Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

У рабочих гаража почти у всех клички, есть Френчик, Становой, Бугор, а Юшку, например, зовут Сметаной, потому что волосы у него белые-белые как снег.

Слесарь, откашлявшись, бегло осмотрев всех, поежился. Кепка у него свалилась. Взгляд растекающийся, холодный. Губы сжаты. Всегда он такой, когда от души выскажется.

– Правильно отец сказал, – оживившись, зашумели пэтэушники. – Мы тоже за создание инкубаторов, где будут содержать молодежь впроголодь и, если надо, давать пинков, плюс труд по двадцать часов, без девок…

Пэтэушники засмеялись, и вместо прежнего страха на их лицах засветилась радость.

– Ну, батя, ты и развеселил. Тебе дай власть, ты мигом всю молодежь укокошишь. – И, увидев вылазившего из ямы Ваську, закричали: – В инкубатор тебя, Васька, слесарь Дюма отправляет, чтобы на голодном пайке откобелился… Эх, времена, то ли еще будет. А если будешь выступать, тебя там ремнем будут стегать. И душа у тебя там не какая-нибудь дикая будет, а сознательная, как у вола…

– Дураки. Вам бы такое, как мне! – крикнул на них Васька. И, сняв прилипшую к телу рубашку, стал выкручивать из нее солярку. Зеленовато-синяя жидкость была вонючей и жирной. Пропала Васькина одежонка, кранты и ей и туфлям фирмы «Адидас», которые он у одного преподавателя-фарцовщика купил за восемьдесят мамкиных рэ. Дышал Васька торопливо, жадно, видно, от страха все никак не мог отдышаться. Лицо заострилось. Испуг не уходил из глаз. Взгляд нервный, стреляный. Юшка принес ему робу:

– Тебе подойдет…

– Спасибо, – поблагодарил его Васька и, надев ее, стал простым, как и все рабочие. Сильно, оказывается, может менять человека роба. Не зря, видно, говорят, что в рабочей одежде сосредоточен центр мироздания.

Слесарь Дюма, подойдя к Ваське, похлопал его по плечу:

– Парень ты славный. А рабочей одеждой никогда не брезгуй, она не только кормит, она еще и воспитывает. Понял?

– Понял, – вздохнул Васька и осмотрелся. Максим Максимыч молча менял шланги. Шоферы разошлись. Один Юшка вместе с пэтэушниками стоял у рамы, которую Васька изуродовал своей яйцевой методой. Известно, кого выискивал глазами Васька, Светку. Но ее нигде не было. Убежала, видно, от такого позора.

– Да что я, злодей, – тихо, с обидой прошептал он. – Ведь всякое в жизни бывает, – и вздохнул. – Ладно, размежеванье, так размежеванье. Сама ушла. – И, застегнув на все пуговицы робу и затянув в поясе тяжелые брезентовые брюки, пошел помогать сварному.

Максим принес откуда-то новый резак и вместе с Васькой прикрепил к нему двойными хомутиками кислородный и ацетиленовый шланги.

– Если не знаешь, всегда спрашивай, – проговорил Максимыч. – Я думал, ты мастак, а ты, оказывается, элементарных вещей не знаешь: работать резаком такая чепуха, козла научи, и он будет без труда это делать. Варить – это другое дело. Здесь, кроме рук, глаза и ум прикладываются.

Васька молчит. Да и что ему говорить, если виноват.

– Ладно, забудем старое, – проверив работу резака, говорит Максимыч и опять ведет Ваську к раме. И вновь окружили их пэтэушники. Как и прежде, беззаботно и фыркая. Однако как только начал Максимыч нежно и очень аккуратно резать металл, напряглись, приутихли.

– Ишь сварной как лихо режет, точно клюкву ест, – весело сказал Юшка и, закурив, затянулся глубоко, удовлетворенно.

Через полчаса, а то и меньше Максим сделает ему раму. Маляр по кличке Френчик (его прозвали так потому, что он любит ходить на работу в гимнастерке) закрасит шов и, чуточку дав просохнуть краске, звонко крикнет Юшке:

– Выезжай.

Наконец вырезан проржавленный, пришедший в негодность металл, и на его место подогнана латка. Васька прижимает латку к раме длинными щипцами. Максим сменил резак на горелку. Чуть-чуть прихватил по краям латочку. Доволен, что все пошло хорошо; между пэтэушниками и шоферами опять перемирие, они шутят, улыбаются и почти не обращают на Максимыча внимания. Знают, сварной не подведет. Рама может лопнуть в другом месте, но на месте шва никогда.

Прислушиваясь к дыханию Максимыча, Юшка спрашивает:

– Воды принести?

– Принеси, – и, оттопырив губы, тот задумывается. Затем, отложив горелку в сторону, идет к электросварочному аппарату, берет самые толстые электроды и, сменив очки на забрало, мелом отчерчивает в раме места, где нужно как следует прихватить и проварить. Васька копошится рядом. Стремится запомнить действия сварного. С заботливостью и старанием помогает Максимычу подсоединить кабель и вставить клыкастой барыне в рот электрод; клыкастой барыней Максимыч называет рукоятку-держак электросварки.

– Давай массу, – кричит он Ваське и показывает на оголенный провод с огромным блестящим крючком на конце. Тот послушно тащит его.

– Прицепляй к хвосту рамы.

Васька быстро прикрепляет его. Юшка по приказу сварного включает рубильник.

– Ну а теперь проверим разряд… – и Максим электродом прикасается к раме. Горячие, белые искры пугливо разлетелись по сторонам.

– Порядок, – отложив в сторону клыкастую барыню, Максим, сняв рукавицы и приподняв забрало, принимает из Юшкиных рук ковш с водой. Он пьет ее жадно, словно нет ничего вкуснее на свете воды. Вода булькает в горле. И в такт ей шумливо хрипят легкие. Капли с подбородка падают на зеленую промасленную робу. Мазутные, потные руки крепко обняли ковш, кажется, что они вот-вот его продавят, и тогда вода потечет по пальцам, остужая их и облагораживая. Глаза полуприкрыты, они почти не смотрят на белый свет. Как приятно разлакомиться во время жаркой работы! Ковш трехлитровый, его сам же сварной когда-то из нержавейки сварил. Всю воду Максим не выпивает. Передает ковш покорно стоящему рядом с ним Ваське.

– Остудись, сынок. Сварная работа дело жаркое, без воды никак не обойтись.

– Студись, студись, не стесняйся, – подбадривает Ваську Юшка. – Если не хватит, я еще тебе воды принесу.

Юшка заинтересован в сварном деле. Чем быстрее Максимыч сделает раму, тем раньше он съедет с ямы, а до вечера еще целых шесть часов, и он успеет перевезти с карьера на завод плановый объем глины. И тогда ему и ремонтные заплатят, и рабочий день поставят. Юшкин сменщик болеет. Так что машина в полном его распоряжении.

Васька дрожащей рукой взял ковш. Лучисто сверкнув, зашевелилась вода.

– Можно до дна? – тихо спросил он.

– Не до дна, а дочиста, – засмеялся Юшка. – Пей, пей, тебе говорят.

И Васька, промычав что-то, одним махом осушил ковш. Причмокнув капли-остатки, облизал губы, жажда приутихла. Отдав Юшке ковш, вытер холодный пот со лба. Отрезвили его сегодняшние события. Прежнее тупое чванство, на которое раньше он в силу своего максимализма любил делать ставку, вдруг безвозвратно сгинуло.

– Честно сказать, нам с тобой повезло, – очень тихо сказал ему Максимыч.

Видимо, горящие шланги тоже не выходили из его головы.

– Ладно, начнем помаленьку. Обживайся рядом со мной и все запоминай… – и притронулся электродом к прочерченному мелом месту. Появился гул, затем треск, напоминающий ломку льда. Сноп крупных искр окружил электрод. Похрустывая, они разлетались по сторонам. Стык между рамой и латкой заливался бледно-голубым электродным металлом. Ваське пришлось надеть рукавицы, искры больно покалывали руки. Проварив примерно на два сантиметра металл, он просил Ваську постучать по шву. Тот стучал что есть силы, но шов уже был свой, родной, он не трескался и не отставал.

– Каково! – раскрасневшись, кричал Юшка, изредка посматривая на шов; он быстро отворачивался, боясь вредного для глаз электросварочного света. Повернулись спиной и пэтэушники. Стоят, между собой тихо переговариваясь, и жадно, с досадой курят. Надоела им эта практика, на волю охота.

– Ветерок кентовый… – потирает руки долговязый пэтэушник, нюхнув в удовольствии воздух. – Славно сегодня накопытимся. Сегодня металл-рок, выдаст ансамбль кирпичников «Топ-топ». Песенка «Не свернуть мне скулу кирпичом», закачаешься, суперкайфбалдеж, а начинается она так… – И долговязый, взяв кувалду, начал колотить ею по тискам. – Первая часть называется «Хреновое утро».

– Эй, хреновое утро, кончай грохотать, – заорал Юшка. – Без тебя тут всякого грохота хватает.

Пэтэушники, оторопело глянув на Юшку, иронично хмыкнули, мол, что ты, Юшка, в жизни понимаешь, день и ночь свою глину возишь, белого света не видишь. Но тут же, вновь отвернувшись, закрыли глаза, уж больно едуче пылает электросварка. Долговязый бросил колотить. Отшвырнул кувалду, рукой пихнул тиски, прохрипел:

– Всегда вот так вот было и будет. Они нас не поймут. Работяги, они хоть и благодетели, а после работы, вместо того чтобы рок послушать, голову на подушку и в отруб. Туман у них в голове, привыкли всю жизнь внагиб. Думают, что с их золотыми руками пропустят на райскую гору. Скоро компьютеризация вышибет все эти руки. Через год или два распустят весь этот гараж. Будет здесь компьютер сам и гайки крутить, и воду носить, и мести.

Максим все эти речи слышит, но молчит. Подходит долговязый и к Ваське.

– А тебя я поздравляю с крещением, – и, не сдержавшись, смешно хмыкает и уходит. Васька смотрит ему вослед. Руки у него болят, ноги ноют, в спине ломит. Только сейчас он ощутил адскую усталость. Да и пот его загрыз. Никогда он еще в своей жизни так не потел. Роба плотная, брезентовая, и как только сварщики в ней работают, хуже чем в парной. Ваське хочется повалиться на землю и спокойно лежать час, два, три, сил набираться, отдыхать.

Максим снял забрало. Расстегнув на груди робу, вышел на свежий воздух подышать. Смотрел на небо, на облака, и загадочен был его взгляд. О чем он думал? Трудно сказать. Может, о компьютере, который скоро заменит его. Кто-то позвал его поиграть в домино. Он отказался. Подошли пэтэушники.

– Бать, ну что, по домам?

– Если все уяснили, то свободны…

Пэтэушники взяли сумки, которые были свалены в углу гаража. К Максиму подошел долговязый:

– Батя, если можно, доверь мне завтра резак. Я умею, я из деревенских.

– Тебе же сказали, завтра поломок не будет, – одернул его Васька. И тот притих.

Сегодня Васька пойдет в общагу в робе. И если раньше, всего несколько минут назад, он стеснялся этой одежды, то теперь готов был идти в ней хоть куда.

Не успели ребята выйти из гаража, как пугающе заурчал, заревел Юшкин КамАЗ. Кузов, опустившись, занял свое место на раме. Выпрыгнув из кабины, Юшка осмотрел, легонько простучал раму и, убедившись, что все в порядке, включил заднюю скорость, для верности поддал газку, посигналил и тихонечко выехал из гаража на открытую площадку. Высунув голову из кабины, Юшка помахал Максимычу.

– Все в порядке. Пикирую на глину. – И, как опытный водила, рванул с места лихо, юрко лавируя между приехавшими на обед машинами. Пэтэушники попрощались с Максимычем. Некоторые для солидности, когда жали ему руку, сосали папироски и отрепетированно кхекали и кашляли, точно бывалые старички. Неизвестно откуда выскочил с гаечным ключом Дюма:

– Эй вы, братва, – жестко проскрежетал он. – Культурничать культурничайте, но и про работу не забывайте. Иначе я вам попу нашлепаю.

И вновь, как и прежде, беззаботный смех охватил пэтэушников.

– Ах ты, папа, алабама, запудрил ты нас всех. Нашел где трепаться… Тебе надо, ты и работай… А мы ученики, нам бабки за работу не платят. Нас учить вы должны, в люди выводить. Усек? – И ребята вместе с Васькой пошагали к воротам.

Дюме больше нечего было говорить. Да и если бы он что сказал, его не услышали бы. И тогда он зло скосил глаза на Максима.

– Ты, Максим, душу твою… Жалеешь их… Таких прокурвенышей только рабский труд может перевоспитать. Им блокаду надо объявить, вот тогда они узнают, как на стариков языки точить.

– Да ладно, будет тебе, – успокоил его Максим. – Они молодые, все у них впереди. Вон смотри, смотри, девчушка появилась, а Васька думал, что не придет… – и улыбнулся.

Светка подбежала к Ваське.

Он молча благодарно обнял ее. И, прижав к себе, так и шел, не отпуская ее и не обращая внимания на ее нежный лепет.

Под вечер приехавший с управленческой планерки начальник, узнав о происшествии, отругал Максима.

– Тебе что, жить надоело, тебе что, свет белый опостылел? Еще не хватало мне забот хоронить тебя. Чухраков этих, интеллигентиков хреновых, чтобы больше и близко к сварке не подпускал. Из-за них же в каторгу пойдешь. Понял?

– Понял, – оцепенело, погруженный в какие-то свои мысли, ответил Максим. Ему не нравился начальник. Очень груб он бывает: не зря его, видно, прозвали словесным душегубом.

Дюма тут как тут.

– Товарищ командир. Я передавил бы их… всех. Им слово, а они тебе сто. Мол, учи их, то да се. Курят как сапожники, одну за одной, кто им только деньги дает… Короче, товарищ начальник, предлагаю послать их на разгрузку кирпичей. Посмотрим, как они в горячем цеху запиликают. Бабы наши там работают, а они чем хуже, растуды их туды… – и, разрядившись, Дюма подобрел, приятно стал всем улыбаться.

– Ты чего лезешь? – тихо спросил его Максим, когда ушел начальник. – Тебя, что ли, спрашивают? Злость на мне срываешь… Не по-мужски… Я всегда тебя человеком считал, а ты…

Но Дюма не слушал его. Он все никак не мог успокоиться. Перед его глазами стоял испачканный соляркой перепуганный пэтэушник.

Максимов дом находится в километре от гаража. Если стоять лицом к крыльцу, то слева будет проходить узенькая шоссейная дорога, а справа, метрах в ста, железнодорожное полотно. Поселок Устянка, в котором родился и проживает по настоящее время Максим, за последние годы прилично разросся. Построено два новых завода, кроме глиняного, открыт и песчаный карьер. Выстроен новый Дом культуры. Почти напротив профтехучилища второй год существует лесхоз-техникум: леса вокруг Устянки густые. Сохранилась и деревенька, из которой, можно сказать, родилась и разрослась Устянка, называется она Берестянкой. Вместо ста домиков сейчас в ней – десять: чистые, светлые, добротно ухоженные. Так что не умерла пока Берестянка, хоть и крохотулечка, и народа в ней чуть-чуть, но она живет.

Кроме почты, в Устянке есть сберегательная касса, парикмахерская, сапожная мастерская, прокат, часовая мастерская, сельпо, заготпалатка, да и всех бытовых и вспомогательных служб, наверное, и не перечислить. Заботятся поссоветовские депутаты о народе, не спят.

Дом Максиму построил отец еще до войны, и ничего, стоит он удачно, фундамент не проседает, крыша не течет, стены хотя и деревянные, но не дряхлеют и не рушатся, потому что просмолены они. Живет Максим Максимыч Носов не один, а с женой Анютой, которой до пенсии осталось два года. Работает она рядом с Максимом, на кирпичном заводе уборщицей. Раньше, надеясь получить квартиру, начала она было работать обжигальщицей в горячем цеху, да через год от тяжелой работы давление у нее так поднялось, что заработала она гипертоническую болезнь, а вместе с ней и третью группу инвалидности. Квартиру ей никто так и не дал, да и кто даст уборщице квартиру, тем более инвалидке третьей группы, которая сегодня работает, а завтра нет. Анюте так хотелось пожить в квартире, чтобы и газ, и горячая вода, и ванная были в доме. Но, знать, не судьба. Да и Максим, как назло, ненавидит квартиры, любит жить в собственном доме. «В своем доме посвободнее… – успокаивает он ее. – А смерть наступит, помирать не все ли равно где». И под воздействием его уговоров Анюта перестала тосковать о квартире.

У Носовых, а точнее у дедушки и бабушки Носовых, есть двое внуков от единственной дочери Вали. Валя почему-то родную землю невзлюбила, как только окончила ПТУ, так сразу же улетела на Север за длинным рублем. Там три раза выходила замуж. Два раза неудачно. На третий повезло. Новый муж на десять лет старше, крепко любит и ее, и чужих ему детей. Первые два мужа спились, деньги на Севере раньше вообще сумасшедшие были, вот от скуки, от тоски, а кто и вообще неизвестно от чего, теряли в водке и совесть, и разум. Работать крановщицей Валя давным-давно бросила; очень много она профессий поменяла, чего греха таить, и все ей они не нравились. Зато торгашкой быть ох как понравилось. И на людях, и домой всегда в сумочке что-нибудь принесешь.

Максим в последнее время перестал уважать Вальку. Как так можно, свой родной край променять на глухомань-чужбину. Ну, ладно бы год, два побыла, денег подзаработала и обратно к отцу, матери. А то ведь на всю жизнь умотала.

«Жадность к деньгам у ней, что ли? Дура Валька, ох и дура, – часто вздыхает Максим. – Был бы сын, он бы так не сделал…»

Тихо, мирно живут Носовы. День работают, вечерами разговаривают. Каждый говорит о своем, больше, конечно, о работе да о людях, с которыми приходится сталкиваться.

Поднявшись на горку и прислонившись к первому попавшемуся дереву, Максим любит подолгу смотреть в сторону Берестянки. Даже отсюда, издалека, она видна как на ладони. Чуть левее от жилых домов отыскивает взгляд его пустырь-кладбище. Там, на диком пустыре-кладбище, его мать похоронена. Вот он уже видит знакомую голубенькую ограду, сам ведь ее варил, и крест тоже сварной, краской-серебрянкой покрашенный.

– Мамка, я тута, – вдруг произносит он. – Все чин чинарем, с Анютой живу, вот только Валька к нам не ездит. А завтра я обязательно приду… – И торопливо начал спускаться с горки. Затем шел по краю шоссе, прижимая правую руку к груди. Звенели в воздухе воробьи. Но он не слушал их. И липла к туфлям придорожная, голодная, не в меру цветастая полынь. Но он не замечал ее. Последнее время подолгу находясь в гараже, он отвык от природы.

Домой пришел усталый, дерганый.

– Что с тобой? – спросила Анюта.

– Да так… – отмахнулся он и спросил: – Писем от Вальки не было?

– Нет, – ответила та и пошла на кухню собирать на стол.

Он надел чистую рубашку, холстяные брюки. Затем умылся. Обтершись полотенцем, посмотрел на себя в зеркало.

Ишь, как устал. Да еще, как назло, не пообедал. Вот глаза и блестят, морда бычится. И усмехнувшись, растер полотенцем скуластые щеки, они тут же покрылись красным румянцем. Так лучше, а то Анюта подумает, что на работе обидели.

Он ел жадно, тем самым вызывал приятную улыбку у жены. Когда наелся, спросил:

– Как Лепшинов?

– По-прежнему, командует, – ответила жена и усмехнулась. – А что с ним сделается? Он ведь не в горячем цеху, а в кабинетике…

– Да я не об этом. Меня не спрашивал?..

– Нет… Сегодня утром появился, и больше его не видели…

Вздохнув, приутих. Тоскливо посмотрел в окно. Темноты еще не было. Бестолково металась листва на деревьях. И цветы не вровень качали своими пышными, таинственно-темными головками.

– Ты что, болен? – тихо спросила жена.

– Да нет, чуточку приустал, – ответил он и, встав, сосредоточенно стал рассматривать недовязанный теплый свитер, лежащий на Анютиных коленях. Она мастерица вязать. Знает, что зимой в гараже холодно, вот заранее и беспокоится о Максиме.

– Смачно вяжешь, – похвалил он ее. – Одним словом, молодец, – и обнял ее.

Спал крепко, вольно разбросав по сторонам руки. Губы во сне изредка двигались, и он часто улыбался.

Кроме работы в гараже, Максим совмещает полставки на кирпичном заводе. Работы там мало. Цеха старые, металлические балки в них вечные. Полозья-планки, на которых держится транспортер, ломаются редко. Народ на кирпичном безвольный. Нет, не в силу характера, а в силу судьбы. Потому что он не просто рабочая сила, а лимитная рабочая сила. Из разных краев, бросив свою родину, приехали люди в Подмосковье искать счастье. Чтобы получить прописку, нужно отпахать три года, а чтобы квартиру – пять. Поэтому спорить с начальством невыгодно, а скандалить тем более. Рабочие дни не пропускают. Многие с температурой и давлением трудятся, стараются выслужиться. Если директор завода Лепшинов к кому-нибудь проявит симпатию, то прописку можно будет сделать и через полгода. Но это исключительные случаи.

А сколько уехало лимитчиков обратно. Чем-то не понравился человек директору, и через три года, когда подойдет время прописки, разведет директор руками и скажет:

– Рад бы я тебя, дорогой, прописать, но только там, наверху…

И, вспыхнув, выругается рабочий прямо тут же, в кабинете у директора.

– Но вы же, когда брали, горы обещали. А теперь вдруг валите с ног. У меня детишки. За скудные рубли три года я в горячем цеху вкалывал, думал, не обманете, а вы… Одним прописку дали, а другим нет…

Кто придумал этот лимит и лимитных рабочих? Кто их яркими призывами-объявлениями на станциях и в госучреждениях сорвал с родных мест, обещая рай под Москвой и другие блага? Да и зачем, к чему эта лимита, если своих местных работяг хватает. А все потому, что лимита народ покорный, они план никогда не завалят.

И вот, зная, что на заводе в основном лимита пашет, директор завода Лепшинов хамит, за людей их не считает. Хорошо, что хоть о таких вот обиженных судьбой работягах, не получивших прописки, вовремя побеспокоится секретарша директора Расщупкина Катя. Придет к тоскующему работяге вечером в общагу, успокоит его, посочувствует, а потом как будто невзначай скажет:

– Я бы на твоем месте сунула б…

– А как это сделать? – обрадуется Катькиной идее работяга. – Я ведь, сама знаешь, из верхотуры никого не знаю.

Она вновь его успокоит, посочувствует:

– Ох, Господи, и что бы вы без меня делали… – А затем, прикрыв глаза ладошкой и наклонив лицо вниз, чужеватым голосом произнесет: – Короче, надо тебе срочно в один конверт положить три сома, а в другой паспорта.

Три сома обозначает три тысячи. Откуда они у него, ведь заработок сущий пустяк. На кирпичном заводе лимиту на самую низкооплачиваемую работу посылают, туда, куда местных не загонишь. Они, мол, сознательные, а лимите, родину свою бросившей, все равно где и как ишачить; цель жизни у них – это расчет, закрепиться там, где слаще жизнь. Смешно, конечно, так рассуждать, ибо мотивы приезда у лимитчиков всякие бывают: у кого-то родители раньше здесь, в Подмосковье, жили, другим нравится и подходит климат. Да и родину лимитчик разве меняет, человек просто взял и приехал не баклуши бить, а трудиться. Заново прописавшись и получив квартиру, он будет и впредь трудиться.

Катя, не отнимая ладошки от глаз, ждет ответа.

– Катька, да ты что, осатанела, душу твою…

На что та с необыкновенной гордостью и достоинством скажет:

– Дело твое. И учти, меня здесь винить нечего. Я всего лишь проводник тепла. Не я эту таксу придумала, не мне ее и снижать. Мое дело предлагать. Короче, да или нет?

– Проводник тепла, да какой же ты проводник, – взорвется он. – Я изождался, я чуть не сдох в этом горячем цеху. А они, мозгляки, кроме рук, кровь мою требуют.

– Дело твое… – повторяет Катька. – Короче, даю тебе на размышление неделю. Надумаешь, приходи. В случае чего к геологам уходи. Им с этого года тоже лимит открывают.

– И что же, мне также три года у них, а потом…

Катька уходит.

– Тихий ужас, – бормочет он, обхватив голову. Из-за перегородки выходит с детьми жена. И если бы была его воля, подошел бы он сейчас к окну и, разбив его, завыл, точно шакал. Нет мочи от тоски и горя. Разбита душа, растоптана. Совесть изгажена и опорочена. Лимита. Страшное слово. Кто его придумал? Ничего не понимая, протягивает ребенок ладошки и смеется, не замечая, что мать плачет. На другой день работяга, не задумываясь, занимает деньги у кого попало и относит два конверта Кате, в одном три «сома», в другом паспорта. Через недельку Катя, все так же хитро улыбаясь, принесет ему паспорта, в которых будет яркой черной тушью сделана штемпель-отметка о постоянной прописке.

Когда лимита говорит Максимычу о том, что Катька вместе с директором Лепшиновым обирает их, он не верит. Директор человек культурный. Третий год работает, а уже почет завоевал. Скромный, тихий.

Лепшинову сорок лет, сам он родом из Сибири, на подмосковный кирпичный завод попал по протекции. И если честно, по-простецки рассудить, то он сам тот же лимитчик, но о начальстве не принято так говорить. Максим руководителей уважает.

Один раз Лепшинов попросил его:

– Максимыч, сваргань мне гаражик.

На что Максимыч тут же с ходу:

– Слушаюсь.

– А сколько возьмешь? – чистосердечно спросил директор.

– А металл чей?

– Ну, это не твоя забота, – успокоил его Лепшинов. – Твое дело стены, крышу поставить.

– Ничего не надо, – сказал Максим. – Мне после работы все равно делать нечего, а в ацетилене и кислороде, я думаю, ваш завод не откажет.

– В чем дело? – успокоил его директор.

Две недели с пяти часов и до поздней ночи варил Максим директору гараж. И сварил на славу. Увидев его произведение, директор просиял.

– Не зря говорила мне Катька, что ты любитель администрацию уважать.

– За этот гараж, товарищ директор, – не скрывая восторга, сказал Максим, – южане десять тысяч отвалят.

Директор обнял его:

– Спасибо, дружище. Если когда срочно я тебе буду нужен, всегда заходи, – и, встрепенувшись, вдруг спросил Максима: – Случайно тебе прописка не нужна?

– Нет. Я здешний, из Берестянки.-У меня там даже мать похоронена.

Так вот неожиданно близко познакомился Максим с директором.

Кирпичный завод построен еще до войны. Корпуса его старые, низкие. Территория захламлена и не огорожена. Вместо ворот у проходной стоят две старомодные лепные колонны. Подъездные дороги завалены кирпичом, их никто не расчищает и не убирает. Так что можно сказать, что заводская земля метров на пять пропитана кирпичом. Однако вся эта невзрачность и непричесанность территории компенсируется постоянно дымящими заводскими трубами. Завод работает, не переставая, день и ночь.

За все существование завода директором из местных никто никогда не назначался. Все иногородцы, так сказать, вызывные-привозные. Местного ставить главку невыгодно. Он все грешные заводские дела знает, да еще, не дай Бог, критиканство у него разовьется. Кирпичик ведь нужен не только государственным организациям, но и особой категории частных лиц. Исходя из этих, а может, даже и из каких-то других никому не ведомых соображений, главк постоянно соблюдал преемственность и назначал на Устянский кирпичный завод только иногородних директоров. Они, как и всякая лимита, очень покорные, что им прикажут сверху, то они и делают. Наверное, таким был и Лепшинов. За три года он стал близким другом двух замминистров, четырех академиков, а сколько визиток у него было от всяких высокопоставленных и выдающихся личностей, даже трудно себе представить. Он всех их без всякой очереди кирпичом обеспечил. Некоторые платили за кирпич, а некоторые брали просто так, бесплатно.

Самым же близким и верным другом директора считался начальник районного паспортного стола. Их объединяло все: начиная с оформления прописки лимитчикам и кончая тайным вывозом кирпича и продажей его налево. Начальник паспортного стола параллельно состоял в руководстве добровольного общества автолюбителей. Если у человека есть машина, человеку нужен гараж. А чтобы гараж построить, нужен кирпич. А где его взять?

И здесь уж начальник паспортного стола не терялся. Гаражики с его легкой руки росли не по дням, а по часам. Порой еще не все дома в районе достроены, а гаражи уже стоят.

Кирпич тайным беспрерывным потоком уходил на гаражные и дачные нужды. И ОБХСС, и районная прокуратура, да что там районная, областная ничего не могла поделать, потому что сами они себе выстроили дворцы-дачи и гаражи из устянского «левого» кирпича.

У директора кирпичного завода дача маленькая. Ему некогда заниматься собой, он занимался людьми. Зато дача у начальника паспортного стола закачаешься. Максима два раза приглашали на эту дачу. Два раза везли его на черной директорской «Волге». А следом пыхтел заводской грузовик со сварной аппаратурой и с баллонами кислорода и ацетилена.

Огромный, выкрашенный в зеленый цвет забор по особому сигналу Лепшинова раздвинулся и заглотнул «Волгу» вместе с грузовиком. Территория дачи удивила Максима, но еще более удивил особняк. Он был трехэтажный.

Начальник паспортного стола встретил Максима вежливо, руку подал, раскланялся.

– Слышал о вас очень много хорошего. Говорят, металл вяжете узлами, любо смотреть…

Максим поежился:

– Сварка – мой хлеб.

Ответ сварного понравился начальнику. Он поблагодарил директора кирпичного завода, который стоял рядом.

– С ним все ясно. Так что я отпускаю вас.

Директор уехал. Максим остался с начальником.

– Что вам варить? – спросил Максим.

– Да так, чепуха, – улыбнулся тот и тут Же строго добавил: – Учти, я арендую тебя на два дня. Сегодня ты в подвале петли к металлическим дверям приваришь да входную лесенку кое-где прихватишь, а завтра ящик-контейнер из нержавейки заваришь. Я тебя не обижу…

Обойдя дачу, они подошли к сараю. Начальник открыл дверь, и, попав в сарай, они начали спускаться в глубокий подвал. Металлическая лесенка скрипела. Начальник показал Максиму, где и как надо проварить ступеньки. Затем, пройдя зацементированную и ярко освещенную нишу, они попали в огромную комнату, у входа в которую лежала металлическая дверь. Пол был зацементирован. Потолок и стены комнаты были из трехметровых бетонных плит. В комнате были газовая плита, отопление, три дивана и прочие вещи, необходимые для длительного пребывания.

– Что это у вас? – в удивлении спросил Максим.

– Да так, отдельная комнатенка, – ответил начальник. – Сын ее шутя называет бомбоубежищем. Понравилось ему здесь отдыхать, вот и пришлось временно оборудовать.

Максим немного опешил. Всякие частные стройки перевидал он за свою жизнь. Но чтобы у людей были личные бомбоубежища, впервые встречал.

– Дорожка в рай, так сказать, – мягко улыбаясь, добавил начальник. – Война может незаметно нагрянуть. Вот сыночек и беспокоится. Шутник он. Если сегодня приедет, я тебя с ним познакомлю.

Бункер у входа выкрашен кое-как и поэтому выглядит по-монастырски серо. Однако толщина стен и мощь железобетонных перекрытий удивляла и впечатляла. Подойдя к телефону, начальник кому-то позвонил, чтобы в бункер срочно спустили сварную аппаратуру. Не прошло и пяти минут, как обитая кожей дверь, находящаяся чуть левее от входа в бункер, приоткрылась и двое рабочих на грузовой тележке вкатили сварное оборудование. Оставив тележку, они молча ушли.

Только сейчас Максим заметил, что начальник был в шлепанцах. В остальном же вид его был парадным, китель сиял, блестел пуговицами. Начальник роста маленького, Максиму по плечо. Но выглядит очень солидно. Толстенький, с широкой шеей и мощнейшим коротко остриженным рубцевато-бугристым затылком. Зубы золотые. Когда открывается рот, то блеск их сочетается с блеском звездочек на погонах.

– Простудитесь, – указал Максим на шлепанцы.

– Совершенно верно, – согласился тот и, тут же быстро, со знанием дела разъяснив ему, где, что и как надо варить, исчез в нише-проеме.

Оставшись один, Максим налаживает аппаратуру. Подключив баллоны, проверяет горелку и, проверив ее, начинает варить. Под землей металл варился легко. Дверные петли литые, сделаны из чистого металла. Чуть капнул на них, и они тут же прихватываются. Сварной работы здесь на полдня. Когда он приварит петли, двери ему одному не поднять. Придется звать рабочих.