет никакой. Больная же опять сознание потеряла… Ее всю начало колотить, а потом и судороги появились… Одна из санитарок, как-то сумрачно глядя на страдание больной, прошептала: «И чего это она так живет, если столько врачей и не могут определить ее болезнь. Я бы от одних уколов на ее месте окочурилась бы… а она… – И, помолчав, вдруг толкает меня в бок: – Доктор, видите, она зябнет, сделайте ей «горячий укол…» – и показывает на ампулу с хлористым кальцием.

Я промолчал. А сам подумал: «Да, еще хлористого кальция ей не хватает… И так почти всю сумку лекарств в нее пересадил…» Среди врачей началась паника: вдруг женщина умрет в приемном отделении, молодая, двое детей. Заведующий терапией посоветовал, чтобы я покуда переправил ее поскорее в военный госпиталь, может, там с ней разберутся. Врачи пошли за советом к главврачу.

Они ушли, а больной стало еще хуже. Ее охватил страшный озноб, она посинела. И тут я решил сделать больной хлористый кальций. Просто так, уже безо всякой надежды… Понимая, что большего я уже ничего сделать не смогу и что смерть, наверное, задавит женщину. Минут через пять больная, придя в себя, осознанно посмотрела на всех нас. Щеки ее порозовели. Она приподнялась… Врачи все зашушукались: «Это надо же, можно сказать, безнадежная больная, и ожила». – И руки врачей, такие маленькие, пухленькие, я помню, как они ими делали уколы, задрожали. «Это горячий» укол ей подсобил… – сказала вдруг санитарка и, прикоснувшись рукой к голове больной, с солидностью добавила: – Видите, даже лобик у нее оживел, вместо холода тепло теперь чувствуется…»

Врачи посмотрели на меня.

«Хлористый кальций…» – в радости выговорил я и, не знаю для чего, показал им пустую ампулу.

«Выходит, у больной был аллергический шок?»

Да, действительно, у больной оказался аллергический шок, реакция на молоко. Как выяснилось после, у больной раньше, лет пять назад, когда она кормила первого ребенка, тоже после молока развился аллергический шок. Но перенесла она его легче. Тогда она упала возле двери и пролежала что-то около двух часов, потом пришла в себя. Как говорится, она «отлежалась», хотя после этого чувствовала себя еще две недели очень плохо, раскалывалась голова, да периодически мучили ознобы. Особого значения этому случаю она не придала. Тем более и мысли у нее не было, что шок может повториться вновь и протекать намного страшнее прежнего.

«Вот так случай! Это надо же!» – удивлялись теперь уже повеселевшие доктора. Прежний их страх как рукой сняло… Как быстро меняются люди… пусть даже это бывают и врачи. Я же стоял в стороне и, посматривая на ожившую больную, думал о своем. Почему мы, врачи, растерялись? А вот санитарка оказалась на высоте. Уж больно чудно все как-то получилось. Что это, интуиция? А может, медиком надо родиться, и потом полюбить свою работу на всю жизнь, и любить ее больше всего на свете? Иначе…

Самый популярный человек на нашей «Скорой» – это Авдотья Павловна. Работает она санитаркой. Их у нас, этих санитарок, положено пять по штату, но она у нас вот уже как пять лет все одна и одна. Ведь никого не заставишь санитарить, все хотят, как говорит сама Авдотья, руки березовым кремом мазать да ноготки модными лаками красить. Руки у Авдотьи морщинистые, пальцы корежистые. По расторопности нет ей равных. За какие-то считанные секунды она и судно под тяжелобольным поменяет, и успокоит его, и резиновый кружок со льдом ему на живот уложит, и в машине подметет, и шоферу водички принесет – и все вовремя, без задержки делает. Потому, что руки у нее, хотя и корежистые, но золотые. Шуток она не любит, и если молоденькие медсестры начинают над ней насмехаться, Авдотья объявляет им бойкот. Тогда уж судна и утки из-под больных убирают они сами, ну а запашок от этих предметов, вы сами небось знаете, не райский. Крем березовый за каких-то две-три минуты вмиг улетучивается, лак с ногтей сходит, и медсестры, поначалу втихомолку, а потом и вслух начинают говорить друг другу: «Надо нам перед Авдотьей извиниться… Чтобы она поскорее бойкот прекратила…»

Авдотья, со стороны посматривая на их нерасторопную беготню, все чему-то усмехается и усмехается…

О чем она думает, трудно сказать. Взгляд ее не злой, а, наоборот, скорее ласков. Иногда она, неподдельно и как-то блаженно улыбаясь, выдает себя:

– А чем я хуже? Что ж я, крема березового купить не могу? И руки намазать… Слава богу, денег у меня куры не клюют…

– Авдотья, – прикрывают халатиками носы медсестры. – От этого запаха можно психом стать.

– А как же я? – спокойно произносит она. – Почитай, вот тридцать годков все вот так вот и вот так вот.

– Авдотья, милая, – ноют медсестры.

– Ну ладно, раз устали… идите поспите… – простив обиду, жалеет их Авдотья и, поправив на голове косынку, идет санитарить.

– Как санитарские полставки получать – у них голова не кружится, – бурчит она. – А к утке шагнули… и враз у них душа в пятки ушла… Тоже мне, мигли-фигли называются. Один березовый крем в голове. А как же вы со временем за престарелыми матерями будете ухаживать? Как же? Так вот, что ли? Да стыд и позор тогда вам… Почему же меня не рвет, когда я прикасаюсь? Пока живой человек, хотя он и болен, все вокруг него надо стараться делать хорошо. Понять надо, что ты все это делаешь ради его жизни. А с таким подходом, какой у вас, больной долго не протянет. Ведь он все видит, все замечает. Ведь врач порой один не вылечит. Мы все ему должны помогать. Поняли, ведьмы?..

– Поняли, мамуль, – вздыхают они с облегчением.

– Авдотья, ты почему всю жизнь одна? – спросит ее кто-нибудь из больных.

Авдотья, с удивлением посмотрев на спросившего, вздохнет:

– Да так вот всю жизнь и одна. Раньше были и у меня две сестры. Только вот одна на родах умерла, а другая под поезд легла.

– От любви?

– Да нет… От переживаний. То война, то голод. Ох, будь она неладна, эта война. Есть было нечего. Вот она мертвого и родила, а потом и сама умерла.

Авдотья, напоив его водичкой, опять внимательно осмотрев его и отметив, что он лежит в «порядке», радуется. Его насупленность и тоска вмиг исчезают. Доверчивый и очень теплый человек стоит перед ними.

– А ты не землячок мне? – спрашивает она вдруг больного.

– А ты, бабуль, откудова?

– Курская я. А ты?

– А я, мать, смоленский.

– Почти землячок. – Лицо ее засияет, она ласково поправит на нем одеяло и добавит: – Русский ты ведь, наш. Смоленск – это Русь, самая что ни на есть.

И от какой-то только ей понятной радости тихонько улыбнется ему.

– Ну как, Авдотьюшка, порядок? – спросит шофер, занимающийся перевозкой тяжелобольных.

– Ну, а как же, у меня ведь всегда, сынок, порядок, – улыбнется Авдотья и, подбежав к его кабине, попросит: – Ты уж гляди у меня, не растряси его. Он, оказывается, наш, землячок. Понял?

– Ладно, – ответит ей шофер и, включив зажигание, добавит: – Я уж счет твоим землякам потерял, все кругом у тебя земляки и землячки. Ну и мать…

Авдотья же тем временем, заглянув в салон, скажет тяжелобольному:

– Так что, землячок, ты уж не волнуйся. Мой браток тебя отвезет, будешь ехать как по маслу. Он ведь тоже наш, землячок…

И намного полегчает больному от такой теплоты и заботы.

Два брата-близнеца ехали на санях через лес. Вдруг лошадь испугалась, дернулась резко в сторону, сани перевернулись, и оба брата поломали бедренные кости.

Когда я привез их в приемный покой, врачи удивились:

– Ну и братья-близнецы, вы небось не только телом и душой близкие, но и болезнями. Это надо же. У обоих одни и те же бедренные кости сломаны, да мало того, почти на одном и том же месте.

И, похвалив меня за находчивость (когда я приехал забирать их, шин в машине не оказалось, и я прибинтовал к их ногам по пять штакетин), стали готовить их к госпитализации. Один из близнецов вдруг спросил меня:

– Доктор, и долго мы тут проваляемся?

– А в чем дело? – перебил его дежурный врач.

– Да вы понимаете, доктор… Ведь скоро весна… Землю пахать надо.

А второй добавил:

– Агроном как узнает, с ума сойдет.

– Ладно, не хныкать, – успокоил их подошедший травматолог. – Сделаем снимки, потом гипс наложим… К весне заживет…

– И пахать будем?

– И пахать будете, – улыбнулся травматолог. – А пока вот выпейте по таблеточке и поспите. Земля-то ваша спит. Так что и вы поспите.

Прошла весна. Прошло лето. В суете своей работы я позабыл о близнецах. Не встречал и травматолога, который оформлял тогда близнецов.

И вот привожу я в больницу травматологического больного, подаю направление и гляжу – он, тот самый, травматолог. Халат завязан на спине. Короткие усики. Лицо со следами вечного недосыпа.

Осмотрев больного и приказав медсестре готовить его к госпитализации, он вдруг, не дав мне и рта раскрыть, усадил рядом.

– А ты помнишь тех близнецов? – спросил он и как-то загадочно подпер подбородок кулаком.

– А как же не помнить? Конечно, помню! У обоих бедренные кости на одном и том же уровне повылетали. Небось ребятки уж давным-давно пашут?..

– Один из них, может быть, и пашет. А вот другой, к сожалению, до сих пор у нас лежит.

– Да будет тебе. Ведь прошло десять месяцев… А за это время не один перелом, а десять срастется.

– Да… – вздохнул он. – Не срастается кость у второго близнеца, ну хоть ты убей… То ложный сустав образуется, то смещение, то нагноение. Спицы вставлял, штифт из нержавейки, а консолидация ну не идет, ну хоть ты убей… Это «ну хоть ты убей» он повторил еще несколько раз.

– Все о пахоте спрашивает, – произнес травматолог и, привстав, стал собирать со стола бумаги, видно, для того, чтобы уйти. – А какая может быть пахота? Если… Да вот лучше ты посмотри сам. – Он достал снимок. – Это просто ужас какой-то. Развивается остеомиелит, то есть нагноение всей верхней трети бедренной кости… – и тут же, резко взяв из моих рук снимок, он как бы в оправдание самому себе буркнул: – И помяни мое слово. Все эти ненормальности у него идут из-за того, что он пил… Да, я не шучу. Вот, видно, организм у него и ослаб, сопротивляемость почти на нуле. Тот брат умник был – трезвенник. А этот… Вот тебе и близнецы, душой и телом близкие…

Вызвали в пригород. Болеет парень. Высокая температура. Озноб и сильный кашель. Приезжаю. Парень тридцати пяти лет, весь горит. Тут же осматриваю. Надо срочно везти в больницу, хотя он и отказывается. Приходится разъяснять ему, вдалбливать, что такое двусторонняя пневмония и к чему она приводит. Кое-как уговорил его. Я сидел в комнате, дожидаясь, пока он соберется.

Парень из-за печи выволок деревянный чемодан и, словно к чему-то прислушиваясь, внимательно посмотрел на ржавый замочек и, прошептав: «Слава богу, отогрелись», тихо и очень осторожно сдул с него пыль, протер влажной тряпкой. «При такой температуре недалеко и до бреда…» – так объяснил я себе его странное поведение. А в деревянном чемодане небось лежат все его зимние вещи: я сам посоветовал ему взять теплые вещи, ибо с такой пневмонией он пролежит в больнице около двух месяцев, и за это время уже наступит зима.

– Ну, собрался? – спросил я его.

– Кажись, собрался. – И он рядом с деревянным чемоданом поставил еще один, чуть-чуть поменьше.

– А этот зачем? – спросил я удивленно.

– А как же мне без них? – совершенно серьезно произнес он и прикрыл рот руками: начался озноб, и он не хотел, чтобы я слышал, как стучат его зубы.

– Поторапливайся, – попросил я его и, взяв чемоданы, понес их к машине.

Парень, превозмогая тяжелое дыхание, всю дорогу благодарил меня: «Доктор, большое вам спасибо!..» – и еще что-то наподобие того, что вот, мол, им, чемоданам, тоже будет хорошо.

Я доставил его в больницу и отправился на свою станцию. Скоро пересменка: мне пора было уже возвращаться.

Темнели улицы. Мелкий осенний дождь, то появляясь, а то пропадая, навевал на душу грусть и этакую вот печаль, что уже никогда, наверное, теперь не будет тепла.

– Ну и погодка… – то и дело вздыхал шофер.

«Осень, – подумал я, – как никакое другое время года давит и на больных, не оставляя им надежды ни на радость, ни на улыбку…»

Перед самым нашим носом нарочито развязно и смело перебежали дорогу две старушки.

Шофер, просигналив им, прокричал из окна:

– Ну и бабки. Девятый час! А вам все не спится!

И тут же притих, удивившись, как вдруг багрово-ярко вспыхнули по всей набережной уличные фонари.

– Доктор, а ей-богу, жизнь наша точно бабочка. Порхаешь, порхаешь, а потом раз… и сгораешь, – прошептал он неожиданно и улыбнулся нестрого, шутливо.

Описав круг на площади, наша машина остановилась у подъезда «Скорой». И не успел я выйти из нее, как вдруг мне показалось, что вся «Скорая», начиная от случайных больных и кончая врачами, удивленно смотрит на меня.

– Доктор, а доктор, и что это они на нас вылупились? – в смущении спросил шофер, невесело посматривая то на меня, то на толпу у подъезда. Не обращая особого внимания на собравшийся народ, я пошел навстречу…

Главный врач «Скорой», неизвестно как оказавшийся в столь позднее время, по привычке слегка выпятив нижнюю челюсть, нервным, да каким там нервным, истерическим голосом закричал на меня:

– Вы как прикажете понимать этот ваш очередной ляпсус? А? Почему вы молчите? Я вас спрашиваю или нет?

– Какой ляпсус? У меня сегодня не было никаких ляпсусов. Извините, я не понимаю вас.

Толпа засмеялась, загудела, а кто-то выкрикнул:

– Ничего себе. Хорош гусь.

Главврач, в удивлении уставившись на меня, точно я был действительно гусь, побледнел, нижняя челюсть его еще более выпятилась:

– Тьфу ты, – со злостью сплюнул он и прибавил: – Ну, всяких видел, но такого… Зачем, зачем вы привезли в больницу пчел?

– Каких пчел? – удивленно переспросил я. – Никаких пчел я в больницу не привозил.

– А больной?

– Да, больной… был… с подозрением на двустороннюю пневмонию.

– А два чемодана?

– И два чемодана было… с теплыми вещами… Сами подумайте… с таким диагнозом он, может быть, два месяца проваляется. Скоро холода. Ему потребуются теплые вещи. А где он их возьмет, если человек один живет? Вот я и разрешил ему взять их с собой.

Главврач, сняв шляпу, вытер платком лоб.

– Там не было никакой теплой одежды, санитарка открыла чемодан, а оттуда два роя пчел. Страшно представить! Они разлетелись по всей больнице. Попробуй теперь собери их… Больные, медперсонал попрятались. И все из-за этих твоих чертовых пчел. А больному твоему хоть кол на голове теши: извините, я из деревни, то да се, пчел не с кем оставить… Мед все любят, а пчел не любят… Имейте в виду, это произошло из-за вас.

Мало того, что мне объявили выговор, так почти все меня стали бояться. Точнее, не меня, а вещей, которые я порой привозил с больными. Отпрянув от какой-нибудь огромной сумки, дежурные врачи приемных отделений опасливо спрашивали:

– Ты проверял?

– Проверял, проверял, – обижался я на них, считая и тогда, да и до сих пор считаю, что в истории с двумя чемоданами особой вины моей не было.

Маляры красили крышу. Один, не удержавшись на коньке крыши, упал с дома и повредил позвоночник. Пока дожидались «Скорую», кто-то побежал к бабке, которая все знает. Прибежала бабка, внимательно осмотрела ослабшего и хрипевшего от невыносимой боли маляра, а потом приказала положить больного на совхозные ворота. Эти ворота уже несколько лет мало кого интересовали, так как были ветхие, школьниками испещренные и у столбика держались всего лишь на одной петельке.

Но ворота не убирались: то ли председателю их было жалко (их поставили на первом году его правления и, безусловно, они напоминали ему о многом), то ли берегли до будущих времен, когда по самому что ни на есть наисовременнейшему плану намеревались сделать полное обновление совхозной усадьбы.

Лежит теперь на этих воротах маляр, задыхается от боли.

– Что еще можно сделать? – спрашивали бабку собравшиеся.

– А ничего… – буркнула она. – Теперь он не умрет, его ворота спасут.

Когда я приехал, то почесал затылок.

– Ну как? – спросила меня бабка и кивнула на ворота.

– Все правильно, – похвалил я ее. И, сделав обезболивающие уколы, осторожно, с помощью совхозных мужичков, отколол лишние доски от ворот. А маляра на воротах загрузил в машину.

– Давно такого не видали, – фыркнул на меня местный кандидат наук. – Живой человек, а вы его на досках везете, – и начал мне читать нотацию, что, мол, на «скорых» машинах есть носилки и всякая прочая современнейшая техника, которую он видел по телевизору. С трудом я разъяснил ему, что при всех травмах позвоночника необходима полнейшая иммобилизация и больной обязательно должен лежать на жесткой плоскости, и в данном случае совхозные ворота являются наилучшим ее вариантом.

Так на совхозных воротах я и привез маляра в больницу. Врачи, оценив обстановку, решили маляра не тревожить и госпитализировать его вместе с воротами, а точнее, на воротах, к удивлению некоторых стационарных больных, родственников маляра и даже некоторых сотрудников. И маляра вместе с воротами положили у палатных дверей.

Конечно, не только ворота спасли маляра от неминуемой было инвалидности, а старания врачей, гипсовый корсет, скелетное вытяжение и прочие медицинские манипуляции, характерные для таких вот тяжелых травм позвоночника. Но разве людей переубедишь? И до сих пор очень часто можно слышать в нашем городе такой разговор.

– Маляра одного, он уже было умирал… В лепешку разбился… Положила, значит, бабка на ворота… И чудеса… за каких-то пару деньков он ожил…

– Что ты говоришь?

– Ну вот тебе… разве буду я тебе врать…

– А ворота новые были?

– Да какие там новые? Ногой пихнешь, рассыплются…

– А что же врачи?..

– А что врачи… Они, может быть, и рады были бы чем подсобить. Да вот бабка воротами им нос и утерла…

– Ой, а может, и мне на каких-нибудь воротах полежать? А то голова порой так болит, ну просто сам не свой…

– Полежи, полежи. Обязательно полежи. Я вот полежал… и ничего, радикулит прошел…

Приемный покой. Врач с клочкастыми волосами сидит передо мной, дожидаясь, когда санитарка переоденет больную в больничное, а потом поведет на весы. У больной тяжелая болезнь… Короче, обстановка не из легких. Но санитарка не унывает. Краем уха, видно, услышав что за диагноз, она пытается больную по-своему подлечить.

– У нас, дочулька, больничка, из всех больничек больничка… Шестьдесят килограммов у тебя. Конечно, худенькая… Зато от нас уйдешь, будут все восемьдесят. А то, что настроение такое, ты не плачь… «Плакса» это ты покудова сейчас… А у нас с часок полежишь, и настроение от нуля поднимется ко всем ста. Поняла? Ну а то, что сердце стучит, это неплохо… Живое оно, вот оно и стучит. Врачи у нас богатыри, гвозди гнут. А тот, что сейчас тебя принимает, у него ни одного больного нет невылеченного… Все болезни правильно распознает, так что ты не бойся. И в палатах у нас чистота идеальная… А кормежка на убой, ешь не хочу.

Если время будет, то ко мне обязательно приходи… Да-да, прямо сюда… Вот на этом диванчике и посидим. Я тебе еще такое нарасскажу, что ты от радости запляшешь… Только спроси Полину. Меня тут все знают. И не смотри на меня, что я старенькая. За любого больного заступлюсь…

Дежурный доктор не обращает внимания на ее болтовню. Налив в стакан минералку, он посасывает ее, размышляя о чем-то своем, личном. Розовый нос и широкие усы изредка двигаются, а лицо его говорит лишь об одном желании: поскорее бы принять больную и пойти бы подремать.

Я внимательно посматриваю на больную, отмечая, как она меняется. Вот уже какая-то радость, надежда появляется на ее лице. И я уверен, да-да, уверен, что эта больная выживет. Она будет жить, невзирая ни на что. Ибо тот заряд, который только что дала ей старушка Полина, дороже многих таблеток, инъекций, палат и всего-всего на свете, что обязано по науке лечить.

Наконец доктор, прислушавшись, поворачивает голову и кричит:

– Полина, а ну кончай…

И какой-то огонь опаляет мне душу. На душе так горько, словно в моей жизни зачахло что-то очень важное и великое.

Больная, степенно поглаживая руки, садится напротив врача. Полина, стараясь ну хоть чем-то понравиться, тоже смотрит на врача. Смотрю и я на него. И мне кажется, что он тоже что-то понимает.

Самая страшная и ужасная вещь, это когда встречаются на пути «Скорой» похороны. И особенно те похороны, когда хоронят больного, позавчера или позапозавчера спасаемого нами, но, увы, так и не спасенного.

– Опять влипли, – испуганно произносит водитель. – И надо же, нам даже некуда деться. Были бы бордюры как бордюры, а то дорожники, черт бы их побрал, нагородили танковых ежей… И вправо не уйдешь и влево не уйдешь…

И, натянув почти на самый нос кепку, он останавливается. А мимо уже проносят венки, гроб. И мелькают лица провожающих. Люди не смотрят на нас. Потому что мы теперь для них ничего не значим…

Опустив голову, я стараюсь смотреть себе под ноги. Наверное, им, этим людям, кажется, что вот, мол, мы, «Скорая», прозевали его. Для них умерший человек не был безнадежным. И если бы «Скорая» была ну хоть чуть чуть посноровистей, то он бы еще пожил. А вот врачи на «Скорой» его прозевали. И будь их воля, они забросали бы нас камнями.

Вышколенно, страшно вышколенно играет оркестр. И впереди него идут дети и бросают под ноги еловые веточки. Вдруг к нашей машине подходит маленький, с каким-то жутковатым гипсовым лицом парнишка-гном. Он открывает рот, и металлическая фикса блестит в нем точно живой малек.

– Ну и портянки же вы, – колюче кричит он на нас – Небось кого не надо спасаете, а тут парня тридцатилетнего угробили… и все из-за того, что вызовешь вас и потом по три часа дожидаешься… А еще «Скорая» называется…

Водитель в растерянности замирает. Не узнаю и я себя в скособоченном салонном зеркале. Разве докажешь, что у тридцатилетнего парня, страдающего ревматизмом, было дряблое сердце, и оно разорвалось, в буквальном смысле лопнуло прямо в машине, по пути в стационар.

На какое-то время грусть, тоска и обида пересеклись шумом включенного мотора.

– Была б моя воля… – вспыхнул водитель, – то я б ему голову оторвал… И так ведь норой делаем больше, чем можем… Тьфу ты, черт бы его побрал…

А парнишка-гном посмотрел, посмотрел на нас и, отвернувшись, пошагал за толпой.

Поздней ночью, уже ближе к утреннему морозцу, когда количество вызовов уменьшается, фельдшер сумочной, старушка Михеевна, поправив дорогие перстеньки на пальцах, начинает мурлыкать свою песенку об одиночестве, о неудавшейся любви и о прочей женской печали. Но вот «звякнет» в динамике вызов. И ты, быстренько вскочив с кушетки, уже мчишься к Михеевне за сумкой.

Спотыкаясь, но продолжая мурлыкать свою песенку, она несет мою тяжелую сумку.

– Что, опять вызов? – вдруг прекратив свое пение, спрашивает она.

– Да нет… перевозка.

– Ну так и нечего тебе спешить. Перевозка успеется. Поговори лучше со мной… А то я ведь, сам знаешь, одинока.

Пока шофер прогревает мотор, я стою рядом с ней. Она, зорко осмотрев меня, поправляет ворот моего халата, а под ним рубашку и петельку галстука.

– Будет вам одиношничать, – тихонько говорю ей я, – Вам надо замуж выходить… Вот наговоритесь тогда… Старички охотники поболтать…

Она, косо посмотрев на меня, неожиданно хмыкает:

– За старичка, говоришь? – и с обидой добавляет: – Нет уж… не нужно… Он будет скрипеть, я буду скрипеть. Да разве это жизнь? Только людей смешить. Ладно, уж когда старуха за молодого выходит, это другое дело… Но только не за старика… – и, поправив было высунувшиеся на полках две сумки, Михеевна, вдруг помолодев, расходится не на шутку. – Вместо того чтобы о чем другом говорить, он говорит про замужество. Да на кой ляд мне старики, пусть даже они будут и хорошие? Зачем? Квартирка у меня есть… живу я для дочери. Ну а чтобы я ухаживала за стариками, ты уж извини. Меня вот позавчера один врач сватал, тоже старичок, я ему, оказывается, нужна лишь для того чтобы пол подметать да стирать… Нет уж, нет, извини, золотой, но такой старик мне не нужен. Нет, и вы не подумайте, что я характера такого, нет, тут дело не в характере. Я к старикам из-за принципа не хожу, и к себе не приглашаю. Почитай, так уж вот лет двадцать пять будет. – И, тряхнув головой, она вновь замурлыкала свою грустную песню.

Водитель засигналил мне. И, вздрогнув, я задумчиво посмотрел на нее.

– За молодого хоть сейчас выскочу, а за старика ни в коем случае, – а потом вдруг она уже более решительно добавила мне вослед: – Гляди и ты у меня, поторапливайся. Жизнь сонливых не любит… Она любит резвых да еще тех, кто ее по бокам хлестает…

Славная была старушка Михеевна. Мы все ее любили за какой-то оптимизм и тягу к молодости. Только умерла она как-то неожиданно, в один из таких вот утренних морозцев.

Мы долго помнили ее. Порой так и говорили новичкам, что работала у нас старушка одна, было ей за восемьдесят, но она, не признавая свой возраст, все говорила, что душа у нее как у двадцатилетней. Все поначалу смеялись, а потом, вдруг приутихнув, соглашались, что людская душа действительно молода…

Была у меня подруга Валя, мы вместе учились в школе, затем вместе учились и в институте. Трудная судьба у нее была. Рано осталась без отца. Да и родом, как говорится, она из большой семьи: мать, она да еще шестеро меньших. Но горе и постоянная нужда не прибили ее, выдюжила… и с успехом окончила институт.

– Вы еще меня узнаете… – огрызалась она на тех, кто смеялся, заметив ее дырявые чулки. – Вот посмотрите, будет и на моей улице праздник… – и, чтобы не заплакать от обиды, она задерживала дыхание и до крови прикусывала губы. Ее худенькое тельце, казалось, еле жило. А на перламутровой коже выделялись почти все косточки и неровности – зацепи ее, и она вся рассыплется.

– Ну и отощала… – ухмылялись шоферы, увидев ее.

– Вы еще меня узнаете, – огрызалась на шоферов Валя.

Да, узнали ее через некоторое время… Врача ловчее Вали на «Скорой» не было. Аккуратно, точно обслуживала она вызовы. Диагнозы ставила грамотно, без всяких там расхождений. Ну а насчет практических навыков даже и разговора никакого не могло быть: в любую темень и при любой тряске она без труда находила вену. А как мастерски делала она искусственное дыхание, а как один раз спасла утопленника, который пробыл под водой больше двадцати минут, – всего не передать. «Ох, и шибкая бабенка! – стали постепенно восхищаться Валей на «Скорой». – Ох, и поплачут от нее болезни… Чего, чего, а спуску она им не даст, ни отдохнуть, ни ойкнуть».

Так вот неожиданно Валя завоевала авторитет. Только как-то уж слишком торопилась она порой на некоторые вызовы.

А через некоторое время наметливым глазом кто-то отметил: «Ох, и шустрая же девка наша Валя… Уже два кольца купила. Хотя и работает всего третий месяц».

На четвертый месяц Валя приоделась, а потом понесло ее «бабским течением» совсем не в ту сторону, куда следует.

Один раз, когда во врачебной комнате никого не осталось, я подошел к ней и, строго посмотрев в ее беспокойные черненькие маслины-глазки, сказал:

– Валя, кончай…

Она тут же поняла меня. На какое-то мгновение лицо ее сделалось серьезным. Но потом вдруг насмешливо взглянула на меня:

– Я ведь не сама беру… мне дают… А раз дают, как же тут не брать?..

– А если попадешься?

– Ну, это уж не твоя забота…

Дни шли за днями, месяцы за месяцами.

«Как остановить ее? Как?» – не находил покоя я себе. И с тревогой смотрел, как она пересчитывала после смены измятые купюры, потом жадно разглаживала их.

– А ведь вы все здесь подумали, что я нищенка… А я вот… вот… вишь, – и она небрежно прятала пачечку в сумку. Она знала, что я ее не выдам. Но я был расстроен не на шутку, все валилось из моих рук – я не знал, как остановить Валю.

Помог один случай. Поехала как-то Валя на вызов. Шофер был молоденький, неопытный, вот и застрял на своем «уазике» в каком-то овраге близ нового микрорайона. Народ там жил рабочий. Выбралась Валя из машины и давай бегать по домам народ созывать, мол, так и так, вызов у нас крайне срочный и неотложный, а мы вот тут застряли и погибаем – помогите, люди добрые, машину вытащить. И уже собрались было мужики: брюки, сапоги сняли, в жижу вонючую приготовились заходить. Но тут вдруг подходит к машине мужичок. Подходит и говорит:

– Братцы, не толкайте машину…

– Да ты что, чокнулся? – заорали на него мужики. – Не видишь, что ли, «Скорая помощь». Вдруг вот так к тебе выедет и застрянет.

И тогда этот бледный, сухонький старичок подходит к Вале и произносит:

– Двадцать пять рублей дашь, вытолкнем, а не дашь, будешь здесь до утра сидеть.

Толпа как загудит на него. А Валя как закричит:

– Хулиган, бессовестный…

– Это я бессовестный?! – чуть не плача, произнес он и, астматически задыхаясь, добавил: – Нет, я не бессовестный. Это вы бессовестная. Потому что на вызовах деньги с больных берете… За то, чтобы в больницу положить, – берете, за то, чтобы укольчик внутривенный сделать, – берете, и за то, чтобы повторно вас вызвать, – тоже берете.