Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

На другой день, когда дверь была навешена и подогнана к проему огромными болтами, рабочие прикрепили к ней винтовой румпель-замок, как объяснил начальник, его ему матросы по блату достали с отслужившей свой срок подводки.

Тяжело хлопнув, закрылась дверь в бункере, и, крутнув два раза румпель-замок, начальник потянул ее за ручку.

– Молодец, Максим!

Начальник был доволен.

Лепшинов строго-настрого наказал Максиму денег с начальника не брать. Что он и сделал. Тот, конечно, пихал сотенную в карман. А Максим отталкивал его:

– Делать вам нечего, товарищ начальник. Сказал, не возьму, значит, не возьму.

– Тогда чем же тебя мне отблагодарить?.. – волновался начальник. Он «при параде», видно, опять куда-то собирался. Только на ногах вместо офицерских туфель были все те же шлепанцы. «Нехорошая примета…» – глядя на них, подумал Максим.

– Да ничем не надо меня благодарить, – отмахивался от него Максим. – Мне товарищ Лепшинов задание дал, я честно его выполнил.

– Хочешь, я тебе лично московскую прописку сделаю. Вначале пропишу в общаге МВД, ну а потом, чуть погодя, в какую-нибудь общественную организацию перефирмачим. – Начальнику очень хотелось отблагодарить Максима.

– Бог милостив, да не терзайте вы меня, – вздохнул Максим. – Я как был берестяно-устянский, так и хочу им остаться. Я же говорил вам, у меня в Берестянке мать похоронена. Разве могу я бросить ее и куда-нибудь уехать.

После этих его слов смутился начальник. Он небрежно махнул рукой:

– Э-э, да я вижу, тебя не прошибешь… – и, выхватив из Максимовых рук сумку с инструментами, забежал в дачу и, щедро набив ее консервами, попутно схватил с книжной полки первый попавшийся том, и все это всучил Максиму. Максиму ничего не оставалось делать, как взять.

– Это Аристотель, – указывая на книгу, сказал начальник. – Знаменитый философ-теоретик, который считал, что у человека тело умирает, а душа живет.

– Интересно, – улыбнулся Максим. – Очень интересно… – и пожал руку начальнику. – Вот за это спасибо, в свободные минутки буду теперь им заниматься, а то в последнее время меня мысли о смерти замучили.

И тут же, ухватив, уловив слабую нотку в работяге, начальник, усаживая Максима в «Волгу», добавил:

– Лично я только Аристотеля и признаю. Представляешь, меня застрелят, растопчут, убьют, а я все равно живу… Правда, здорово?..

– Очень! – удовлетворенно произнес Максим, прижимая сумку и Аристотеля к груди.

«Волга» уехала, уехал следом за ней и грузовик с баллонами и сварными принадлежностями. А начальник стоял у дороги и, смотря им вслед, изредка произносил:

– Вот дураков белый свет народил!..

Два года назад трудился Максим у начальника паспортного стола. Больше он у него не был, хоть слышать о нем слышал. Его часто хвалили в газетах, да и сам он не один раз выступал по местному радио, подробно рассказывая о нарушителях паспортного режима. «Зачем я ему нужен? – часто думал Максим. – Он руководитель, а я кто…»

Зато в свободное время с жадностью читал Аристотеля. Даже замусолил его всего, истрепал, хотя обложка и была обернута двойным слоем бумаги. Если честно, то Максим не берег Аристотеля, носил его в сумке вместе с инструментом.

Он читал его трактаты внимательно, по нескольку раз, не торопясь, повторяя фразы и вникая в их смысл.

– «Душа подвижна… Пифагорейцы утверждали, что пылинки в воздухе и составляют душу, а другие говорили, что душа есть то, что движет эти пылинки… Далее, если движение души будет совершаться вверх, то она будет огнем; если же вниз – то землей… А то получится, что имеется много душ, расположенных по всему телу…» – вечерами читает Максим Анюте.

Та смотрит на него улыбаясь: «Пусть читает. Аристотель успокаивает его после работы. Увлекся он им и о Вале стал меньше думать».

– Анюта, ты представляешь… – начинает он доказывать ей, – в нашем теле не одна душа может быть, а несколько.

– Как так?.. – удивляется она. – По Богу ведь одна душа.

– А это уж я не знаю, вот изучу Аристотеля всего, тогда тебе все расскажу… – и тут же медленно зачитывает Анюте: – «По Эмпедоклу, Бог – наименее разумное из всех существ, ибо только он не будет знать один элемент – вражду, смертные же будут знать все: ведь каждый из них состоит из всех элементов».

– Нет-нет, не прав твой Эмпедокл, – возмущается Анюта. – Бог командует всем и всеми, он создал землю. Он создал небось и этого Эмпедокла, а теперь, вишь, тот выступает против него, мол, вражды ему не хватает. Читай Аристотеля, а не Эмпедокла.

– Ты нрава, Аристотель так не говорит, он просто ссылается на Эмпедокла… – и вдруг, найдя что-то важное в книге, Максим поднимает палец. – Вот нашел… В природе, по мнению Аристотеля, мы все существуем «ради чего-нибудь». Ради чего ты живешь, Анюта?

– Не знаю… – вздыхает та. – Все живут, и я живу… Тебя встречаю, провожаю. А останусь одна, буду смерти дожидаться. Сколько людей до меня перемерло, и я умру.

Максим с уважением смотрит на жену. А потом, полистав Аристотеля, говорит:

– И все же скучновато как-то мы с тобой живем.

– Ты хочешь сказать, что во всем виновата Валька? – встрепенулась вдруг она.

– Да нет, – тихо сказал он. – Чего-то порой не понимаем мы. Для чего-то мы живем. Ведь не зря на свет народились. Неужели земля без нас не обошлась бы? Конечно, обошлась.

– Ишь ты какой! – улыбнулась жена. – Философ. А вот скажи мне, Аристотель твой сам-то знал, для чего жил? Пишет он о себе или нет?

– Нет, о себе ничего не пишет, – отвечает Максим и вздыхает. Что-то он не понимает в учении великого философа.

Сварной и уборщица жили тихо, мирно, а появился Аристотель, и как-то враз их расшевелил. Максим написал письмо Вальке. Он описал ей свое житье-бытье, а в конце вдруг спросил: «Валя, а для чего ты живешь?.. – и добавил: – Не может быть, чтобы ты просто так жила. Ведь для чего-то ты живешь…»

Но дочь не ответила. И Максиму вдруг показалось, что она вообще никогда не ответит.

Совсем недавно он спросил Лепшинова:

– Товарищ директор, вы для чего живете?

Тот, усмехнувшись, уклонился от вопроса. Зато его секретарша Катька психанула:

– Ты прежде причешись, а потом такие вопросы задавай… – а затем как ногой топнет: – Да какое, собственно говоря, тебе дело, для чего и как я живу. Хочу – буду жить, хочу – умру. Слава Богу, моей жизнью никто не распоряжается, как хочу, так и верчу… Раз, всего один разик, а может, даже и пол разика я в жизни живу, второго такого случая не будет…

– Ты не права, по Аристотелю, только тело умирает, а душа живет, – упрямо наседал на нее Максим. В последнее время по согласованию с начальником гаража он вот уже больше недели работал в конторе кирпичного завода, обваривал комнату отдыха рядом с кабинетом директора, этот уголок предназначался для особых директорских встреч и приемов.

– Чепуха все это, – отмахивается от него Катька. – Да и какой может быть интерес без тела жить. Тоска одна.

После этих ее слов задумывался Максим. «Действительно, как это без тела жить? – И вздыхал, чесал затылок и мыслями своими маялся. – И зачем я с этим Аристотелем связался. Пятьдесят девять лет без него жил, и ничего. А голову замутить или ошибку сделать легче всего…» – И, выходя из себя, он швырял замусоленный томик в сумку с инструментом.

Поработав с часок, он опять листал книгу. Прежние мысли возвращались. «Почему Катька ответила мне, а Лепшинов промолчал? Ведь он намного умнее…» Один раз, когда он приварил стояки для ванны, Максим вдруг решился и заглянул к директору.

– А, сварной, – промычал приветливо тот. – Заходи…

Максим с ходу, не снимая с головы забрала, ляпнул:

– Извините, товарищ директор, но вы, как я погляжу, почему-то утаиваете, для чего вы живете?

Директор замер. Ощущение было таким, словно Максим его чем-то кольнул. Лицо у директора напряглось, вытянулась шея.

– А собственно говоря, для чего это тебе все? – настороженно спросил он.

– Я просто для себя хочу знать, – добродушно признался Максим. – Аристотеля читаю, а он говорит, что каждый человек для чего-то живет.

– Эк мудрый ты становишься, – наконец поняв в чем дело, засмеялся директор. И еще более удивился непонятному ему самому прозрению сварного.

Встав из-за стола, помолчал, а потом с расстановкой сказал:

– Извини, но на такой вопрос я не могу сразу ответить. Да и работы, как назло, невпроворот. Все кирпич требуют, а где я его возьму?

И сварной вышел от директора ни с чем. «Занят так занят…» – подумал он и вновь принялся за отделку личной комнаты директора, потайная дверь из которой вела, минуя Катькину приемную, в сам кабинет. Проварив и сделав в комнате что ему было велено, он, окинув внимательным взглядом ванную, душ, унитаз, два огромных диван-кровати, по-доброму улыбнулся:

– И зачем ему эти хоромы прямо на работе? Ведь узнают люди, заклюют… Скажут, он не отдыхает здесь, а девок лапает…

Работа для Максима в последнее время сделалась настоящим праздником. Он работал охотно, с улыбкой. «Я дело доброе делаю! Ради дела доброго и своих рук я живу… – и, облепленный каплями пота, он, перекинув горелку в другую руку, с необыкновенной страстью и желанием восстанавливал раненый металл. – А если не будут люди друг другу делать добро, то озлобится земля, хиляков-сосунков будет плодить… И выходит, прав Дюма, что молодежь нынешнюю надо к рукам прибрать. Но опять-таки, воспитания мало, надо душу взрастить».

Все его волнует в последнее время. Все трогает. Иногда ему мечтается быть руководителем. Кажется, что он запросто смог бы быть директором кирпичного или же начальником паспортного стола. «А чем они лучше меня?.. Такие же люди. Просто в жизни им на каком-то этапе повезло, вот теперь они и уважаемые стали… – И вдруг тут же отказывался от прежних мыслей: – Нет, людьми командовать хуже всего… Останусь я лучше сварщиком».

Целую неделю из-за срочной директорской работы на кирпичном заводе не видел Максим пэтэушников. Но вот он снова в гараже. И пэтэушники тут как тут. Васька решил уступить свое место долговязому. А тот пер как танк, мол, дайте поварить, он деревенский. Максим, уступив натиску, передал ему горелку. Работенка была пустяковая, надо всего-навсего приварить держак-планку для брызговика. Пэтэушники нагловато улыбнулись. Немножко присмирели они, покуда Максим работал у директора. Начальник гаража всю неделю по совету Дюмы гонял их на погрузку кирпича. Максим смотрел на них, и ему было жалко их. Не приспособлены они к физическому труду. Нет настоящих мужиков среди них, не считая, конечно, Васьки и долговязого. Хиляки. Дунь, и рассыплются. Руки у всех от мозолей раздулись, покрылись синяками и ссадинами. «Наверное, кирпич грузили без рукавиц… – вздохнул Максим. – Если вовремя за вами не присмотришь, сами себя угробите. Вместо того чтобы на танцы ходить, ели бы вы лучше кашу…»

Но Максим незлобив. Он вежливо просит подойти всех к долговязому. Тот, прибавив огоньку в горелке, вдруг растерялся, оказывается, забыл, что надо в первую очередь прогревать металл или сварную проволоку.

– Все одновременно делай, – советует Максим. – И не розовым пламенем вари, а жалом. Жало точно язычок трепещется. Вот ты им металл легонечко разгладь, а потом легонечко проволоку подставляй и залепляй.

Долговязый то ли от растерянности, то ли еще от чего-то, одновременно сунул горелку и проволоку к сварному месту. Пламя в горелке, треснув, захрипело, а потом зашуршало и зашипело, точно змеиная пасть.

– Если пламя шуршит, значит, горелка барахлит, – остановил его Максим и, сбавив на горелке пламя, осмотрел ее. – Опять отверстие забилось. – И, выключив горелку, Максим отстегнул от своей робы булавку и острым концом прочистил отверстие.

Пэтэушники заворчали на долговязого.

– Что наделал… деревня…

Долговязый покраснел. А когда Максим привел горелку в порядок, попросил:

– Варите лучше вы, а я буду вместе с остальными смотреть.

– А ну бери горелку и слушай мою команду. Вари… Через час придет шофер, ему выезжать на глину, и брызговик должен быть готов, – приказал Максим.

Вжав голову в плечи, долговязый взял в одну руку горелку, в другую проволоку. Чувствовалось, что он нервничал. Сикось-накось надел он на глаза защитные очки, и, не вытирая гроздьями стекающий на губы и подбородок пот, строго соблюдая Максимовы команды, начал варить. Поначалу Максим легонько придерживал руку долговязого, контролируя его действия. А затем, убедившись, что тот научился одновременно разогревать металл и проволоку, отошел от него и, стоя в сторонке, подбадривал и поучал:

– Пламя выпускай плавно. Молодец!.. Смотри, металл свалится… Если он белеет, значит, перегрел. В этом случае в любой момент прожог может получиться, тогда придется и шов заваривать, и дырку-самоделку… Проволоку гни скобой, так ее лучше держать. Молодец, молодец! Грамотно варишь.

Долговязый устал, еле на ногах стоит. Наконец с горем пополам доварил. Максим его похвалил, пожал руку. А пэтэушники, обрадовавшись успеху своего собрата, без всякого удержа во всю глотку гаркнули:

– Ура, мы не одиноки, с нами сварщик-кочегар…

Кочегаром пэтэушники обозвали долговязого за то, что он так сильно коптил горелкой, что порой и дохнуть нельзя было. Как выяснилось после, в этом не он был виноват. Просто металлический лист, из которого был сделан брызговик, оказался выкрашенным масляной краской, и, когда долговязый его обваривал, краска обгорала.

– Ощутил дело? – спросил его Максим.

– Спасибо вам, – устало прошептал тот и, сняв рукавицы и защитные очки, громко, под смех товарищей выдохнул: – На последнем этапе голова у меня закружилась, ну, думаю, упаду…

Он присел на подножку КрАЗа. Пупырилась раскрасневшаяся кожа на его лице и шее. Это остывал перекипевший пот. Запекшиеся губы жадно хлебали воздух. Он дышал и все никак не мог надышаться. Кто-то предлагал ему воду, кто-то совал в рот сигарету, но он ничего не хотел. Он устал. Хотелось побыть одному. Закрыть глаза и немного успокоиться.

Подошел Васька и легонько толкнул его.

– Держись, мы все рады за тебя.

Пэтэушники, поболтав между собой и узнав, что больше сварных работ не будет, пошли к сменившимся шоферам играть в домино.

– Вместо того чтобы руки над ромашкой попарить, они костяшки решили забивать, – высунувшись из ремонтной ямы, гаркнул зло на них Дюма.

– Привет, дядя, – хором прокричали ему те. – Заалабамился ты в яме, вот от этого и злой. Денег тебе, что ли, не хватает? В могилу их с собой не заберешь, в пользу государства все пойдет.

Дюма собирался уже вылезти из ямы, чтобы еще им что-то сказать, но пэтэушники не стали больше лаяться с ним и быстренько ушли.

Максим отпустил Ваську. А вскоре и сам ушел. Голова раскалывалась.

«Отчего это я так неожиданно расквасился? – думал он, шагая по пыльной дороге. – Может, от переживаний, а может, от старости?..» В руках он держал сумку, где вместе с инструментом лежал Аристотель. На работе в последнее время стали насмехаться над ним, что, мол, ты, Максим, книгу с собой странную носишь.

Начальник гаража один раз вызвал Максима в кабинет и вежливо предложил:

– Может, Максимыч, в отпуск сходишь?

– А зачем он мне? – спросил тот его.

– Как зачем, отдохнешь. Путевочку я тебе как ветерану на Южный берег Крыма выбью.

– Никогда не ходил и не пойду, – ответил он начальнику. И больше на эту тему тот с ним не говорил.

Он идет по пыльной дороге домой. Руки устали. И в глазах от сварки рябит.

Лето в разгаре. Летают бабочки. И красивая, густая трава со всех сторон обступает дорогу. Рубашка на плечах у него выгорела, истончилась. Бугрились, двигались в такт ходьбе мышцы спины, и казалось, что ткань вот-вот лопнет.

Он поднялся на горку, и на него тут же дохнуло приятной хмелиной. Это были молодые березы. Краешки их листьев, точно ресницы, изредка вздрагивали на ветру и красиво переливались на солнце. Курилась, парила дневная дымка над Берестянкой. И, то и дело убыстряя однообразный полет, кружилась, трепыхалась в синем небе стая голубей. Увидев кладбище, умело сделанную знакомую оградку и крест, он пригорюнился. Выпустил из морщинистой руки сумку на землю и застенчиво проронил:

– Трудно мне, мамка, одному!

Он нежно смотрел в сторону кладбища. Тучка от солнца сгинула, и Берестянка покрылась золотистой пылью.

Взглядом простившись с Берестянкой, он взял сумку и, пошатываясь, начал медленно спускаться с горки.

Березы, прижимаясь ветвями друг к другу, по-прежнему шумели.

Он пришел домой, а у крыльца его уже ждала Анюта.

– Как ты? – тихо спросил он ее.

– Тебя дожидаюсь, – ответила она.

– Писем от Вальки не было?

– Нет.

– Ну и пущай.

– Ты весь дрожишь, – заботливо посмотрела Анюта на него. – Небось прозяб, а ну дай я лоб твой пощупаю, – и, беспокойно потрогав лоб его и сняв с головы косынку, вытерла ею его лицо и грудь. – Не дай Бог летом заболеть…

Вечером он вдруг бросил читать Аристотеля и, отложив его в сторону, задумался. Неожиданная мысль ошарашила его.

«Если бы у нас с Анютой был дом как дача у начальника паспортного стола, Валя вернулась бы. А так, если рассудить, что ей делать в нашей двухкомнатной хибарке, тем более удобств никаких. Нет… – вдруг решил Максим. – Надо на старости лет выбить себе квартиру. Если Анюта не заслужила, то я заслужил. Тридцать пять лет в одном и том же гараже пашу». – И в тот же день он написал два заявления на квартиру, одно на кирпичный завод, а другое в автокомбинат.

«Где быстрее проклюнется…» – решил он.

А затем вдруг тишины ему захотелось. Он закрыл окно, выключил приемник. И всяческие раздумья неожиданно перестали его беспокоить. Он, словно утративший все ощущения, был лишь телом, бездушным элементом, не значащим и ничего не представляющим ни дли себя, ни для других. Так, не раздеваясь, прямо за столом под монотонные толчки сердца он незаметно и уснул.

А рано утром, когда тополь у ворот всегда кажется синим, за ним приехали. Объяснили, что он срочно нужен как сварщик. Среди трех людей в штатском был и начальник гаража.

Он ехал в черной «Волге» на дачу к начальнику паспортного стола, а следом за ним пыхтел-кадил грузовик с его сварной аппаратурой.

– Что случилось? – спросил он у своего начальника.

– Приедешь, увидишь, – ответил тот и махнул рукой.

– Дачка у него превосходная, – попытался продолжить разговор Максим. – Век помнить буду. Прошлый раз он Аристотеля мне подарил.

Но разговор его никто не поддержал. Все сидели, точно кочеты некормленые, хмурые и злые. И Максим застенчиво улыбнулся и, зевнув, закрыл глаза. Хотелось спать. Ему удалось вздремнуть, когда они с полчаса простояли у переезда.

Максима встретили десять человек в штатском, на вид очень строгих, среди них был в парадной форме и в тех же шлепанцах на ногах начальник паспортного стола. Правда, вид у него был не боевой, лицо белое-белое, словно кто белилами его выкрасил.

Максим поздоровался с ним, как со старым другом.

– Опять, товарищ начальник, вызвали…

Но тот стоял точно манекен. А потом как закричит на Максима:

– Это ты меня, болван, заложил.

– Да как вы можете про меня так говорить… – растерялся Максим. Самолюбие в нем заговорило, он никогда и никого в своей жизни не закладывал. – Вы мне деньги предлагали, я их не взял. Ведь в тот раз мы мирно с вами разошлись…

– Суки, гады. Тебя и Лепшинова надо под пулеметный огонь. Клеветники… Под дурачков работаете.

Двое в штатском пыхтя приволокли огромный металлический ящик из нержавейки. Максим узнал его. Ему приказали быстро снять верхнюю крышку. Начальника паспортного стола отвели в сторонку. Искоса взглянув на него, Максим удивился, он вновь стал походить на куклу. Лицо белое, глаза тоже белые.

Прогрев металл, он начал вырезать крышку. Вскоре она отвалилась, и перед Максимом предстал забитый под самый верх ящик с облитыми воском пакетами. Содержимое ящика тут же было сфотографировано. Затем к нему подошли двое в штатском и, достав из карманов финки-ножи, располосовали у Максима на глазах по пакету. Воск отшелушился, фольга раздулась, и оттуда высыпались сторублевые гладенькие купюры.

– А я думал, это перевязочные пакеты, на случай войны… – растерялся Максим – ящик был забит сторублевыми пачками. Начальника паспортного стола подвели к ящику и, сфотографировав его, тут же надели наручники.

Пересчитанные деньги сложили в огромный брезентовый мешок.

От волнения у Максима даже на некоторое время пропал слух. Затем он тряхнул головой, сплюнул себе под ноги, простодушно своими небесно-чистыми глазами посмотрел на начальника паспортного стола. На его кителе, точно капли расплавленного металла, блестели медные пуговицы. Видно, драил он их с утра, собираясь на какое-то торжество. Максиму хотелось встретиться взглядом с ним. И он встретился. Начальник как-то съежился, пугливо спрятал подбородок в расстегнутый ворот кителя.

Пережитое не выходило из головы. Непонятная боль-тоска сжимала, холодила сердце. А когда он узнал, что утром арестовали Лепшинова, то совсем растерялся. Но выручили пэтэушники. Они вдруг пришли все в гараж веселые, бодрые, полные оптимизма и радости. Это их неслучайное появление тронуло его.

Втянувшись в работу, он потихоньку забылся.

Крепко пахнет, дурманит сгорающий ацетилен. И ершится, шумит горелка, сверкая жалом своим, точно кошачий глаз.

– Максим, ты не устал?.. – удивляясь сегодняшней необыкновенной его работоспособности, спрашивали шоферы.

– Нет-нет… – отвечал он.

– И чего это тебе все неймется? Ведь ты уже варишь то, что тебе на завтра и на послезавтра надо варить…

– А что поделаешь, если надо варить… – смеется Максим. И, погрозив пэтэушнику, наступившему на шланги, продолжает свое дело.

Только Максим пришел домой, и опять все началось. Плакала Анюта. Ей жалко было и Лепшинова, и начальника паспортного стола. Она считала, что сами они ни в чем не виноваты.

Максим сидел за столом в майке и молчал. Морщил лоб. Вздыхал. Совесть грызла его. Ему хотелось раскаяться. Он открыл Аристотеля. И знакомые мысли о душе теперь показались ему странными.

И, путаясь в ситуации, он все же всеми силами души пытался найти нужный для него выход.

В раскрытое окно со стороны Берестянки подул теплый, полный аромата перекипающих трав ветерок.

Вдруг какая-то необыкновенная тревога охватила Максима. Он встал, наспех оделся.

– Ты куда? – спросила его Анюта.

– В Берестянку, к матери, – и крепко сжал ее руку.

ВСТРЕЧИ НА «СКОРОЙ»

Если врач перестанет любить – остановится жизнь… (…Мне мама говорила…)

Я люблю свою работу. Почему, не знаю… Ведь в ней нет ничего особенного. Одни вызова́, вызова́, вызова́, как у нас говорят на «Скорой».

Сегодня, придя после дежурства домой, я хотел отоспаться. Но только задремал, как кто-то затарабанил в дверь. Вначале тихо, а потом все сильнее и сильнее. Рассердившись не на шутку, я кричу:

– И до каких пор вы будете так шуметь? – Затем, успокоившись, добавляю: – Моя дверь не заперта… Если вы хотите в этом убедиться, дерните ее на себя!!

И сразу кто-то дергает дверь на себя. Всмотревшись, узнаю нашего шофера со «Скорой», молоденького, вихрастого паренька с необыкновенно огромными глазами, то и дело моргающими. Их взгляд грустен. Сняв желтенькую кепку, он вздыхает.

– Меня за вами послали. От пересменки осталась куча необслуженных вызовов. Ну и главврачиха сказала, что если я вас не привезу, то она умрет…

И, переступая с ноги на ногу, он жалостливо смотрит на меня. Его запыленный «уазик» вот уже четвертые сутки пыхтит без передыха. Второй месяц идет эпидемия гриппа.

– Да ты присядь, – говорю я ему.

– Сидеть некогда, – замявшись, отвечает он. – Сами ведь знаете… машин не хватает… А врачи ждут.

Сухощавые, бледные руки его в мозолях. На ладошках кожа кое-где потрескалась, и в эти трещины въелось масло.

– Ну ладно… – вздыхаю я. – Поезжай… А ей скажи, что я сейчас прибуду.

Он уходит. А я торопливо собираюсь. Да, такая вот жизнь на «Скорой». Ведь только отдежурил – и на тебе, опять вызывают. Я выхожу на улицу и смешиваюсь с людской толпой. Ровно, безобидно струится ее говорок. Кто-то здоровается со мною. Кто-то машет мне рукою. Кто-то, остановив меня, начинает по-дружески трясти и похлопывать по плечу. С улыбкой смотрю на парня в полосатом пиджаке и на даму в белом сарафане. Откуда они? И кто они? Я не знаю. Наконец выясняется, что они вызывали меня и что я помог их ребенку. Они счастливы. Счастлив и я. Мне приходится извиниться перед ними за то, что я позабыл их, стараясь объяснить, что в последние месяцы страшно кручусь, в сутки бывает тридцать, а то и более вызовов. Наконец, попрощавшись со мною, они торопливо уходят.

Чуть левее от меня загремел трамвай. И, впрыгнув в него, я поехал.

Водитель трамвая подмигнул мне. Какой-то старик инвалид легонько толкнул меня костылем:

– Доктор, не узнаешь?

– Узнаю, – улыбаюсь я ему, хотя, конечно, ничего о нем не помню.

– Ну вот и отлично, – смеется он и, напыжившись, добавляет: – Смотрите, смотрите, как я теперь дышу…

И действительно, он вдруг так выдыхает из груди воздух, что у соседской старушки слетает с головы шляпка. Та багровеет. Я быстренько поднимаю ее шляпку и, отряхнув, вежливо подаю.

Трамвай на повороте звенит. Мне пора сходить. Инвалид что-то говорит мне. Я молча киваю ему в ответ. За окнами, с трудом сдерживая скорость, мигают две «скорые». Небось опять что-то случилось.

Я выпрыгиваю из трамвая. Разогретый асфальт под ногами дышит.

В вестибюле «Скорой», блестя очками, что-то торопливо пишет пожилой доктор. А рядом с ним две сестрички объясняют больному, как пить лекарства.

Из почти постоянно шумящего репродуктора раздаются команды-приказы готовым к выезду бригадам. Вызова́, вызова́, вызова́… Нет им конца и края. В непродолжительные паузы между ними я иногда напрягаю память, и тогда вспоминаются случаи-осколочки, наиболее дорогие и близкие мне… Почему они запомнились, трудно сказать… Может, на них учился, набирался опыта. А может, потому, что был молод и рад был любой случайности, вдруг неожиданно представшей передо мною совсем в ином виде; или, как говорится, вышедшей за границы познаний институтского учебника и самых что ни на есть современнейших лекций-конспектов…

Пятый год я работаю на «Скорой». Кроме городских вызовов, часто приходится обслуживать и пригородные деревни. И где только я не был на колесах «Скорой», и кого я только не встречал! Перед глазами океан человеческих судеб. И о каждой хочется рассказать.

Не успев переодеться, я услышал в репродукторе строгий голос, он напомнил, что и мне пора уже выезжать.

И мой мир, и мой покой вдруг тут же исчезают. Океан человеческих судеб, больше, конечно, несчастливых, предстает перед моими глазами.

Дежурство было трудным, вызов следовал за вызовом, и мне пришлось проработать, не вылезая из машины, три часа, приехал я, уставший, к одной больной. Только переступил порог ее дома, а она сразу:

– Доктор, если вы себя плохо чувствуете, улыбнитесь чуть-чуть…

Я удивленно смотрю на нее. И она с едва заметной улыбкой смотрит на меня.

Ничего не понимая, спрашиваю:

– Откуда вы это взяли?

– Позвольте, – чуть вспыхивает она. – Ведь вы сами мне сказали эту фразу, когда были у меня на вызове год назад. Помните, мне так было не по себе. Я раздражалась на каждое слово… Без причины плакала. Тосковала… А вы зашли, взяли мою руку, погладили ее и сказали: «Если вы плохо чувствуете, улыбнитесь чуть-чуть…»

– Ах да, вспоминаю, – говорю я ей уже с улыбкой, хотя все давным-давно забыл и ее и этого случая уже не помню. Но эти, теперь уже ее слова на меня подействовали. Я несколько раз улыбнулся, и действительно мне и ей полегчало.

Один раз зашел к нам на станцию больной. Худой. На плечи накинута старая шинель. Сапоги кирзовые. Весь дрожит. И глаза грустные-грустные… Кого не увидит, тут же руки протягивает и шепчет: «Братцы, братцы, помилосердствуйте…»

Стали его расспрашивать, что же с ним случилось. А он все повторяет и повторяет: «Братцы, братцы, помилосердствуйте…»

Молодые фельдшерицы фыркнули: «Ужас, надо же так напиться».

Чтобы не создавать шума, я завел его в кабинет. Налил ему чайку. И он, обхватив стакан двумя руками, по-стариковски стал жадно пить. Ворот его рубахи был расстегнут, так как верхняя пуговка была оторвана, и я видел, как ямочка над его правой ключицей то и дело двигалась.

Немного успокоившись, он начал рассказывать. У него тяжелая болезнь. Родственники, боясь заразиться – кто-то им сказал, что болезнь передается, – от него отказались. Пенсия у него была крохотная, из-за болезни он не мог работать. А в больнице, в которой он пролежал последний раз три месяца, лечащий врач заявил, я с ужасом повторяю эти слова: «Все, все, миленький, и ты, и твоя болезнь, миленький, неизлечимы, так что выписываем мы тебя, так как тебе лучше будет вне больницы умирать, – и в оправдание добавил: – Ведь больница не для таких, как ты…»

Я вздохнул, но ничего не поделаешь. Пришлось устраивать мужчину опять в больницу. Завотделением дулся на меня: «Вы в своем уме? Таких больных, как он, надо лечить на дому». Я не спорил с ним. Просил лишь об одном: продержать, пока на улице зима, больного в стационаре.

Завотделением согласился. Правда, сказал:

– Вы только сообщите родственникам, что он не умер, а здесь у меня лежит…

– А зачем сообщать? – спросил я.

– Как зачем? А вдруг он умрет?

– Ладно тебе, – сказал я и добавил: – Не беспокойся, мы теперь его родственники.

И мы взяли шефство над больным. Наши санитарки ухаживали за ним, стирали его белье. Врачи привозили ему из дома еду. Один из водителей, у которого жена работала на ферме, почти каждое утро снабжал его парным молоком. И все мы сочувствовали ему, ты, мол, духом, отец, не падай, крепись. А потом, смеясь, шутили:

– Смерть нашу «Скорую» боится, мы ее как зайца в поле… бах-бах… и поминай как звали…

Почувствовав нашу заботу, он повеселел.

А к весне оказалось, что опухоль была доброкачественной. Узнав об этом, объявились и родственники, а тут еще вышли льготы участникам войны. А наш больной воевал.

Он не забыл нас. В знак благодарности работает на нашей «Скорой» сторожем.

– Если бы не «Скорая», – часто говорит он посетителям, – давным-давно был бы я на другом побережье…

Устроили мы раз встречу со старейшими работниками «Скорой». Пришел и фельдшер Цветков. Старичок крепкий. Ему за восемьдесят, а он летом занимается бегом, а зимой спокойно купается в проруби.

Иногда он приходил к нам на поддежурства. И хотя уже был подслеповат, уколы и перевязки делал мастерски. Ну а вывихи лучше его в городе, наверное, никто не вправлял. Часто, и даже можно сказать, очень часто, сам главный травматолог обращался к нему.

После его выступления начали мы задавать вопросы.

Спрашивает его доктор:

– Расскажите, пожалуйста, о дореволюционном транспорте.